Текст книги "Тебя одну (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц)
3
Ты ведь знал, что меня это убьет!
© Амелия Шмидт
Грохот двери. Щелчок замка. И мы отрезаны от остального мира.
Очередной круг ада замкнут. Ликвидация на старте.
Атмосфера в клетке дурманящая. Плотный сценический свет топит две трети помещения в мерцающей фиолетовой взвеси, будто в растворе марганцовки. Последняя треть исчезает во мраке. Там, на кожаном диване, сидит он. Видны ноги в темных брюках – широко расставленные и расслабленные, небрежно лежащая на колене ладонь и вызывающе открытый для взгляда пах. Вторая рука вне поля зрения, но я слышу, как пальцы постукивают по обивке, задавая ритм, которому мгновенно подчиняется мое сердце.
Тук-тук... Тук-тук... Тук-тук…
Я стою неподвижно, давая себе возможность ощутить всю полноту, а следовательно, и всю тяжесть момента. Секунды растягиваются, превращаясь в вечность – вязкую и мучительную. Сама не знаю, как воздерживаюсь от того, чтобы перейти к немедленному уничтожению. Нечто неосознанное будто цепью сковывает.
Наконец, слышится уже знакомый треск ветхих механизмов – оживают динамики.
Глухое шуршание, рваное мотание, скрипучий шелест, и звуки сливаются в тонкую линию, которая плавно раскрывается в мелодию.
Первые же аккорды трека накрывают огненной волной – обжигают кожу и заставляют тело дрогнуть.
Я делаю шаг, и этот незначительный ход за миг сокращает расстояние между мной и Фильфиневичем, заставляя пространство вращаться.
I keep on fallin',
In and out of love
With you[1]…
Эта лирика, словно хлыст, рубит по мозгам, выталкивая наружу всю ту боль, что нынче взорвалась во мне.
«У Димы будет ребенок! У него и у другой девушки!» – бьется в истерике мое сознание.
Известие разрывает все внутренние барьеры, усиливает то, что я так старательно хоронила глубоко в душе. Ничего ужаснее со мной случиться не могло! Эта боль, тянущаяся за мной семь веков, как бы я ни пыталась бежать. Чувства вспыхивают, вибрируют, разлетаются искрами и находят выход в до дрожи экспрессивных движениях.
Я не танцую. Я кричу. Кричу телом о том, что не могу позволить себе произнести словами.
Люцифер. Душегуб. Палач.
Хоть я и не вижу его лица, хорошо чувствую взгляд. Давящий и палящий. Он прожигает меня насквозь. Алчно раздирает на кусочки.
Корсет с острыми пиками, шаловливые кисточки на сосках, трусики, которые оголяют больше, чем прикрывают, кожаный пояс с подвязками и колготки-сетка – уверена, что и новый костюм ему не по вкусу. Помня, каким ебанутым, как он сам однажды выразился, ревнивцем он является, предполагаю: факт, что теперь каждый может видеть то, что он привык считать своим, доводит его до крайней, граничащей с бешенством степени ярости.
Безусловно, это не любовь. У нас с ним альтернативные источники питания, главным из которых является ненависть. Именно из нее мы черпаем и силу, и ту самую разрушительную страсть.
Энергичное движение бедер – раз-два, пауза. И снова – раз-два, пауза. Плавное и виляющее, подчиненное такту трека скольжение вниз. Атакуя пол, я, как та самая шлюха, которой он возжелал меня видеть, принимаюсь имитировать пружинистые движения полового акта.
Глаза в истоме прикрыты. Дыхание сбито. По вискам стекают тонкие струйки пота. Сердце галопом в бездну летит. В горле собирается бурлящий хрип.
Верхняя часть тела рвано дергается, заставляя кисточки на корсете дерзко вертеться. Взлохмаченная грива волос летает из стороны в сторону почти так же часто – щекочет кожу, раздражает, до треска электризуется.
Раздвигаю колени шире. Прижимаюсь к холодной поверхности тем самым местом, где, вопреки здравому смыслу, становится жгуче влажно.
«I, I, I, I, I, I…» – морщась, какие-то задушенные звуки издаю и ритмично выбиваю ладонью по кафелю сигнал тревоги.
«Останови это…» – вот о чем я молю. – «Останови!»
I'm fallin'…
Мои чувства переваливают за порог выносимого.
Пробежавшись кистью вперед, я пытаюсь усилить опору. Цепляясь потной рукой за неподдающуюся подобным манипуляциям поверхность, приподнимаюсь и оттопыриваю задницу назад.
How do you give me so much pleasure
And cause me so much pain[2]…
Подрагивая, словно жалкая сука во время передоза, с шальным взглядом ползу к Фильфиневичу.
Пульс тарахтит как расстроенный метроном, и в какой-то момент я просто перестаю улавливать бит песни.
Воздух сгущается. Сгущается и сжимается, стремительно превращаясь в непригодную для жизни смесь.
Терпкий запах кожи – это дым от сгоревших эмоций. Алкогольные пары – морок утраченного контроля. Тяжелый парфюм – маска, которую давно пора сорвать. Легковоспламеняемый метан – агрессия, которая вот-вот выльется в действия. Озон – головокружительное предчувствие катастрофы. Пыль – прах прошлого. Соли аммиака – связанный с ним горький привкус сожалений. Угарный газ – все те предательства, что когда-либо выжигали кислород. Хлор – резкий, удушающий след губительных, как сама смерть, слов, которые никогда не будут забыты. Цианистый водород – парализатор воли, который притягивает к Люциферу снова и снова. Азот – осадки убийственной жестокости.
Вся эта параноидальная химия убивает не тело, а душу.
Каждый вдох – пытка, но я не останавливаюсь.
Стирая границы, кладу ладонь на колено Фильфиневича. И этот жест, как радиоактивное облучение, попадает точно в цель. Бедро Димы напрягается, хоть он и пытается, что заметно, сохранять хладнокровие.
К сожалению, и для меня этот контакт не проходит бесследно. Люцифер бьет током, словно переполненная мощью трансформаторная будка. Электричество с гулом разносится по телу и поджаривает нервы, оставляя в каждой недобитой клетке жгучее покалывание и едкую задымленность.
– Сосешь?
Одно слово. Одно гребаное, заряженное разрушительной энергией слово. Мегатонный ядерный заряд, способный стереть с лица земли целый мегаполис.
Дальше – хуже.
Фильфиневич слегка подается вперед, и окутывающий его мрак начинает вибрировать. Движения минимальны, но в них сконцентрирована непоколебимая сила, готовая уничтожить все вокруг. Выглядит так, будто сама тьма трепещет перед сатаной.
В темноте мелькает слабый отблеск света – это мерцание в глазах, которые до сих пор скрыты от меня. Всем своим естеством цепенею. И все же, когда Люцифер смещается еще ближе, и мы, наконец, сталкиваемся взглядами, я взрываюсь. Внутри все рушится, будто ему удалось уничтожить саму основу моего существования.
Волна оглушительной мощи прокатывается через меня, разбивая на атомы. Я не знаю, что сильнее – страх, боль или гнев. Все сливается в один сумасшедший импульс, который я не могу выдержать.
– Сколько сдерешь за полный рот? Хочу кончить тебе в горло, – задвигает Фильфиневич с тем же ледяным презрением.
А мне кажется, словно он меня бьет. Безжалостно. Наотмашь.
Не отвечаю. Нет такой возможности. Вместо этого, поймав такт новой песни, тянусь руками к белоснежной рубашке Люцифера. Высвободив верхние пуговицы, веду ладонями по раскаленной коже. Пальцы тут же обжигает, меня начинает нещадно трясти. Но я с диким азартом следую задуманному – поднимаюсь и сажусь на Фильфиневича верхом. Обвиваю бедрами и так крепко сжимаю, что будь мы обнаженными, его бессовестное хозяйство уже оказалось бы у меня между складок.
Фильфиневич, как случалось раньше, в омут с головой не бросается. Заклеймив мои ягодицы руками, жадно сжимает их и застывает. Позволяя мне и дальше держать инициативу, настороженно наблюдает.
Его мышцы каменные, но сама по себе грудная клетка движется без каких-либо рывков – медленно поднимается и так же неторопливо опускается. Похоже на то, что он научился отлично балансировать между яростью и похотью.
Но глаза выдают. Выдают с лихвой.
Этот люто голодный, наполненный бездной желаний взгляд крайне сложно выдержать. Меня прожаривает до глубины души, и я, содрогнувшись, поспешно опускаю веки вниз.
Тянусь к Фильфиневичу, почти касаюсь его губами. Между нашими лицами скапливается шпарящий конденсат дыхания.
«I've been dying just to feel you by my side[3]…» – эта проклятая фраза звучит как предупреждение. Она пронизывает нас, словно острие копья. Сбивает еще ближе. Спаивает и окутывает ядовитыми парами обреченности – той самой, когда кажется, что терять уже нечего.
Когда приходит понимание, что страстных стонов из дешевой песенки недостаточно, я начинаю двигать тазом. Темп разнится – то тягучий и глубокий, как тантра, то резкий и остервенелый, как вырвавшаяся наружу злость.
И вот он, рубеж, настигнут.
Жестко сжав упругую, но все же чрезвычайно мягкую плоть моих чувствительных ягодиц, Люцифер пошло толкает мне между ног член. Толкает так, будто хочет не просто войти, а захватить, подчинить и раздавить. Из моей головы ускользают мысли о сопротивлении. Да, мать вашу, в принципе любые мысли! Цепляясь за край сознания, дергаюсь, пытаюсь вырваться, но руки Димы обхватывают плечи. И они как оковы – крепкие и неумолимые. Пленяют тело, чтобы рот мог завладеть губами.
Контакт короткий. Мимолетный. Как ослепляющая вспышка.
Это не поцелуй. Это рывок. Звериный укус. Метка, оставленная не на коже, а гораздо глубже – там, где уже не стереть.
У меня внутри все сжимается – не одна лишь грудь, а все мое пропащее существо. Сжимается как пружина, готовая выстрелить, дай Люцифер только волю.
Боль смешивается с желанием, ненависть – с отчаянной жаждой большего. Доли секунды, и я чувствую, будто меня разрывает и сразу же собирает заново.
За один краткий миг меня заполняет горький и резкий, до одури специфический вкус Фильфиневича. И это, черт возьми, как инфекция, которая внезапно пробила старые прививки. Болезнь распространяется быстро, мгновенно отравляя все внутри.
Голова кружится. Все тело слабнет. А сердце бьется так, словно решилось, наконец, самолично протоптать себе дорогу на кладбище.
Ассоциацией с этим страшным местом для меня являются дети. Этот образ пронзает сознание, и вслед за ним, как ножом по нервам, приходит мысль о еще неродившемся ребенке Димы.
Озноб проносится по телу, острый и болезненный, словно меня ударило молнией. Подскочив, я толчком вырываюсь из хватки Люцифера.
Оказавшись над ним, застываю. Он смотрит с гневом и осуждением, будто я ему что-то должна.
Злость переполняет меня до краев. Едва удается скрыть, когда с недобрым намерением трусь грудью о лицо душегуба.
А потом… Решительно прижимаю колено к его члену.
Наши взгляды встречаются: мой – вызывающий, его – пылающий.
– Не смей больше заказывать мои приваты, – растягиваю с непредумышленным придыханием, которое саму меня неимоверно бесит.
В уголках губ Фильфиневича появляется едва заметная усмешка – не удовлетворенная, а скорее хищная, как у зверя, играющего с добычей.
– А то что? – выпаливает он грубо. – В этой продажной дыре у тебя права голоса нет. Все на торг. Сколько надо отбашляю, и ты, забыв про свою святую ненависть, раздвинешь ноги шире, чем эти ебаные двери.
Я вздрагиваю, но тут же проклинаю себя за эту слабость.
– А то я убью тебя, – высекаю решительно и злобно.
Скрипнув зубами, переношу вес, чтобы с отчетливой силой надавить на его блядскую палку.
Лицо Фильфиневича искажается.
Это не только боль. Это оскорбление.
И мне его мало.
Когда Дима, с явным намерением свалить меня на пол, резко хватает за талию, не мешкаю. Дернувшись вперед, в гневе заряжаю ему ладонью по физиономии. Удар звучит как выстрел, а тишина после него – как последняя секунда перед той самой ликвидацией.
Залп ярости, и Люцифер срывается.
Его руки сжимают так сильно, что у меня трещат ребра. Перед глазами темнеет. Тело пронизывает жуткая боль. А я даже простонать не могу. Не успеваю. В следующее мгновение уже лечу через комнату.
Рухнув спиной на стол, со звоном сбиваю бутылки, стаканы и прочую тару.
Я не кричу. Даже если бы хотела, не смогла бы – дыхание напрочь выбито. Когда пытаюсь втянуть воздух, он будто в осколки кристаллизируется. Те рвут легкие изнутри. Боль заполняет все мое существо, но я цепляюсь за обрывки своей ярости и заставляю себя восстановиться.
Вовремя.
Фильфиневич нависает, словно черная тень. Глаза – еще чернее, чем обычно. В них больше ярости, чем я готова встретить. Но я не отвожу взгляда, даже когда он угрожающе смыкает свои стальные пальцы вокруг моей шеи.
– Ты совсем страх потеряла? – рычит этот гребаный монстр.
– А ты? – с трудом выдавливаю через капкан его пятерни.
В этот момент нас отвлекают. На пороге охранник.
Не ослабляя хватки на моей шее, Дима скашивает на него свой взбешенный звериный взгляд.
– Закрой дверь! – рявкает, прежде чем тот успевает открыть рот.
И чертов секьюрити повинуется! Даже не попытавшись понять, что здесь происходит, выполняет приказ.
Меня убивать будут, а никто и пальцем не пошевелит, так получается? Клиент всегда прав?
Рассвирепев, открываю в себе второе дыхание. С криками бью Диму кулаками в грудь, вкладывая всю свою злость, боль и бессилие. Он отшатывается, но почти сразу же возвращается. Хватает мои руки, заламывает их и нещадно прижимает к битому стеклу. Осколки впиваются в кожу, холод пробирает до костей.
– Ублюдок! – шиплю я, прежде чем, изловчившись, крепко шандарахнуть Фильфиневича коленом в бедро.
Стол со скрежетом сходит с места, оставшаяся тара звенит и с грохотом обрушивается на пол. Но ни меня, ни Диму это не волнует. Движемся в унисон, как в смертельном танце, где каждый шаг – борьба за власть. Он жестко перехватывает мою ногу, задирает ее вверх и, наваливаясь всей мощью, прижимает к своему боку. Удушающий захват – по всем фронтам.
– Зря я дал тебе свободу, – тон таков, что корежит душу. – Ты ее не заслуживаешь.
– Предпочитаешь, чтобы я подохла рядом с тобой?! – кричу в ответ, задыхаясь, но не сдаваясь.
Он наклоняется ближе. Не просто касается моего лица своим, а практически раздавливает.
– Если не справишься со своим бесноватым гонором, так тому и быть, Фиалка, – заключает с ужасающей решимостью, разбивая меня изнутри, как таран. – Но ты будешь принадлежать мне до последнего вздоха.
И вдруг… Музыка стихает, оставляя нас в пульсирующей тишине, где слышно только учащенное дыхание. Застыв, смотрим друг другу в глаза, словно лишь сейчас поняли, насколько далеко зашли.
– Мы проигрываем, Лия, – произносит Фильфиневич тихо, но не менее уверенно.
На долю секунды я замираю, словно он попал в самую суть, но, собравшись, с силой отталкиваю его, вырываясь из хватки.
– Ты прав, – произношу медленно, каждое слово словно выжигает воздух между нами, пока я пячусь к двери. – Но даже в проигрыше я не стану с тобой по одну сторону баррикад! Потому что… Потому что… Потому что там с тобой снова чужой мне ребенок!!!
Хуже реакцию и вообразить сложно – непробиваемый Люцифер бледнеет, впервые за вечер теряя свою гребаную власть.
– Лия… – сипит глухо, словно одно это обращение должно успокоить.
Естественно, я не слушаю.
– Ты ведь знал, что меня это убьет!
Он опускает голову, словно его могучее тело вдруг стало бесполезным непосильным грузом.
– Знал.
Это не ответ. Это приговор. Для нас двоих.
[1] Перевод строчек из песни «Fallin'» Alicia Keys: Я то влюбляюсь, то больше не люблю тебя.
[2] Как ты умудряешься подарить столько наслаждения? И причинить мне столько боли?
[3] Перевод строчек из песни «#1 Crush» группы Garbage: Я умираю лишь для того, чтобы ощутить тебя рядом со мной.
4
Боже, как же отвратительно они смеются…
© Амелия Шмидт
Разруха. Пепелище. Кровавая жатва.
С убитым сердцем бреду по выжженой земле. Местами все еще полыхает. Подхваченные завывающим ветром языки пламени взвиваются вверх, тянутся к изрезанному молниями багровому небу, грозясь уничтожить и его. Но в какой-то момент теряют власть и, превращаясь в густой черный дым, накрывают многострадальную почву траурным покрывалом.
И вдруг посреди всего этого ужаса я вижу бабушку.
Живую. Здоровую. Абсолютно невозмутимую.
Яркая блузка, широкая юбка, массивные сияющие и значимые украшения, собранные в дреды волосы – она выглядит точно так, как всегда.
Стойкой. Неуязвимой. Вечной.
– Ясмин! – выкрикиваю было я, но голос на эмоциях срывается.
Бабуля сидит у дотлевающего костра и, напевая себе под нос какую-то мелодию, жарит нанизанное на палку яблоко.
Подхватив подол непривычно длинного для этой жизни платья, подбегаю к ней и практически падаю в колени.
– Ба-а-а, – голос дрожит, словно это слово разрывает меня изнутри. Как же редко я к ней так обращалась. – Ты здесь… – обнимаю руками, боясь одновременно и того, что она исчезнет, и того, что она вовсе не существует. – Боже, ты здесь… – с огромной благодарностью принимаю то, что она реальна.
Глаза щиплет, грудь сдавливает болью, дыхания толком нет, но все это второстепенно. Я не могу оторвать взгляда от ее улыбающегося лица.
– Долго же я тебя ждала.
– Долго? – повторяю я растерянно, суетливо растирая скатившиеся по щекам слезы.
– Долго. Долго, – подтверждает Ясмин добродушно, возвращая внимание к яблоку. Кожура начинает обугливаться, и по воздуху расточается терпко-сладкий аромат. Как ни странно, но именно эта незначительная деталь привносит в царящий вокруг нас хаос равновесие. Ну и сама бабушка, конечно же. Большей частью она. – Ты же упрямая. Сопротивлялась, – журит ласково.
– Да я не знала, что ты ждешь… – бросаю я сбивчиво. – Если бы я только знала… – акцентируя, усиливаю нажим, но так и не заканчиваю.
Ясмин обращает на меня взгляд – теплый и милосердный, наполненный той самой мудростью, которая смиряет все деструктивные эмоции.
– Нет, ты не хотела знать, – констатирует ровно, и я больше не смею спорить. – Присядь уж... – кивает на свободную часть бревна рядом с собой. – Поговорим.
Я поднимаюсь и послушно устраиваюсь, куда велено.
– Твой инсульт… – выдыхаю рвано, ведь эти два слова будто режут меня изнутри. Пауза. А после спешно, будто в попытке сбросить с души тягостный груз, признаю: – Это я виновата!
– Нет, не ты, – отсекает Ясмин твердо, не поднимая головы. Дальше за яблоком следит. Аккуратно поворачивает его над углями, словно обсуждаемая тема не важнее того, чтобы фрукт пропекся равномерно. – Меня наказали, – информирует сухо.
А меня будто обухом по голове бьет.
– Что ты такое говоришь? – выпаливаю, поддаваясь мгновенной панике.
Бабушка вскидывает взгляд. И ее глубокие, невероятно мудрые глаза пронизывают меня насквозь, открывая то, что я не готова увидеть.
– Погрей руки, – говорит мягко, и я понимаю, что вся дрожу.
Когда протягиваю ладони к костру, тремор еще выразительнее становится. Жар опаляет кожу, но озноб покидает тело не сразу. Пока безмолвно сижу, Ясмин, нашептывая какую-то молитву, водит вокруг моей головы свободной рукой. От этого в затылке горячо становится. Постепенно это тепло разливается по всему организму.
– Наказали за что? – наконец, выдавливаю из себя, не отрывая взгляда от костра.
– За то, что пошла против высших законов и попыталась изменить то, что изменению не подлежит, – отвечает бабушка спокойно, словно это давно известный и не стоящий обсуждения факт.
Меня же словно тяжелым саваном накрывает. В груди с такой силой все сжимается, что напрочь отключается способность дышать. Жар костра тускнеет, и все вокруг становится блеклым, расползаясь перед глазами, как размытая акварель.
– О чем ты? – шепчу ослабевшим голосом.
Ясмин с ответом не торопится. Медленно проворачивает яблоко, как будто у нас с ней в запасе не меньше сотни лет.
– Я думала, что знаю, как защитить тебя, но... – запинается, не сумев подобрать достаточное количество слов. – Вы с Фильфиневичем связаны узами, которые нельзя разорвать. Без последствий нельзя! А я, старая дура, решила, что смогу, – ее голос становится резким, почти грубым. – Я бросила тебя в огонь, не понимая, что делаю.
– Нет, ба, нет… – пытаюсь сопротивляться, но быстро теряю запал.
Ясмин не смотрит на меня. Сосредотачивает все свое внимание на пылающих углях, будто с их раскаленных граней считывает все ответы
– Теперь только ты можешь все исправить. Ты должна принять свою судьбу, Лия. Иначе... Все повторится. Вы оба погибнете.
Эти слова как ножи, которые проходятся по моему нутру с частотой иглы швейной машинки.
– Принять? – шиплю задушенно. – И ты теперь мне это говоришь?! Как я могу это принять?! Это ведь... Это… Это абсолютно точно невозможно принять!
– Возможно, – строго перебивает бабушка. – Соберись. Это в твоих силах.
Я обмираю, ощущая, как за грудиной разрастается необузданная буря – шквал боли, гнева и отчаяния. Ребра распирает так люто, что кажется, этот чертов забор вот-вот вынесет.
– Ты и понятия не имеешь, что я чувствую! – кричу Ясмин, выплескивая часть того, что уже прорывает все барьеры.
Этот вопль, разрывая воздух, эхом от небес отражается. Пространство сотрясается, трескается и вдруг распадается на осколки.
Распахнув глаза, долго не могу совершить вдох. Силюсь и силюсь, пока не понимаю, что грудь придавлена чудовищем.
– Яша… – без особой деликатности гоню кота прочь, хоть Ясмин и утверждает, что это воплощение моего прапрапрадеда, и его уважать нужно по факту.
Боже… Ясмин…
Сон возвращается фрагментами: рваными и обугленными, словно старая кинопленка.
– Это все неправда… – шепчу я сипло, пытаясь убедить себя, что приснившееся – лишь игра подсознания. Но чем больше думаю об этом, тем отчетливее вижу: пепелище, багровое небо, костер, яблоко, бабушку… И ее глаза. Такие живые и такие, черт возьми, наполненные. – А что, если правда? Что, если она не проснется?
И снова меня разрывает изнутри. Снова мне хочется кричать.
Но я не могу. Не в этой реальности.
Соседи вызовут дурку.
Сползаю с кровати и тут же примерзаю босыми ступнями к ледяному полу.
Март месяц, а в квартире так чертовски холодно! О чем только думают эти проклятые власти?! Счета космические!
Злюсь на все и всех. На этот гребаный мороз, на прогнившую систему, на подло притихшего кота и на собственные мысли, что не дают покоя.
– Ты что-то знаешь? – обращаюсь к Яше, как к хранителю древних тайн.
Его глаза вспыхивают, рот приоткрывается… Наверное, я реально схожу с ума, потому что в один момент мне кажется, что он заговорит, как кот Бегемот. Но, увы, это бесполезное существо лишь зевает и отворачивается.
– Все понятно. Помогать не намерен, – осуждаю я. – Упрашивать не будем!
Накинув халат, отправляюсь на кухню, чтобы поставить чайник, но у комнаты Ясмин притормаживаю. Не удержавшись, заглядываю внутрь. После столь тревожного сна требуется хоть какое-то подкрепление веры. Вдыхаю знакомый с детства запах сухотравья, пряностей и ладана. Стараюсь напитаться той атмосферой могущества, которая всегда окружала бабушку.
«Ясмин со всем справится. Не может не справиться», – убеждаю себя.
Шаг за шагом подбираюсь к столу, за которым она творит свое колдовство. Там на бордовом бархате в окружение обгоревших свечей оставлен расклад. Карты разбросаны, словно приступ застал бабушку за работой. Рука сама тянется к одной из них. Переворачиваю и замираю.
Смерть.
Вскрикнув, резко разжимаю пальцы. Карта падает на бархат, как живое существо – монстр, что меня ужалил. Кажется, он до сих пор движется – крайне тяжело отвести взгляд. Но я бросаю все и вылетаю из комнаты.
Нервы расшатывает так, что я понимаю: никакой чай меня уже не успокоит.
Бегу в спальню, срывая на ходу халат и пижаму. Так что до шкафа в одних трусах добираюсь. Хватаю первые попавшиеся джинсы и свитер. Спешно натягиваю. Тороплюсь, как только могу, но пальцы так сильно дрожат, что я не сразу справляюсь с пуговицей.
О носках вспоминаю только в прихожей, когда снимаю с полки сапоги.
– Плевать… – тарахчу под нос, запихивая в обувь босые ноги.
Накидываю куртку на плечи и, не удосужившись ее застегнуть, вылетаю из квартиры.
Дверь захлопывается с глухим стуком. Вздрогнув, я застываю на крыльце, будто этот звук возвратил меня в реальность, от которой я бежала.
Морозный ветер ударяет мне в лицо крупинками снега и шустро пробирается ледяными шпорами под тонкую ткань свитера.
Вцепившись в перила, я осторожно спускаюсь по засыпанным ступеням вниз.
«Куда?» – единственный вопрос в голове.
На работу – рано. В магазин – не с чем.
«Пойду, хоть погреюсь…» – принимаю решение, но не успеваю подумать, где именно, как тишину разрезает громкий звук старинного клаксона.
Сердце подпрыгивает. Ноги подкашиваются и моментально соскальзывают со ступеней. Пока я осознаю, что это всего лишь часть песни, уже неуклюже съезжаю под задорную музычку в сугроб.
За милых дам, за милых дам —
Мой первый тост и тут, и там.
В шикарный голос Шуфутинского фальшивыми нотами вплетаются пьяные, но довольные голоса соседей.
Господи… Только обед, а люди уже празднуют Восьмое марта!
И, судя по общему настроению, празднуют уже давно.
Отряхнувшись, застегиваю куртку и направляюсь в сторону супермаркета. Идти недолго, но в связи с непогодой дорога кажется бесконечной.
Мороз щиплет лицо, ветер норовит сбить с ног, снег набивается в сапоги – приятного мало.
А в ушах еще – прицепилось же! – продолжает петь Шуфутинский, напоминая что где-то там творится веселое безобразие.
Супермаркет встречает меня долгожданным теплом и соблазнительными ароматами. У кассы ругается какая-то парочка, но я не обращаю на них внимания. Растерев онемевшие от холода руки, бреду в торговый зал. Миную несколько отделов, чтобы добраться до хлебного.
Зачем?
Денег ведь все равно нет.
Дело в том, что оттуда тянутся такие божественные запахи, что ноги сами несут меня вперед. Аромат свежего хлеба, только что вынутого из печи, смешивается с благоуханием ванильной выпечки и еще чего-то сладкого и горячего.
В животе урчит, и я невольно сглатываю.
Подхожу к прилавку, будто взглядом можно утолить голод.
И вдруг словно из ниоткуда доносятся знакомые голоса. Оборачиваюсь раньше, чем соображаю, с кем столкнусь.
Аврора, Фрида, Реня, Мира, Тина и… незнакомая мне брюнетка. Незнакомая, но узнаваемая. Ее выдает выглядывающий из расстегнутого пальто округлый живот.
«Это она… Его ребенок… Его…» – мысли проносятся по сознанию беспорядочным гулом.
Прямо передо мной беременная девушка Фильфиневича.
Сердце будто проваливается куда-то вниз, оставляя пустоту, которую тут же заполняет боль. Она накатывает штормовой волной, за один приход уничтожая все до основания.
«Это его ребенок! Ее! Их!» – продолжает стучать у меня в голове молотом.
«Ты должна принять свою судьбу, Лия…»
Каким образом?
Зная, что он касался ее… Что ему было с ней так же хорошо, как когда-то со мной… Что она родит плод их страсти, и история воткнет ее чертово имя в то же генеалогическое древо, в котором уже есть мое имя… Что Дима возьмет этого ребенка на руки на правах отца и в знак принадлежности к роду даст ему свою фамилию… Что эта Белла будет кормить нового Фильфиневича грудью, как когда-то кормила свою дочь я…
Боже, как же это больно! Эта боль со звериным бешенством шманает мое нутро острыми когтями, выдирая все человеческое и скармливая эти ошметки ожесточенной от множественных ран твари.
Пепелище, которое я видела сегодня во сне на фоне того, что остается сейчас внутри меня – гребаный рай.
Я слышу, как эта тварь рычит, выворачивая мое сознание наизнанку. Чувствую, как она пытается вырваться и броситься на ту, кто является неоспоримым доказательством того, что я никогда не была единственной.
Третий раз за сутки мне хочется кричать. Кричать до тех пор, пока не разорвет легкие. Но я не могу. Тело парализовано болью. Я не в силах ни двинуться, ни произнести хоть слово.
– Лия, – толкает Мира с улыбкой Джокера. Нет, на самом деле у нее нормальная улыбка. Просто для меня все искажается. – Давай с нами на девичник! – приглашает на гулянку, вскидывая вверх руку, в которой она держит сразу две бутылки красного вина. – Зависнем перед сменой у Беллы!
Я сжимаю зубы так сильно, что во рту появляется вкус крови.
Металлический. Горячий. Липкий.
Боже, как же отвратительно они смеются!
Как будто ничего не происходит! Как будто мир не перевернулся! Как будто я не стою здесь разорванная, выпотрошенная, задыхающаяся от боли!
– Лия! – повторяет Мира, приближаясь ко мне и потряхивая бутылками, словно веселый клоун.
Я знаю, что должна что-то ответить. Сделать вид, что все нормально, что я такая же, как они. Но я не могу. Не могу.
Она стоит передо мной – реальная, живая, и каждая деталь ее присутствия уничтожает меня.
Этот живот. Эта гребаная рука на его вершине. Эта легкость в движениях, будто все в ее жизни прекрасно.
«Его ребенок… Его…» – лихорадка головного мозга не успокаивается ни на секунду, не оставляя мне ни единого шанса на спасение.
На лицах девчонок мелькает недоумение. Они не понимают, почему я молчу.
– Лия? – голос Миры становится чуть тише. Я улавливаю в нем вполне искреннее волнение. – Все нормально?
Нормально?!
Я резко отворачиваюсь. Не могу больше смотреть на них.
– Мне надо идти, – выдавливаю я.
И, не дожидаясь ответа, ухожу.
С каждым шагом боль становится сильнее, но я бреду. Потому что если я останусь еще хоть на мгновение, эта мука поглотит целиком.
