Текст книги "Тебя одну (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)
31
В этот раз нас хватит друг на друга?
© Амелия Шмидт
Изучая Диму в тот миг, получаю особое удовольствие – утонченное, даже изысканное. Острота тоже зашкаливает. А с ней неизбежно приходит волнение, которое заставляет меня забывать, кем я являюсь в данной реальности.
Фильфиневич держится хладнокровно. С уверенностью человека, которому приелось массовое внимание настолько, что он перестал его замечать. Но при всем при этом Люцифер излучает такую мощную энергию, что у меня лично при контакте с ней возникает ощущение, словно она оплодотворила все мои клетки. Эта сила заполняет, подчиняет себе и вынуждает мое тело вибрировать в режиме его магнитного поля.
И самое главное – я не беру ее в долг. Глядя на меня, Дима отдает ее добровольно.
– Я выйду на сцену, только если ты пойдешь со мной, – озвучивает неожиданное решение.
Мой мозг цепляется за эти слова, ищет подтекст и скрытый смысл.
Но нет. Это не приказ.
У меня есть выбор.
Я не уступаю. Я принимаю предложение.
И выдвигаю встречное:
– Тогда и Елизар должен там быть.
Дима медлит с ответом, но я уже знаю, что он согласится. Не потому что я его убедила, а потому что он уже был готов к этому варианту.
Я чувствую, как в воздухе между нами сгущается что-то непроизносимое. То, что выходит за рамки обычных договоренностей.
Это не сделка и не компромисс. Это наш личный обряд.
– Хорошо, – роняет Люцифер коротко.
Я поворачиваюсь к Елизару, ловлю его взгляд. Вот он точно не ожидал такого поворота. И все же в его глазах горит настороженность, но не страх.
– А ты что скажешь? Готов? С нами? – спрашиваю с задорной улыбкой.
Он глотает слюну, коротко кивает.
– С вами.
И мы идем.
По выверенному маршруту.
Прямо в центр вселенной Фильфиневичей.
На сцене свет резче, чем в зале. Он отсекает все лишнее и выставляет тебя на всеобщее обозрение со всеми твоими изъянами.
Я привыкла владеть публикой, танцуя в откровенном наряде. Но здесь, будучи полностью одетой, чувствую себя более уязвимой. Потому что всем этим людям интересно не просто твое тело, а то, что ты носишь внутри.
Не давая себе зависнуть на Диме, который сейчас как альфа, что не нуждается в подтверждении своего статуса, слежу за Елизаром.
Он неплохо держится, но я замечаю напряжение в его плечах и сосредоточенность во взгляде. Игнорируя гостей, парнишка сканирует поведение отца и брата. Не думаю, что с целью скопировать. Он не из тех, кто способен стать чьей-то тенью. Но Еля явно учится быть частью этой семьи. Со своими привычками, своей индивидуальной манерой держаться и своим, еще не до конца осознанным, но уже ощутимым местом в этом мире. Он не подстраивается. Он вписывается. Не ломает себя, а адаптируется, прокладывая свой собственный путь среди выверенных линий фамильного наследия.
Я ловлю себя на том, что горжусь им.
Он не теряется. Не ищет поддержки. Не ждет, пока кто-то обозначит его роль. Он сам берет пространство, как будто это его естественное право.
И в этот момент я понимаю – он действительно Фильфиневич.
Точно так же, как Дима, который в этом зале будто бы сливается с воздухом. Точно так же, как их отец, чье присутствие ощущается даже без слов.
И точно так же, как я, которая черт знает как, но принадлежит этому роду подспудно.
Катерина Ивановна, скользя по нам с Елизаром взглядом, суматошно моргает. Я бы предположила, что у нее защемило какой-то нерв, и попросила бы вызвать скорую, но благо, вскоре это прекращается. Она не говорит ни слова и не предпринимает никаких действий. К моему удивлению, слегка приподнимает губы в улыбке.
Не знаю, прикол это, издевка или, может, новый приступ? Но, как щедрый человек, отвечаю ей тем же. Не убудет.
Эдуард Дмитриевич, тем временем, встречает старшего сына объятиями.
– Дмитрий, – произносит с таким влиянием, будто озвучивает будущее.
И жестом приглашает к микрофону.
Останавливаясь у трибуны, Дима на мгновение замирает, чтобы окинуть взглядом весь зал.
– Я мог бы сказать, что горжусь тем, что мы добились. Но мне кажется, «гордость» – слишком ограниченное чувство, – задерживая паузу, позволяет сказанному осесть в воздухе. – Для меня этот момент не о победе. Он о тех людях, которые не просто работали от звонка до звонка, а жили конкретной целью, – проводит взглядом по залу. – О тех, кто, как и я, понимает, что металл – это не просто материал. Это характер. Это сила. Это то, что проверяет на прочность всех нас.
После гула одобрения в зале звучат бурные аплодисменты.
Я улыбаюсь такой реакции. А Дима, сохраняя внешнюю невозмутимость, вдруг бросает в мою сторону быстрый взгляд. Вроде и не задерживается надолго, но пары секунд достаточно, чтобы внутри меня что-то вспыхнуло.
– И сегодня, – продолжает, обращая внимание снова в зал, – я хочу поблагодарить каждого, кто вложил в это дело свое время, свои знания, свои силы, свою волю и свои идеи. Потому что без вас мы не были бы здесь.
Слегка наклоняя голову, Дима тем самым выражает свое уважение всем причастным. А после, задолго до того как стихают овации, отходит в сторону.
К трибуне шагает Эдуард Дмитриевич, и зал снова замирает в ожидании.
– Сегодняшний вечер – не только про успех нашей компании. Кроме этого, для нас, он про объединение семьи. Про наше наследие. Спасибо ребятам, что взвалили на себя эту ответственность, – последнюю фразу, судя по тону и короткому смешку, задвигает как шутку. А потом… Эдуард Дмитриевич поворачивается к Елизару: – Думаю, что нам стоит услышать не только моего старшего сына, – заявляет с улыбкой. Одновременно с этим в руках парня оказывается принесенный ведущим микрофон. – Елизар, ждем твое слово.
Мой желудок уходит в пятки.
И хоть это решение его отца, я наклоняюсь, чтобы напомнить:
– Если что, ты не обязан.
И… Черт… Благодаря близкому расположению динамика мой шепот разносится по всему пространству.
Гулкая тишина. Секунда, две… Взрыв хохота.
Я даже не успеваю осознать, откуда приходит первый смех.
От Димы? От тех самых «своих»? Или все же от Эдуарда Дмитриевича? А может, от всех вместе? А за ними уж весь зал покатывается.
– Конечно, не обязан, – весело поддерживает меня самый главный Фильфиневич. И с непонятной гордостью вдруг представляет меня гостям: – Моя будущая невестка – Амелия. Главный борец за свободу и честность в нашей семье.
Господи…
В свежей буре оживления «свои» выдают поощрительный свист.
Прокол рассыпается у нас на глазах.
Что там с Катериной Ивановной? И смотреть на нее неохота.
Достаточно того, с чем сталкиваюсь, глядя на своего Люцифера.
Он не просто доволен. Он блаженствует.
А я… Мое сердце улетает в космос. Но я заставляю себя с натянутой улыбочкой помахать публике.
Слава Богу, сразу после этого Елизар использует свое право голоса.
– Я не умею говорить так красиво, как мой отец… И так уверенно, как мой брат… – раскрасневшись, он ненадолго замолкает. – Но я обещаю занять свое место в семье и внести в ее историю важный вклад.
Я хлопаю первой. С восхищением и верой в этого маленького человечка.
Наклоняясь к Еле, добавляю:
– Запомните этот момент, друзья! Перед вами гений программирования! Гений, который в будущем будет двигать главные инновации «ФИЛИНСТАЛЬ»!
И зал с радостью подхватывает мои слова.
Елизар замирает, чтобы осмыслить происходящее. И когда осознание случается, решительно кивает и вскидывает кулак в победном жесте.
– Да! – кричу я.
И хлопаю еще громче.
– После такого огнева мне снова нужно подкрепиться, – заявляет мальчишка, как только мы спускаемся со сцены.
Я смеюсь.
А Дима серьезно, но поддерживает:
– Да, такое выступление требует бонусного топлива.
И мы повторно отправляемся к столам, прокладывая путь сквозь гостей, которые теперь смотрят на нас с живым интересом и теплыми улыбками.
Пока мы выбираем закуски, к нам подходит девочка.
Стройненькая, с темными локонами и внимательными карими глазами. Чуть младше Ели, но с таким же сосредоточенным выражением лица, как у тех, кто привык наблюдать и анализировать, прежде чем что-то сказать.
– Ты классно говорил, – произносит она без какого-либо стеснения, глядя прямо на Елизара.
Парнишка, занятый поиском чего-то особо вкусного, медленно поднимает голову и, встретившись с ней взглядом, тут же краснеет.
– Спасибо, – отвечает явно смущенно, как будто залипая на ней.
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, подавляя улыбку.
– Какой язык программирования ты изучаешь?
Елизар растерянно моргает. Но в целом быстро включается.
– Смотря для чего.
Выдав это, с забавной важностью поправляет ворот рубашки.
– Для всего.
Вот это настрой!
Я с трудом удерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Дима же, наблюдая за ними, то хмурится, то улыбается.
– Python и C++, но… – Елизар снова чуть смущается, потом выпрямляется и отвечает с полной уверенностью: – Но мне интереснее нейросети. Машинное обучение, глубокие алгоритмы.
Девочка одобрительно кивает, словно он только что произнес что-то само собой разумеющееся.
– Круто, – вроде как хвалит, только как-то очень по-взрослому, без суеты. – Я тоже работаю с С++ и нейросетями.
– Вау! Правда?
Вместо того чтобы наслаждаться тем, как парень впечатлен ее способностями, маленькая мисс принимает строгий вид.
– А ты что думал, женщины этим не занимаются?
– Нет, просто… – неразборчиво мямлит Елизар. А потом, набрав побольше воздуха, все же исправляется: – Ну знаешь, мало кто из женщин интересуется этим всерьез.
Девочка пожимает плечами и загадочно уводит взгляд в сторону. Кажется, ждет, что он еще что-то скажет. Но Еля, явно боясь не попасть в нужную ноту, подавленно молчит.
Тогда эта маленькая интриганка снова смотрит на него и вроде как лениво задает новый вопрос:
– Ты какой стек используешь? TensorFlow или PyTorch?
На лице Елизара вспыхивает чистый восторг.
– Зависит от задачи!
– То есть ты не фанатик?
– Нет, конечно!
– Отлично, а то у меня в группе один такой есть. Чуть что: «Только TensorFlow, иначе не считаюсь с тобой как с человеком», – девочка картинно вздыхает.
– Фу, какой душнила, – понимающе качает головой Елизар.
– Что-то мне подсказывает, что сейчас закладывается основа на битву интеллектов, – шепчет мне на ухо Дима.
Я со смехом отдаюсь теплой волне мурашек.
– Скорее, союз, – поправляю с надеждой.
Мы хоть и успели поесть, все время с интересом следили за развитием событий.
Дети нас уже не замечают. Оба с горящими глазами обсуждают какие-то скрипты.
– Потанцуем, чтобы не мешать, – предлагает Дима.
– Только чтобы не мешать, – отвечаю я с невесть откуда взявшимся кокетством, вкладывая свою руку в его.
Дима ведет меня сквозь толпу, и на этот раз я чувствую, как взгляды гостей скользят по нам с особым оттенком. Но что в нем для меня неважно. Я бросаю последний взгляд на детей. Они действительно погружены в обсуждение настолько, что забыли, где находятся. Елизар, объясняя что-то, активно жестикулирует, и девочка, поддакивая ему, двигается с такой же увлеченной энергетикой.
Улыбаясь, позволяю Фильфиневичу затащить себя в самый центр танцпола.
Близость начинается с первого прикосновения.
Его ладонь уверенно ложится мне на спину – горячая и ощутимая, как импульс, проходящий под кожу. Другая рука касается моей, слегка сжимая пальцы, и лишь на этом движении я задерживаю дыхание.
Смотрю ему в глаза и будто бы ширюсь в пространстве, столько всего переполняет.
Но едва мы делаем первые шаги, музыка с каким-то странным переходом, будто в спешке, сменяется, и зал заполняет поразительно знакомая и вместе с тем неизвестная мне мелодия.
Неизвестная ровно до того момента, как по пространству расплывается бархатный голос Фрэнка Синатры.
Слова, что он произносит, надвигаются на нас, словно медленный прилив.
Over and over, I keep going over the world we knew [1]...
Он поет о времени, что ускользнуло сквозь пальцы. О воспоминаниях, что не стереть даже самыми отчаянными попытками. О мире, который когда-то был, но теперь стал всего лишь тенью в сердце. О том, как он вновь и вновь возвращается к прожитым моментам, переживая их заново – каждый взгляд, каждый жест, каждый шаг влюбленных, запечатленных в золотых всполохах прошлого. О потере и о вечном поиске того, что уже невозможно вернуть. О боли осознания, что даже если прошлое можно пересматривать в своей памяти, изменить его нельзя. О сладком проклятии любви, которая не исчезает, а лишь рассыпается эхом в душе, заставляя снова и снова проходить через все, что когда-то было самым дорогим.
Естественно, меня пробирает до самого дна. И Диму тоже.
Это слишком личное. Слишком настоящее. Слишком близко к сердцу.
Over and over...
Прошлые жизни проступают в этом зале как призраки. Вспышками оживают фрагменты – и те, которые мы помним, и те, которых еще нет в сознании, но хранит наша душа.
Мы снова и снова встречаемся, снова и снова проживаем один и тот же круговорот любви и потерь.
Дима ведет меня в танце твердо, но нежно, ведь в этих движениях горит целая вечность. Мы кружимся, ощущая вес прожитых судеб: всех несказанных слов, всех пролитых слез, всей заглушенной боли.
Его пальцы сильнее сжимают мою руку, и я инстинктивно шагаю ближе, как будто сохрани мы положенное расстояние, нас снова разорвет время.
Мир, который мы знали, разрушался уже шесть раз. Но в этом мгновении – только мы.
Не грехи прошлого. Не призраки. Не рок.
Только дыхание Димы. Только его глаза. Только жар его тела.
Я не могу думать о зале, о людях вокруг, о том, что их взгляды прицельно впиваются в нас.
Меня заботит лишь то, что происходит между мной и Фильфиневичем.
То, как наши тела двигаются синхронно, без единой фальшивой ноты. То, как его дыхание касается моей щеки, когда он чуть склоняется ко мне в очередном движении. То, как его ладонь, гуляя по моей спине, опускается чуть ниже дозволенного.
Over and over, I keep going over the world we knew...
С каждым аккордом зал становится все дальше.
С каждым движением нас становится все больше.
На кульминации мелодии Дима слегка меня раскручивает, оставляя одну секунду для безопорного движения, чтобы тут же притянуть обратно. Мягко, но властно. И я сама прижимаюсь еще ближе. Ближе, чем это допустимо в обычном танце.
– Дима... – шепчу я, вглядываясь в то, что тлеет в его глазах. – В этот раз ведь все иначе, правда? В этот раз нас хватит друг на друга?
Я почти верю.
А когда Дима опускает голову, приближаясь так, что кончиком носа касается моего виска, я уже знаю – он верит тоже.
– Непременно.
[1] Перевод строк из песни «The World We Knew»: Снова и снова я вижу тот дивный мир.
32
Эта дорога не имеет конца.
© Амелия Шмидт
1957 г.
Поручение комсомола – всегда большая ответственность, влекущая за собой целую бурю эмоций.
Гордость. Воодушевление. Трепет.
Глубокое чувство принадлежности к великому делу и неудержимое стремление оправдать доверие.
Такие волнения меня одолевали во время первого визита на передовое предприятие. Но сегодня, как ни стыдно признаться, мой комсомольский пыл гаснет под гнетом переживаний другого рода.
Это какое-то помешательство. Знамение. Судьба.
Я выпросила у мамы платье и подкрасила ее тушью ресницы… С утра надеялась, что этот день станет особенным, хотя чем именно – объяснить себе не могла.
Чего я жду? Не понимаю.
– Канат – это не просто металл, – рассказывает бригадир, легко перекрывая своим отменно поставленным голосом ударный стук станков, работу которых слышно даже за пределами цеха. – Это сотни волокон, сплетенных в одно целое. И мы здесь – такие же. У нас нет мелких задач, нет второстепенных людей. Каждый понимает: если ослабнет один – рухнет все. Вот почему мы работаем плечом к плечу. Вот почему каждый здесь знает цену труду.
Я торопливо записываю сказанное в тетрадь и, поднимая голову, в очередной раз осматриваю цех.
И это случается.
Он появляется.
Сердце тут же срывается, ускоряя ритм настолько, словно стремится слиться с гулом работающих станков.
Мамочки…
Я не знаю, что со мной происходит, но в груди разливается немыслимое, сродни жару, тепло. Никогда прежде я не испытывала ничего подобного , а потому вместе с волнением ощущаю смятение и растерянность.
Фигура Дмитрия Эдуардовича – директора «ФИЛИНСТАЛЬ» – выделяется даже среди кипящей работы цеха. В нем нет показного величия, но есть природная, несгибаемая уверенность. Движения точны, взгляд сосредоточен. Кажется, что все вокруг него незримо, но неизменно подчиняется четкому порядку.
Я замираю, забыв про записи, про бригадира, про шум станков. Просто смотрю, вбираю, впитываю… И вдруг осознаю, что настолько захвачена присутствием этого человека, что оторвать взгляд невозможно.
Меня пленит странное, почти противоестественное чувство. Будто все вокруг утрачивает свою значимость, а вся моя жизнь сходится в одной-единственной точке – там, где он.
Дмитрий Эдуардович оборачивается, и наши взгляды встречаются.
Мгновение. Ослепляющий миг откровения, в котором между нами гаснет расстояние.
Внутри меня вспыхивает нечто неведомое, но до боли знакомое. Словно зов из далекого прошлого пробивается сквозь толщу забвения, требуя признания.
Разве такое возможно?
Дмитрий Эдуардович старше меня. Лет на тридцать, не меньше. Серьезный. Основательный. В каждом движении – военная выправка, в чертах лица – печать прожитых лет. Глубокий шрам на виске, не портящий, а словно дополняющий его облик.
Меня охватывает дрожь, когда я ловлю себя на желании подойти ближе. Рассмотреть, узнать, понять, сколько еще шрамов оставила на нем прошедшая война.
Отчего же сердце так пронзительно стучит? Почему мысли путаются, будто в них вплелось что-то чуждое, непостижимое, но удивительно родное?
В направленном на меня взгляде не может быть интереса. Не того, который способна вызвать юная девушка. Он Дмитрию Эдуардовичу не свойственен. Я это чувствую подспудно. Как и то, что в нем живет нечто большее, чем просто интерес.
Что-то такое, что было еще до нашей встречи.
Замираю, боясь разрушить этот хрупкий миг.
Он тоже стоит неподвижно.
Воздух сгущается. Становится убийственно плотным.
И что-то внутри меня откликается.
Неясный страх. Смутное, почти болезненное волнение.
Зачем я здесь?
Я ощущаю себя раскрытой, разоблаченной.
Но знание, что Дмитрий Эдуардович чувствует то же самое, не позволяет мне отвернуться.
Он сам разрывает этот контакт. Взгляд его гаснет, движения становятся еще более уверенными, буквально расчетливыми. Отсекая то неназванное, как ненужное, быстрым шагом Фильфиневич направляется к выходу из цеха.
Меня обдает ледяным пониманием утраты.
Я чувствую себя… брошенной.
Не раздумывая, машинально извиняюсь перед бригадиром и бросаюсь следом.
Что со мной происходит?
Я будто во сне. Готова войти в кабинет следом, словно делала это уже много раз, хотя едва знаю этого человека.
Вот только Дмитрий Эдуардович, уловив мои торопливые шаги, оборачивается, преграждая путь.
В то время, когда я притормаживаю, сердце продолжает свой полет. Трудно понять, во что оно врезается. Обо что разбивается. Я оказываюсь так близко к товарищу Фильфиневичу, что ощущаю тепло его тела, едва уловимый след табака, примесь металла и его собственный запах.
Мне семнадцать лет. Я студентка, комсомолка, спортсменка. Никогда не покидала своей страны. Экзотических животных не видела. Но под ребрами ощутимо так трясет своим хвостом гремучая змея.
И с каждым вдохом все громче.
Я впиваюсь взглядом в лицо Дмитрия Эдуардовича – тот самый шрам, скулы, подбородок, губы, глаза… За грудиной заканчивается воздух. Нет ему места там, когда внутренности тугими жгутами свивает та самая змея.
Мне так страшно, что впору убегать.
Но в ушах стоит грохот, который оглашает, что в эту секунду между мной и Фильфиневичем рушится мощная, как железный занавес, преграда.
Сердце сжимает упоительная мука. Сладкое, но вместе с тем горькое, как мед из полыни, чувство.
Он не спрашивает, чем мог бы быть полезным мне.
Без предисловий, без каких-либо смягчающих слов обрубает:
– Уходите. Вам здесь не место.
Этот голос. Низкий, чуть хриплый. Отдается во мне эхом, словно я уже слышала его сотни раз.
Хочется спросить: «Ты узнаешь меня?».
Но я не спрашиваю.
Потому что он узнает. И делает вид, что нет.
Запаздываю с реакцией на его грубость.
Не понимаю, что не так. Не понимаю, почему.
В груди пустота – обескураженная, неловкая. Как если бы меня схватили за локоть и вытолкнули за дверь, даже не объяснив, что я сделала.
– Но… – вырывается.
Беспомощно, по-детски.
Дмитрий Эдуардович не смягчается. Не объясняет.
– Подожди-те… – роняю я с безмерным моральным упадком. Что-то сжимается в животе. Сердце тарабанит в ушах. – Подождите… – тяну повторно с еще большим отчаянием.
Не знаю, что сказать хочу.
За что зацепиться? За что ухватиться?
А он…
Смотрит прямо, сурово, почти жестоко.
И вдруг… Строгие глаза заволакивает пеленой темной, как грозовое полотно, влажности.
Воздух становится густым, давящим, тяжелым.
Как он держится???
Я готова среагировать. Разрядиться, и пусть мир хоть на куски развалится.
И в этот момент раздается женский голос.
– Дмитрий!
И я вижу их... Его жену и детей.
Я выдаю такую непогрешимую привязанность к Дмитрию Эдуардовичу, что кажется, она должна почувствовать ее физически. Но… Между мной и Фильфиневичем настолько большая разница в возрасте, что Татьяна Давидовна, не допуская никаких превратностей, едва удосуживается взглянуть на меня. И в глазах ее я вижу только усталость, заботу, что-то непреложное.
Дети тянутся к отцу… Дмитрий Эдуардович откликается.
Мне на голову обрушивается ошеломительное чувство предательства.
Под ним я не медлю. Разворачиваюсь и ухожу, пока есть еще силы двигаться.
Сердце вопит о чем-то ужасном. Необратимом. Но мне его трудно услышать, потому что в спину летит то самое «Подожди!». Только я его осмелилась, пусть и неуверенно, проговорить. А он – нет. Негласно кричит.
Я иду, не останавливаясь ни на секунду, потому что уже знаю… Эта дорога не имеет конца.
Рывок.
Грудь сотрясает судорожный вдох. Ладонь нервно сжимает влажную от пота простыню. Вжимаясь в матрас, путаюсь в реальности. Впрочем, какая разница? Все, что мне нужно – провалиться туда, где нет боли.
Поворачиваю голову, когда Дима включает светильник.
Я щурюсь, замираю, шумно дышу. Сгребая пальцы в кулаки, пытаюсь загнать дрожь внутрь. Но… Грудь беспорядочно ходит ходуном. Сердце колотится куда-то не туда.
– Что снилось? – выдыхает Фильфиневич мрачно, со знанием дела.
Я зажмуриваюсь, кусаю губы… Сжимаю руки еще крепче… Все это такая ерунда! Чтобы остановить творящийся внутри меня беспредел, нужна встряска.
– Ли?.. – зовет с теми интонациями, от которых невозможно спрятаться.
Я открываю глаза.
Мир вокруг еще зыбкий, будто не до конца сложился.
– Что было в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом?.. – сиплю я, мотая головой. Не хочу это говорить. Не хочу понимать. Но остановиться не могу. – Что это, Дима?.. Я… – голос срывается.
Он поджимает губы.
Смотрит так, как мне сейчас не надо.
Слишком стойко. Слишком твердо.
Будто уже знает, что я скажу. Будто уже решил, что делать с ответом.
– Сначала скажи, что видела во сне.
– Да, блядь! – выкрикиваю я, сердито ударяя ладонями по простыням. – Ты издеваешься? Так сложно рассказать, а? – нападаю в заглушенной злостью истерике. – В тридцать седьмом меня убили… А в сороковом я уже снова родилась??? – выстраиваю какую-то хронологию. – Зачем?! Ты… – язык будто подворачивается, пока проталкиваю это слово через сжатые зубы. – Ты там снова женат! Дети! – слова сваливаются в бессвязный поток, комкаются, теряют форму.
Воздух заканчивается, я хватаюсь за горло, не замечая того, как по щекам скатываются слезы. Лицо так пылает, что никаких контрастов температур не возникает. Просто осознаю в какой-то момент, что намокает сорочка.
Подхватываюсь, чтобы убежать.
Прочь! Хоть куда!
Но Дима быстрее. И сильнее.
Перехватывает.
Я в ярости бью его кулаками. Без разбора. Вообще плевать, даже если покалечу.
– Пусти! Пусти, сука! – за один этот крик срываю голос.
Но он не пускает. Только крепче держит. Так, что уже не вырваться. Так, что внутри что-то ломается, трещит, рассыпается.
Я наползаю на него, раздираю руками, стискиваю бедрами… Вжимаюсь. Остервенело двигаюсь.
Мне бы вобрать. Поглотить. Разрушить границы.
Кожу саднит от этого безумия. От животного напора. От остроты. От непереносимой близости.
Ему больно. Мне тоже.
Белье намокает, аж липнет. Я продолжаю втираться.
Твердая ладонь сжимает шею, перекрывая воздух. Свирепый язык, раздвигая губы, вторгается в рот.
Столкновение под летящими со всех сторон молниями.
Вспышка. Болезненная. Исступленная. Необходимая.
Вспышка. Бешеная. Хищная. Алчная. Неотвратимая.
Вспышка. Опаляющая. Сжигающая. Неоспоримая.
Я цепляюсь за плечи Димы, ногтями его кожу продираю. С влажным стуком зажимаю его бедрами. Бурно подаюсь вперед. Вбиваюсь, вбиваюсь.
Хочу ближе. Сильнее хочу.
Жар его ладоней расходится по моему телу. Кожа загорается под грубыми прикосновениями. На спине он со скрипом перебирает мои позвонки. На ягодицах отбивает хлесткие шлепки. Сминает, смещает, заставляет ощущать ответную силу. Всю его стальную мощь. Всю суровую непреодолимость.
Захлебываюсь в этом поцелуе. В той глухой и неуправляемой жажде, что нас обуяла.
Злость. Ревность. Тоска. Страх.
Неизменные чувства. Разделить невозможно. Только увязнуть.
Прежде чем стихают первые тяжелые эмоции, между нашими языками возникает вкус крови.
Отстраняясь, смотрим друг другу в глаза с теми же обвинениями.
– Трахни меня, – приказываю я.
– Нет, – отсекает Фильфиневич, возвращаясь в состояние своей ебаной стойкости. – Не сейчас.
Я распаляюсь, начиная снова трястись не только от отчаяния, но и от злости.
– Немедленно!
– Зачем? – орет он в ответ.
Затем, что сон вытянул в мое сознание непереваримое бессознательное.
– Я хочу, чтобы ты кончил, – требую, не сбавляя оборотов. Бью раскрытыми ладонями по плечам. – Слышишь меня? Сейчас! Со мной!
Вижу, что ему не до этого. Но мне так нужно.
Поэтому когда он, спихивая меня, встает, стремительно подаюсь следом и, приземляясь на колени, на лету сдергиваю с него трусы. Хватаюсь за член рукой и сразу же отправляю его в рот.
Дима злится. С хрипом сгребает мои волосы и со всей дури прижимает мою голову к себе. Но после первого же сорванного выдоха отпускает. Сжав мою руку, заставляет подняться. Резко толкает вперед. Только успеваю выставить ладони и кое-как удержаться за стену, он с рыком, который говорит больше о боли, нежели о гневе, разрывает на мне сорочку и трусы. Приклеивает взмокшей и дрожащей грудью к шершавой поверхности.
Засаживает член. Без остатка. Без пощады.
Я едва не взвываю. Чуть не сползаю. Захлебываюсь эмоциями и ощущениями. Хватаясь за стену, ломаю ногти.
Дима вбивается. Проталкивает. Разносит.
Чередой разъяренных толчков разрывает скопившиеся внутри меня сгустки напряжения. Они лопаются, горячими волнами устремляются вниз, сочатся по ногам… Их сходу хватают конвульсии. Дергаясь, трясусь и переминаюсь.
– Ты не любил меня?! – предъявляю ором то, что так хотело сидеть занозой в сердце. Дима резко останавливается. Замирает, тяжело дыша. Каждой мышцей каменеет. – Не так уж и сильно любил, раз женился! Наделал детей! Оттолкнул, когда я вернулась! Знаешь, чего мне это стоило?! – выкручиваю из себя, шманая по живому. – Ты тварь!!! Ты не любил!
Глухой удар. Его кулак влетает в стену рядом с моей головой.
И разрывается воздух звериным криком. Криком, от которого дрожат стены. От которого невозможно спрятаться. От которого сворачивается нутро. От которого ликует душа.
Со вторым ударом в стену на его кулаке появляется кровь. Даже замолкая, Дима продолжает его сжимать, а я вижу только то, как он дрожит, как натянуты вены на его предплечье.
Стена выдерживает. А он трещит, как и я.
И необузданное дыхание лишь подтверждает, что говорить он не способен. Поэтому на эмоциях просто берет то, в чем теперь нуждается больше, чем в воздухе. Вдавливает меня в стену, поднимает, ловит руками, жадно стискивает. Я едва не отключаюсь, чувствую то, какой он твердый, пульсирующий, горящий.
Безоговорочная хватка. Мощные и жесткие толчки.
Я разрываюсь между болью и наслаждением. Между злостью и желанием. Между страстью и потребностью.
Кричу. Но не от боли. От разрушения. От того, что он забирает меня всю.
Каждым движением, каждым рывком, каждым яростным выпадом он заставляет меня чувствовать, что он здесь. Что он мой. Что я его.
В этом моменте нет прошлого. Нет никаких слов.
Только он. Только мы.
Наше расслоенное дыхание. Наши дикие стоны. И неизбежный, всепоглощающий и сметающий, на хрен все, финал.
Да, этот гребаный мир пошатывается, когда сплющенные в одну груду тела прошивает судорогами. Мою спину расстреливает его сердце. Пальцы сминают соски, киску, бедра. Член глубоко внутри разливает молочные реки. По ногам течет.
– Я не любил?! – накрывает Дима хриплым, будто рваным голосом, когда его плоть еще является частью меня, когда она еще продолжает лихорадочно дергаться в моей сокращающейся вагине. – Я?!
Тяжело это сейчас воспринимать. Непосильно.
Но я не сдаюсь. Не пытаюсь освободиться. Не закрываюсь.
Только вцепляюсь в его бедра ногтями. Господи, всей собой. Не отпускаю.
– Любил так, что каждая ебаная клетка болела!
