Текст книги "Тебя одну (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)
18
Вся Шмидт – гребаный миф,
в котором мне уготована мучительная смерть.
© Дмитрий Фильфиневич
Люцифер, чудовище, варвар… Кто я там еще у нее?
Да, падший. Да, черт возьми, сатана. Но и она ни хрена не святая. Тот еще бес в юбке! Если я громил города, то Фиалка, в угоду своим страстям, играла хитрее и жестче, разрушая меня.
Неделю наблюдал, прежде чем укрепился в понимании: все ее прогибы по договору – гребаный троянский конь. Набитая осколками махина заряжена, чтобы вновь разнести меня в пыль. И все, конечно, из-за беременности Беллы. Если бы не пузо, Шмидт бы в мою сторону даже не плюнула – логика в два хода. Именно ребенок вскрыл в ней ящик Пандоры.
И нет, на связи не моя чеканутая ипохондрическая мнительность.
Взять хотя бы сегодняшний выход… Сука, до спазма в горле.
На кой хуй так вырядилась? Приказа-то я не давал. А Шмидт вдруг сама, по своей воле. С добром? Не верю я в такие сказки.
Мать вашу… Одних воспоминаний достаточно, чтобы словить ебаный нервный тик.
Расчехлять вискарь рисково. Глушу шампунь в надежде, что вставит как надо. Трезвым к ней переть – не вариант.
Глоток. Перед глазами снова искры золота и все подсвеченное.
Сука, было куда проще, когда Шмидт маскировалась и держала свою чертову красоту за семью печатями. Тогда хоть и вырывало почву из-под ног, но не так резко – было время сгруппироваться перед падением. Сейчас же, когда лупит прямо в голову, ноги моментально складываются. Рассчитывать на мягкую посадку при таком сценарии – утопия. До сих пор в голове звенит.
Коня зафиксировал, да. С этим все четко. Возврат? Даже не рассматривал.
Режим самурая мигает зеленым. Живем-то не один раз.
Труба зовет. На авось, и в бой. Соскользнув с барного стула, тащусь наверх. Тащусь, может, и не особо резво, но без тормозов. Только у двери в спальню беру паузу.
Не склоняя головы, выдаю короткую молитву на фарт.
Что за веру я исповедую? В этом вопросе давно потерян. Ныне внутри гребаный Рагнарек – огонь, хаос и разруха. Еще секунда, и я взлечу на воздух.
Так что без адресата: услышьте, хоть кто-нибудь.
Вхожу в спальню, выкатывая решительность, которой в реале херов мизер, и, предусмотрительно ограничивая зону боевых действий, плотно притягиваю за собой дверь.
Шмидт у окна.
И на ней не то чтобы нет чертового платья… На ней вообще нихуя нет.
Все по плану. В рамках договора.
Но, сука…
Дыхание перехватывает. Отвешиваю челюсть, чтобы поступило хоть что-то – рот и глотку сушит. Краснею, как никчемный салага. И дело, конечно, не в скульптурной красоте прямой спины. Причина конфликта расположена ниже.
Разлом психики.
Незаметно, но, блядь, неотвратимо начинаю заикаться в собственных мыслях.
Последняя неделя… Эта безумная неделя… Жить с Фиалкой… Мать вашу, спать под одной крышей и не дожимать до исчерпывающих выполнений обязательств было каторгой. А я, напомню, в курсах, с чем сравниваю.
Но только сейчас, застыв перед исполнением приговора, осмеливаюсь поинтересоваться: че на этот раз значится в моем обвинительном?
Ответа, что прискорбно, не получаю.
Замешкавшись еще на мгновение, пересчитываю врагов – от первой до единственной.
Состоящая из моих бронированных нервов группа захвата рвется в наступление. Даю отмашку на продвижение.
Шаг, второй, третий… И Шмидт поворачивается.
Ебать, меня перетряхивает. Три поколения апдейтов на ходу вытягиваю. Каких высот достигаю? Хрен знает. Все, что понимаю: чувствительность, мать вашу, повышена.
А я, сука, стою и собираю фоторобот ведьмы.
Никаких рогов, хвостов и копыт, конечно. Все куда изощреннее.
Волосы Сирены, глаза Медузы, губы Лилит, талия Афродиты, бедра Евы… И эта, ебическая сила, грудь – моя главная аскеза, никому, кроме самой Фиалки, в истории не дарованная. Два полумесяца с острыми пиками, провоцирующими сизигийные приливы моей похоти. Апокалиптическое притяжение.
Да, блядь, вся Шмидт – гребаный миф, в котором мне уготована мучительная смерть. А я туплю на нее, как ламер на картину. Прога виснет.
– На колени я не встану. И сзади тоже не хочу, – частит ведьма срывающимся голосом, четко давая понять, что даже по договору в позу догги ее не так просто будет загнать. – Никакого минета, анала и прочего…
В планах не было вести себя как мудак, но, дабы пресечь набирающий обороты цирк с вычеркиванием положенных мне категорий, считаю оправданным срочно оформить Шмидт в лежачее положение. Подцепив тонкое предплечье, подтягиваю девчонку к кровати и профессионально роняю на матрас.
Профессионально, блядь…
По правде, я отвык от баб.
Больше полугода моей жизни поглотили волочильные станки да скруточные машины. Не то чтобы осознанно режим монаха врубил… Просто депресняк так подрезал либидо, что дрочка раз в десять дней стала потолком. Не хотелось – и все тут. Даже вынужденные походы в курвятник не возбуждали, а лишь поднимали мою шизанутую брезгливость на новый уровень.
Но Шмидт… Мать вашу, она рвет меня на старте. Как ни стараюсь смотреть на нее, как на тот же станок – пусть и для ебли – из состояния холодного расчета успешно выкидывает.
За грудиной горит так, что сам в какую-то перегретую доменную печь превращаюсь. Если бы не поры в коже, определенно разорвало бы к хуям. Закипая, обливаюсь потом. Еще и мышцы сводит, скручивая волокна в те самые, сука, стальные канаты, что я все это время клепал.
Я бы мог игнорировать наготу Фиалки. Мог. Но ее глаза – мне в лоб. Смотрят, как молотят. Стиснув зубы, пробиваюсь через внутренний мат и человеческим языком говорю себе, что не обязан стоять как изваяние, когда все, на хрен, рушится. Именно поэтому, избавляясь от одежды, исследую детальнее Шмидт.
Ебать.
Ей даже ноги расставлять без надобности – уже уничтожила. Одного взгляда хватает, чтобы меня размотало на части. Уникальные изгибы, нежные впадины, совершенные вершины, чертовы текстуры… Приглушенный свет растекается по ее телу маслом, и я, словно последний лох, задыхаюсь от чарующего, мать вашу, зрелища.
Лия шевелится, скользя к изголовью. Казалось бы, че такого? А дело в том, что выдает этот маневр какую-то затравленную нервозность. Неужели неприязнь ко мне настолько велика, что перетерпеть не в силах? Не в новинку же ей давать вот так – за выгоду!
Сука…
Пульс уходит в хардкор, будто я на стероидах. Движения рук становятся агрессивнее. Еще немного, и я, блядь, теряя остатки стойкости, порву рубашку в хлам. Что в пылу ожесточенных эмоций творится с лицом – предугадать трудно. Но обычно бесстрашная Фиалка берет и бледнеет.
Какого, бля, хера?..
Да похуй на эту срань.
Забиваю на неумолимую вечность, на все прошлые «до», на опыт, на принципы, на все беспонтовое философское дерьмо о смыслах и ценностях. Врываюсь в шкуру ныне живущего аватара, а у него, несмотря на висящий на душе камень, один чек на уме – трахать Шмидт до тех пор, пока мое имя не станет для нее целой, мать вашу, Библией. И пусть потом стоит перед зеркалом и рассказывает, что больше в Бога не верит.
С этим запалом, не потрудившись снять трусы, беру штурмом кровать.
Сука, ждал столько… А тут вдруг в самый нужный момент терпение, как загнанная кляча, подыхает.
Похрен. На троянском доеду.
– Ноги раздвинь, – рычу сипло, прежде чем накрыть и придавить.
Ебать.
Сколько раз я о свое самомнение разбивался? Рожа в кашу, душа в раскоряку.
При контакте голая Шмидт – это Феникс. Прожигая до костей, обещает бесконечное возрождение и вечную жизнь в блаженстве. Только я, сука, больше не ведусь на подобные басни.
Не ведусь ли?..
Затылок, горло, грудь, пресс, поясницу, пах – все корчит в огне. Ноги, будто ледяными цепями стянутые, отнимает.
И ко всему… Лия закидывает мне на шею хомут.
На, бля. Сдохни.
Притягивает? Или я сам не держу вес?
Один хер, все идет не так, как должно.
Слияния тел, взгляды, вздохи, запахи… Щит падает.
И я, содрогнувшись, ловлю с нее трип.
Чувственный. Мощный. Эйфорический. Ломающий, сука, всю гребаную реальность.
Шмидт в ответ трясет не меньше. Это ее страх, боль, ненависть… Что там еще?
А меня кроет волна за волной совсем другое: жгучая любовная дурь, лютый голодняк и звериная потребность раствориться в ней.
– Дима…
Двигаясь по галактике своего расширившегося сознания, с опозданием догоняю: вести себя так, словно она лишь закуска после аперитива, не получится. В этой позе мы займемся не сексом, а магией.
Похожие мысли, вероятно, проносятся и в голове самой ведьмы.
– Дима… – снова меня окликает. Запаниковав, как бывало и раньше, принимается толкаться. – Мне тяжело… Сейчас задохнусь… Поднимись ты…
Я не против. На этот раз – не против.
Шмидт так дышит, будто реально вот-вот отстегнется. Да я и сам… На грани той же, блядь, отключки. Весь мой гребаный организм буквально орет о недостатке кислорода. Тело, сука, сжимается изнутри до состояния раскаленной атомной начинки, готовой ебнуть, раньше, чем успеет выветриться игристое.
Так что не спасает алкоголь. Больше не спасает.
Отстраняюсь ровно настолько, чтобы дать нам двоим отдышаться. Заодно стягиваю с себя боксеры.
Член – дымящая свая. Даже Шмидт смотрит так, будто видит впервые. В глазах неприкрытое очарование. Правда, с минусовой отметкой в виде легкого ужаса.
– Мне нужно вниз… Воды попить… – выдавливает сбивчиво, пока тяну ее за бедра и прижимаю лапами к матрасу.
В мини-холодильнике моей спальни всегда есть вода. Шмидт в курсе. А значит, «вниз» ей точно не за «попить» нужно.
– Ты, блядь, как пациент в поликлинике. «Мне только спросить…» Но в обратную сторону. То тебе наверх, то тебе вниз, то еще куда надо. Лишь бы свинтить, – хриплю я с иронией, от которой самому ни хрена не смешно. – Бегать за тобой, как раньше, я не буду, Ли, – ставлю перед фактом, усиливая нажим. – Тебе нужно вниз, а мне нужно кончить. Главный здесь я, так что ляг и лежи. Быстрее доберешься до своего чертового пункта назначения.
– Я думала, мы на равных, – толкает с непонятным упреком, пытаясь взглядом если не превратить меня в камень, то сжечь без исцеления.
– С хуя ли? – парирую, выдерживая тон, чтобы фальшь моего спокойствия пробила посильнее.
И это, мать вашу, срабатывает.
В глазах цвета взболтанного с красным вином коньяка высеивается дикой злобы блеск.
– Ты намеренно меня бесишь?
– С хуя ли? – повторяю тем же ровным тоном.
– Прекрати! – взрывается Шмидт, резко дернув плечами.
– С хуя ли? – гну свое, не сводя с нее взгляда.
И тогда в Фиалке просыпается та злая богиня, которая чуть что – обхаживает мою рожу затрещинами. Позволяю, я же на похуях. А если честно, реально специально ее довел, чтобы в приступе беспредела хоть на миг забыть о той проклятой, всепоглощающей, уничтожающей все во мне любви.
Набросившись, скручиваю и вдавливаю ведьму в матрас.
Пока добираюсь до сердцевины запретного плода, на который намерен сегодня заявить права, Шмидт, как в старые добрые времена, кусается и орет:
– Насильник! Выродок! Ублюдок! Тварь! Гнида! Дикарь! Жалкий кусок говна!
Раздает, как автомат с осечками – сбивчиво, но с душой. Да и словарик у нее на меня, конечно, покруче, чем у районной братвы на случай замеса. Все перлы в одном эксклюзивном треке, чтобы меня размазать.
Но остужает не это.
Сука, остужает то, что она, блядь, абсолютно сухая – персик тупо не вскрыть. Даже пальцами. Сомкнуто все, будто зашили.
– Больно, идиот! Больно! – орет, извиваясь.
И вот тут меня прям в грудь ширяет. Первый удар мощный, как размах кувалды. За ним – мелкие, но не менее болезненные. Добивающие.
Шмидт меня не только не любит. Она меня даже не хочет.
Ноль. Никакой тяги. Ни огонька, ебать ее в душу.
Секунда – и я пустой. Просто мертв внутри. Мертв.
Руки, словно механизм с заклинившей гидравликой, резко ослабляют хватку, позволяя ей выскользнуть и удрать из комнаты.
Хотел бы сказать, что я верен своим словам. Не бегу за ней, потому что мужик. Но нет. Не потому. Просто убит.
Комната в дыму, как в тумане. Курю у окна, а сил даже на то, чтобы наклонить раму, нет.
У меня был план. Единственный, как тогда казалось, рабочий план. А теперь что? Признать, что завафлился – полбеды. Чем жить дальше?
Стою как истукан. Сигарета в зубах. Руки дрожат, будто пульсируют в такт внутренней преисподней. Зажигалка падает на пол. Поднимаю, щелкаю бесцельно. Пепельница уже переполнена, но я продолжаю давить одну сигарету за другой. Тянусь за дымом, как за воздухом, и снова не получаю ничего. Пустота, блядь.
Тишина в башке превращается в шум. Кроет, как магнитная буря.
С ней приходит мысль: брошу все к хуям. Вышвырну Шмидт из усадьбы раньше, чем она сама сбежит. А потом снова разнесу эту спальню, гостиную, кухонную зону, ванные… Сука, все, что можно разрушить.
А че терять?
И вдруг… Шаги.
Дверь, которая никогда не скрипела, затягивает будто воем. А может, это тварь за моими ребрами скулит? В общем шуме не разгадать.
– Я поддалась эмоциям… Извини… – шелестит Шмидт сконфуженно. – Можем сейчас попробовать… Я готова…
Смотрю на нее. Она на меня.
Сердце гонит на максимум. Ускоряется, будто хочет прожить за секунду целую жизнь.
Мысли проскальзывают разные.
Разорвать долбаный договор. Послать ведьму к черту. А может, заорать так, чтобы стены рухнули? Мелькает даже совсем убогое: выдать ей в лицо всю правду и запереть в комнате.
За грудиной что-то скрежещет. А потом – тишина. Затухают все процессы, будто остановленный станок.
Играя для самого себя дикое безразличие, лениво иду к прикроватной консоли. Достаю несколько тюбиков смазки. Демонстративно бросаю на матрас.
– На колени, Шмидт, – бросая эту команду, взглядом рву ее на части. – Начнем с минета. Потом анал. Потеть над твоей пересохшей курагой желанием не горю.
19
Чертов, чертов сплав… Где обещанное милосердие?!
© Дмитрий Фильфиневич
Предохранители сняты. Все взгляды в упор.
– Ты сейчас серьезно?
Вопрос короткий, но подан порциями. С паузами, которые ярче любых слов палят истину: Шмидт, как и я, пытается цепляться за ускользающий воздух.
– На сто процентов, – обрубаю, натягивая голос до вершины цинизма. – Если не согласна, можешь, блядь, собирать вещи.
С-с-сука… Нахрена это вбросил?!
Разрываясь между порывами сорваться на нее и порывами сорваться с нее, понимаю ведь, что скорее сторчусь, чем гордо уйду в закат.
Пробовал. Провалился.
– А дальше что? – прикидывает ведьма вслух. – Дети, Белла, Ясмин, Елизар… С ними что?
Блядь… Последнее, о чем хочу думать я.
– Тебе решать, – бросаю резко, подчеркивая, что в данный момент все зависит исключительно от ее поведения.
Тогда Фиалка решает давить на мои внутренние, сука, качества.
– Где твои принципы?
– Там же, где твои обещания. Разлетелись к хуям.
– Совести тоже нет?
Толкаю в пространство хриплый смешок, мол: «Остались сомнения?». Всегда ведь крыла, как последнюю сволочь.
– Когда корабль тонет, Шмидт, совесть, как крыса, первой дает по тапкам, – объясняю почти на пальцах.
Ведьма урок не усваивает.
– Как же я тебя ненавижу! – снова уходит в эмоции. – Ты мне жизнь сломал! Семь раз! Из-за твоих амбиций я хрипела на плахе! Я горела заживо! Я захлебывалась ледяной водой!
Я, я, я… Как заебал этот гимн эгоизма.
Уродов цирк. И, как обычно, урод в нем только я.
Черт знает, за каким хером все это терплю.
– Как обо мне – так священные ужасы ором, а как о себе – молчание ягнят, – прогибаю натужно, но на сарказме. – Скромняга. Прям пример для подражания.
Мощно укомплектованная и до отказа заряженная Шмидт спуску не дает.
– Если ты про НКВД, знай – мне стыдиться нечего! Я ни о чем не жалею! Вернулась бы назад – поступила бы так же!
Каждое слово – тот же выстрел. Из гаубицы.
Грохочет громко. Летит со свистом. Бьет наповал.
Но я, мать вашу, стою ровно.
И не потому что герой. Просто привык к боли.
Мог бы напомнить, что без этого долбаного доноса наша дочь, возможно, была бы жива. Но я же не совсем тварь. Да и в принципе не в том настроении, чтобы снова лупиться лбом в железобетон.
– Да, я понял, ты, блядь, себе не изменяешь. Упертая, как баран на мосту, – толкаю с тем же скучающим равнодушием, будто и слушать ее влом. В следующий момент резко понижаю голос до рыка: – А теперь закрой рот и иди сюда, – выданные вибрации отбиваются не только от стен, но и от ее обнаженного тела. С дрожью. – Я рассчитываю на покорность. Иначе, клянусь, вышвырну тебя к ебаной матери вместе с твоими воспоминаниями, – глухо предупреждаю, глядя на то, как Фиалка с тем же вызовом, но подступает ближе. – Давай, Богиня, down.
Что дальше? Предугадать невозможно.
Секунда, две, три, четыре, пять, шесть… И Шмидт медленно оседает вниз.
И да простят меня все боги мира, но я ликую при виде ее коленопреклоненной. Эта сцена стоит всех, мать вашу, скитаний по гребаной вечности. За нее я самолично голову положу.
– Ха-хр-р-р… – не отдавая отчета своим действиям, хрипло прочищаю глотку.
Еще мгновение назад думал, что нагота ведьмы приелась, но стоит акцентам сместиться, и я снова хапаю ахуй.
Глаза – зовущие, губы – манящие, линия плеч – чувственная, ключицы – изящные, кожа – нежная, торчащие вишни сосков – дрожащие.
Она не красива. Она катастрофична.
Как чертов метеорит, взрывает все и сразу.
А у меня ни брони, ни отступных. Только я, она и ебаное ощущение, что за это действо кто-то очень тупой отдаст душу.
Все планеты в сходку идут. Конец Вселенной дышит в спину.
Свисающий, как утяжеленный боевой молот, полуэрогированный член уверенно набирает вес и выстраивает курс на подъем. Мощь такая, что кажется, выбьет, на хрен, из бытия. Тянет люто. Душу стон, как сраный баг – до треска в челюсти.
Уф, че за номер? Картина маслом, бля.
Ошарашенная зрелищем ведьма непривычно мила в своей растерянности.
Жгучая, как удар стальной бритвы, резь по горлу. И по венам уже хлещет яд зашкварной ревности.
– Хватит колотить схемы, Шмидт. Цирк закрылся, – давлю, зло перетирая зубами. Приземлившаяся на ее голову пятерня без церемоний толкает к паху. – Показывай, как тебя, блядь, выдрессировали. Пора отрабатывать.
Хуй знает, на самом деле, на что я рассчитываю... Транзитом тело Фиалки проехать? В нашей жизни, конечно, немало паранормальной дичи, но без физического контакта кого бы то ни было выебать – из разряда фантастики, с которой не справится даже Марвел. А как этот физический выдержать, если у меня только от соприкосновения члена с лицом ведьмы падают шторы? А уж когда она ловит дубину рукой… Едва не откусив себе язык, будто поймав отдачу, отстреливаю тазом назад. Полностью отстраниться возможности нет – Шмидт с коварной улыбочкой удерживает важнейшую часть моего тела.
Снизу вверх смотрит, а накрывает демоница взглядом, словно огненная волна поднялась из пекла. Окутывает, сковывает, замыкает в коконе жара.
– Цирк, может, и закрылся, а клоун в роли главного гондона остался, – решетит Фиалка с издевкой.
И тут же, глядя мне в лицо, запускает преступную дрочку. Выверенно, методично, с дьявольской сноровкой, будто намерена высечь из моей плоти искры.
Мозг заблокирован. Хребет обесточен.
Ноги подкашиваются. Сука, не рухнуть бы на ровном месте.
Все тело в состоянии лютого накала. Мышцы на грани разрыва. Перед чертовым взором мерцают слепящие, как блики от сварки, вспышки. Из сдавленной глотки толкается рваный хрип.
– Уже трясешься, Люцифер? – шепчет гадина, курнув запах моей крови.
Прожигая ситуацию, бешусь, потому как все это уже слабо походит на черный оброк.
Чистый рэкет.
Пальцы ведьмы выкручивают из моего члена арматурину. Двигаются с таким, блядь, остервенением, что меня кидает из края в край – тормознуть замес или, мать ее, разогнать до предела.
Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы… Блядь. Это не хохма. Это наша галлюциногенная реальность.
Стиснув зубы, яростно сгребаю волосы Фиалки в кулак. Натягиваю так, что магнетические глаза мокнут. Но даже эта влага не гасит разряды внутреннего электричества, которое тотчас прошивает нас двоих.
– Просто забыл, какая ты притрушенная, – шиплю сквозь зубы.
– Значит, выдержишь? – усмехнувшись, дразняще скользит по убийственно-соблазнительным губам языком.
Ответа нет. Мой мозг сгорает на хрен.
Стягиваю волосы Шмидт в хвост и тяну ее вниз, толкая эти чертовы губы к своим яйцам.
– Лижи, – командую коротко и жестко.
Фиалка – не цветок. Сейчас официально: она, блядь, хищник.
Улыбнувшись шире, подмигивает, стерва.
И…
Вытянув свой змеиный язычок, со вкусом выписывает на моей мошонке сатанинские узоры. В какой-то момент бьет… Явно с какой-то техникой, двигаясь, сука, как чертова кисточка. Потом снова скользит. Расчетливо пробирается к самому центру моей гребаной вселенной.
Страстная. Нежная. Ядовитая. Охуенно опасная.
Ни на какой акт подчинения эта шизанутая сцена не тянет. Это, мать вашу, охота.
Сука, чем я думал? Фиалка всегда несла вечное проклятие.
Вот и сейчас, вопреки горящей между нами ненависти, работает на полную ставку. Не прекращает ведь дрочить базуку. Мои чертовы яйца поджимаются, пресс одуряюще сокращается, паховую зону простреливает током, из налитой пульсирующей кровью шляпы выступает предэякулят.
Мать вашу… Рельсы… Шпалы… Ш-шпалы…
Если не оставлю это, моя трещащая по швам реальность точно разлетится на части.
В животной вспышке усиливаю хватку на волосах ведьмы. Резко тяну назад, заставляя откинуть голову. Без каких-либо церемоний на полном выдохе загоняю дубину ей в рот.
Глубже, чем следовало бы, да.
На хрен баловство.
Это не просьба. Это уже позиция.
Когда головка ударяется в заднюю стенку горла, из глаз Шмидт выливается горячая влага.
Честно? Это не слезы. Это кислота, что разъедает мое желание быть сильным. Но я не имею права включать заднюю. Иначе Фиалка меня сожрет.
Поддав тазом назад, задаю бешеный ритм.
Вперед-назад. Вперед-назад. Вперед-назад.
Никакой, блядь, пощады.
Она давится, захлебывается, бьется в конвульсиях… Мощные вибрации проходят не только по внешней оболочке тела, но и внутри нее. Она рвется. Распадается.
Смотрю на распухшие и мокрые от слюны губы, едва не теряю остатки контроля.
– Прости, великая… – шепчу, разбудив самого опасного из своих демонов.
Того, который готов валятся у ее ног.
Сомкнув веки, свиваю ее волосы в тугой канат. Второй рукой сжимаю напряженную шею. Задевая пальцами челюсть, оттягиваю ее вниз. Действую так, словно она реально станок, нуждающийся в настройке на определенный процесс.
– Дыши. Носом, – рублю тяжело и отрывисто, почти не слыша собственного голоса за оглушительной бомбежкой в голове. – Не. Зажимай. Горло.
Она пытается. Пошла на контакт.
Слышу, как воздух с дребезжащим шумом входит и выходит из нее. Чувствую, как на ладонь, пах, член, яйца и верхнюю часть бедер летят вязкие жидкости. Из-под приоткрытых век вижу, как расширяется ее грудная клетка. Дрожь, конечно, никуда не уходит – выкручивает Фиалку по-прежнему сильно, вишнями сосков будто кто-то жонглировать пытается. Мокрые ресницы бешено трепещут. Воздух переполняют чавкающие, давящиеся, хриплые и хлипкие звуки.
Только когда пульс Лии, который я непрерывно контролирую, начинает грохотать так, будто сердце вот-вот вырвется наружу, отпускаю ее голову, позволяя жадно втянуть воздух. Она практически падает, в последний момент упираясь руками в пол.
Дезориентированная. Трясущаяся. Уязвимая.
И я, блядь… Стою, сука, словно только что вернулся с поля боя. Со шпаги течет, и я уверен, что не все эти жидкости принадлежат ведьме.
Лучше бы Шмидт не смотреть на меня. Но она вскидывает голову и смотрит.
Ее взгляд – не обвинение. Сразу – смертельный приговор.
Без судьи. Без адвоката. Без права на апелляцию.
И я без колебаний подмахиваю, принимая свой крест – ухмыляюсь.
Фиалка подпрыгивает и набрасывается. В ярости лупит меня ладонями. Лупит с такой силой, что, кажется, тонкие руки снимет с петель. Если этого не случится, то трещины в костях еще более вероятны.
Я и без того, будто прогретым маслом, гневом пропитан. Бессильным гневом тяжелого осознания: что бы я ни делал, мне и так не стать для нее героем. Не завоевать даже уважения. Естественно, что это доводит до безумия. До белого шума в башке. До воя за грудиной. До, сука, яростной ломки в руках, которые хочется пустить в ход, положив на последствия.
Ржавеют и отлетают важнейшие детали внутренних механизмов.
И я ухожу все дальше от гарнизона лучших.
– Мясник! Дьявол! Зверь! Вурдалак!
Не дав ведьме раскатать весь словарик, а самое главное – навредить себе физически, стискиваю ладонью ее шею. Дергаю вверх, практически оторвав от пола, и рывком запечатываю кричащий рот.
Этот поцелуй – наша последняя молитва. Молитва без исповеди.
Влажная. Горькая. Хищная. Жадная. Пылкая. Раздирающая. Отчаянная.
От нее шатает. И не только меня. Лия тоже перебирает носочками – взад-вперед.
Чертов, чертов сплав…
Иудаизм? Христианство? Мусульманство? Где обещанное милосердие?!
Стрижет как бритва. Нервы в расход косяками.
Вжимаю Шмидт в себя с такой силой, будто пытаюсь раздавить весь гребаный хаос.
Ее рот, ее вкус, ее пламя, какая-никакая отзывчивость – все это так прет. Дико-дико, сжигая дотла.
Отпускаю, чтобы растянуть адов финал.
– Теперь тебе понятна твоя роль? – сиплю, не узнавая собственного голоса. Настолько скрежещущего и рваного, будто легкие мигрировали куда-то за спину. – Или повторить урок?
– Понятна, – выплевывает Шмидт с ненавистью, которая, будь я проклят, сейчас кажется фальшивой, как маска, которая не способна скрывать настоящие эмоции.
Что же это?
Блядь… Лучше мне не видеть. Не зацикливаться.
Потерявшись в убогих догадках, отворачиваюсь и волочу себя к сигаретам.
Харе уж жрать стекло. Харе.
Подкурив чертову дурь[1], валюсь в кресло. Откидываюсь, будто на троне. На самом же деле больше не доверяю своим ногам.
На второй затяжке лениво подзываю Фиалку.
– Соси как положено, – советую глухо, выдыхая попутно дым. Рукой, между пальцев которой тлеет сигарета, небрежно указываю на место между широко разведенных ног. – Если, конечно, не хочешь ради пары секунд клоунады навсегда лишиться свободы действий.
Предугадать, о чем думает Шмидт – нереально. Уверен, что все не так просто. Но она, блядь, шагает в треугольник между моих ног, опускается на колени. Не успеваю пару раз шлепнуть ей по губам, покорно открывает рот и втягивает меня в свое тепло.
Мать вашу… Р-р-рельсы… Ш-ш-шпалы…
Ощущение, что я падаю вниз головой. Простофиля, бля. Как лететь, когда ушел в штопор[2]? Мы же в курсе, что из такого положения не выведет даже профи. А я еще на скорости, от которой кровь разрывает вены. А так как больше всего ее сейчас в члене… Блядь… Блядь… Блядь… Уношусь в астрал.
Вздох. Хрип. Стон. Жизнь, сука, на изломе.
Благо ведьма на моих реакциях внимания не заостряет. Занимается делом – дрочит дубину, насасывает шляпу, лижет яйца. Каждое действие – детонатор. Запускает мой пульс в аномальном режиме. Сердце, мать вашу, уже горит, как та самая Троя под ахейцами. Чепухень. Назовем это конным спортом. Типа все под контролем.
Кинув сигарету между губ, безрассудно мну ладонями божественные сиськи демоницы. Эти самые руки перебивает даже не током… Ломка такая, будто меня прогнали через тысячный строй с палками.
Нервные клетки пачками мрут.
Мрут, блядь… Мрут.
И похрен.
Я тону в омуте черной похоти.
Сигарета кочует туда-сюда – то между пальцев торчит, то снова зажата зубами – затягиваюсь же периодами. Несколько раз кряду заставляю Фиалку оторваться от члена, чтобы завладеть горячими и жесткими от общего накала бутонами сосков орально. Она, бля, терпеть не может, когда их трогаю. Всегда мычит, повизгивает и дергается, пытаясь увернуться. Удерживаю, пока давление не шкалит.
Раньше и подумать не мог, что у человеческого тела может быть настолько ярко выраженный вкус. Нектар Фиалки переплюнет самое элитное пойло: насыщая, кидает градус в каждую клетку. Обещает внеорбитный жир[3], а на деле едва ли не сразу с ног рубит. Не успев толком накачаться, сдыхаю от похмелья. Употребление – прямой билет в небытие. Наверное, я аллергик. Но отказаться сил нет.
На подъеме, когда мои троящиеся от всей этой браги глаза встречаются с горящими завораживающим огнем углями ведьмы, неизбежно беру в захват и ее рот. Конкретно с ней не страшно, когда губы после члена – разбухшие, красные, мокрые. Есть в этом особое удовольствие: моя ведь дровина терзает этот рот, утверждая свою неистовую, пускай и навязанную, власть.
Пока целую, добираюсь лапой до попки Шмидт. Похуй, что согнуться над ней приходится в три погибели – цель явно оправдывает усилия. С кайфом сжимаю упругую ягодицу, скольжу пальцами в расщелину и вдавливаю средний в жаркую воронку ануса.
Сука, оторвавшись всего на секунду, с хрипом смачиваю тот самый палец слюной.
Зрительный контакт в этот момент – лобовое столкновение. Удар настолько мощный, что разрушений особо не чувствуешь. Две груды просто сливаются в одно одичавшее существо.
Вновь захватив рот ведьмы, впиваюсь так жадно, словно надеюсь найти внутри нее новую цивилизацию. Пока идут раскопки, размазываю по стенкам свое взбесившееся, как древний вирус, желание. В остальном все тот же путь – спина, попка, анус – только на этот раз заталкиваю скользкий палец глубже, чем на длину первой фаланги.
Еще немного. Еще чуть-чуть. Подцепляю задницу Богини на крюк.
Она, как ни странно, ведет себя достаточно покорно. Рвано качая бедрами, ритмично двигается вверх-вниз. С надрывом дрожит и вспахивает мой рот горячими и острыми, будто перцовый газ, выдохами.
Меня, сука, такое вожделение охватывает, что вся туша ноющей болью отзывается. Но жестче всего, конечно, живот и член прошивает. Там, блядь, по нервным окончаниям хуярит разрывными. Кончаюсь. Охота уже не просто стонать, а выть как подстреленный зверь.
Задохнувшись, резко оставляю Шмидт в покое.
Откидываясь на спинку кресла, в надежде хоть никотином расширить опутанный стальными канатами грудак, с силой тяну из фильтра дым.
Делаю вид, что не упаленный.
Блядь…
А она-то наблюдает. Смотрит со своими лешими и водяными в самую душу, фиксируя заодно и то, как осыпается на пол чертов пепел, как перебивает спазмами мышцы, как взбугривается мурашками кожа.
Сука, не сказать, конечно, что она выглядит довольной. Но и злющей ее не назовешь.
Перемирие?
Перемирие – это хуево. Куда хуже сражения. Каждый раз, когда оно случается, я сдаю территории. Может, ныне живущим покажется странным, но я привык завоевывать, а не договоры подмахивать. Как бы сказать, я немного выше этого. Доверяю поверженным, а не тем, кто с подвохом протягивает руку для соглашения. Собственно, то, что получается из обмена условиями со Шмидт, укрепляет мои убеждения.
– Продолжай, – хриплю, призывно выпрямляя прилипшую к животу сваю. Знаю, что ни хрена не готов. Наваленный в хламину. Но как еще избавиться от пристального внимания ведьмы? – Поглубже насадись, – добавляю, глядя на то, как она склоняется к аппарату.
