Текст книги "Тебя одну (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)
5
Сегодня это мой выбор. Моя месть.
© Амелия Шмидт
Теперь я вижу ее везде. В толпе под неоновыми огнями клуба, в тенях своей комнаты, в чертах случайных прохожих, в витринах магазинов, в отражении окна троллейбуса… Потому что она в моей памяти. Белла – моя новая блуждающая и всепроникающая изматывающая боль. От нее нет лекарства. Нет спасения.
– Ты изменилась, – бросает мне в одну из смен Рената, когда я не позволяю ей взять костюм из заказанной лично для меня партии.
Не то чтобы я дорожу, как выразилась Мадам, «высшим, мать его, качеством»… Из-за обиды больше ничем с ней делиться не хочу.
– Ты тоже, – отсекаю сухо, прежде чем возвратить костюм на вешалку.
На этом, что неудивительно, обмен колкостями не заканчивается.
– Я помогла тебе устроиться на эту работу! – предъявляет Реня в гневе.
Фрида с Авророй, поймав этот выкрик, тут же сворачивают свой разговор и начинают украдкой переглядываться. Во взглядах мелькает нескрываемое любопытство – шоу начинается.
– А я тебе всю жизнь помогала, – напоминаю исключительно ровным тоном, хоть на деле ничего общего со спокойствием не испытываю.
– Ты-то? – смеет поднять на смех все, что было.
Я бы молчала, но этот ее выпад возмущает до крайностей.
– А что тебя так веселит, Ривкерман? Может, ты забыла, как я делала домашку за двоих? Как писала за тебя контрольные и лабораторные? Как придумывала танец, чтобы ты могла выступить на школьном концерте? Как таскалась с тобой на Привоз, потому что ты одна боялась впаривать народу сомнительных песелей? Или как я по твоим просьбам уговаривала бабушку делать для тебя расклады? Я поддерживала тебя всегда и во всем, даже когда твои выходки казались мне странными!
Честно? Саму от себя коробит.
Помощь – на то она и помощь, что делается безвозмездно и от души. Если ты ждешь что-то взамен или в острый момент ставишь в упрек – грош цена твоим усилиям.
Но иногда эмоции одолевают нас, как стая демонов, и мы уже не можем закрыть свой поганый рот.
Реня тоже не останавливается.
– Да? А к кому ты бежала, когда тебя в школе тюкали?! – безжалостно тычет в старую рану.
Тут стоит отметить: я не подозревала о ее существовании. Всегда убеждала себя, что никакой буллинг меня не задевает.
Гребаный Фильфиневич!
Это из-за него я стала такой уязвимой. Вылезло даже то, что когда-то успешно преодолевалось.
– А ты к кому, когда твоя пьяная мать приводила очередного хахаля?! – толкаю я, прежде чем соображаю продышать свою боль.
И, Боже мой, сразу же жалею!
Но извиниться мне Рената не дает.
– Ты, блин, как всегда, играешь в святую?! Такая вся правильная! Непогрешимая! А на деле – жалкая! Ты всегда была жалкой, Лия! Зависимой от того, чтобы быть нужной! Ты думала, это великодушие? Да ты просто боялась быть никем! – выпаливает с безудержным ожесточением. – А сейчас что? Большой звездой себя почувствовала? Думаешь, что все мужики у твоих ног? Так получается, что не все! Самый важный признает и других! Ты из-за этого такая сука?! Бедную Беллу готова убить!
Остервенелый поток этих слов проламывает мою защиту, словно грязная вода дамбу, заполняет нутро и топит душу в тягучей боли.
– Ах вот как?! – кричу, загоняя подругу в угол.
– Так, девочки, хватит, – встревает Фрида. – Сейчас Мадам придет и всыпет всем.
Но я не в том состоянии, чтобы к кому-то прислушаться.
– Почему же ты, Реня, все это время цеплялась за меня, если я такая ужасная? Почему без меня ни шагу не могла сделать?
– Потому что ты… – подруга осекается. Ее глаза блестят от подступивших слез, но она сдерживается, пытаясь сохранить достоинство. – Потому что ты была всем, что у меня есть, – выталкивает она тихо, но все еще сердито. – До того, как ты нас всех бросила!
С силой пихнув ладонью ближайшую стойку, уходит в сторону и выбегает из гримерки.
Я застываю, словно меня гвоздями прибили. Смотрю Ренате вслед и без конца прокручиваю сказанное.
«До того, как ты нас всех бросила…»
Острие этой фразы снова и снова врезается в сердце, вспарывая его, как скальпель, и усугубляет и без того невыносимое чувство вины.
«Я сама во всем виновата», – вот где истина.
Эта истина выедает плоть, увеличивая площадь того мрака, что давно обосновался во мне.
Как собрать себя в кучу после этого?
Злюсь, но отправляюсь на поиски Ривкерман.
Долго блуждать не приходится. Как заядлую курильщицу, нахожу ее в отведенном для этой пагубной привычки месте. Она сидит с сигаретой, уткнувшись в телефон. Из динамика звучит какая-то задорная туфта. Стараясь не плакать, Реня горько, вперемешку со всхлипами, смеется.
Вскидывает голову, когда я хлопаю дверью. И застывает.
В этот момент я понимаю, что «туфта» из ее мобильного – моя глупая болтовня.
Внутри все скручивает, словно внутренности сжимает невидимый кулак. Дыхание перехватывает, а мышцы лица подрагивают от усилий сдержать подступающие слезы. Прислонившись к холодной стене, пытаюсь подавить тяжелые эмоции и выдохнуть что-то адекватное.
– Чтобы сказать человеку, что он неправ, необязательно его унижать, – без долгих вступлений критикую ее действия. А следом и свои: – Чтобы выразить свою обиду, нельзя задевать чужие чувства, – сглатывая, замолкаю. Беру паузу, прежде чем тихо, но твердо завершить: – Мы обе неправы, согласна?
Сканируя лицо Рени, жду ее реакции.
Несколько долгих секунд – ни слова. Только шмыганье носом и треск догоревшей до фильтра сигареты. Тушит подруга окурок с такой силой, что по дну металлической пепельницы разносится скрежет.
– Это ты типа извинилась? – выдает, наконец.
Смотрит на меня пристально, будто желая проникнуть мне в голову. Да и голос все еще напряжен – слышатся в нем и гнев, и боль.
– Да, – отвечаю вроде как спокойно, но на самом деле от волнения даже в висках стучит.
Реня всплескивает руками, затем, будто в замешательстве, разводит ими. Мне уже кажется, что все бесполезно, что точка невозврата пройдена… Как вдруг Ривкерман, шумно выдыхая, расслабляет плечи. И я понимаю: сдается.
– Ты меня так разозлила, – пыхтит обиженно, но уже как-то до щемящего по-родному. – Я ведь не хотела… Не хотела тебя ранить, Лия. Поэтому молчала о том, что Фильфиневич ходит на приваты к Белле. Только поэтому! Но была и правда в твоих словах… Я слишком много на тебя навешивала.
При упоминании последних имен внутри меня с готовностью взрывается настроенная на этих двоих бомба. Острые осколки разлетаются по телу, решетя плоть, дробя кости и рассекая вены.
Лицо напрягается, будто эти эмоции еще можно замаскировать.
– И ты была права, Реня… Я охотно тащила. Но в какой-то момент не смогла. И сейчас… Все еще не могу. Именно это заставляет меня держаться подальше. Только это.
* * *
Своим неизменным присутствием в моей жизни Фильфиневич словно намеренно разжигает в моем треклятом мраке огонь. Выкупив все приваты на месяц вперед, гребаный собственник не только не оставляет шансов другим мужчинам, но и лишает меня возможности отвлечься от этой адской боли.
Мадам ликует: сумма, которую он заплатил, равна цене квартиры в Дубае.
Среди клиентов же растет агрессивное возмущение. Их раздражает та недоступность, которой возжелал Петр Алексеевич. Она создает ощущение, словно я – редкий трофей. Ощущение ложное, конечно же. Но самообмана достаточно, чтобы толстые кошельки думали, будто меня нельзя упускать. Чем дальше я от них, тем больше они меня хотят. А богатые мужчины не привыкли слышать «нет». Раздражение перерастает в манию: кто-то пытается обойти правила клуба и договориться со мной лично, кто-то устраивает безобразные пьяные сцены и швыряет свои грязные деньги прямо в меня, а кто-то пытается взобраться ко мне на помост.
К счастью, с пониманием важности моей персоны, охрана работает на порядок лучше – исправно избавляет от всякого мусора.
Я внушаю себе, что все эти эскапады за гранью моего восприятия.
Танцуя, представляю, что я за стеклом. Яркий свет софитов и колебания музыки – весь мой мир. Но это не снимает перманентного внутреннего напряжения из-за присутствия Люцифера.
Рената права, называя меня сукой. Я против него тоже святую инквизицию сотворила.
Раз танец – единственная возможность отомстить за все муки, переношу в реальность то, что выжжено в душе.
Сегодняшнее выступление – отражение нашей первой совместной жизни. И это, естественно, лишь начало конца.
Wardruna «Helvegen» – композиция прорывается в застывший зал ветром. Благодаря идеальной системе звука, каждая нота становится осязаемой, заполняя пространство, словно древняя магия.
Над сценой витраж. В витраже – мерцающий крест.
Я на коленях. Руки сложены в молитве. Глаза прикрыты.
Сохраняется гробовая тишина. Кажется, даже музыка не смеет ее нарушить. А вот барабаны, как боевой клич викингов – легко. Они ведь захватчики. Этот глухой неумолимый ритм пробуждает мою память и доводит тело до озноба.
Освещение меняется. Сначала сцена окрашивается алым цветом, как разлитая по равнине кровь. А потом наступает внезапная тьма. Ночь. Ее хватка длится лишь доли секунды, но за это время я встаю с колен и перемещаюсь в другую часть площадки.
И снова красный. Практически вишневый. В нем мелькают тени, словно живые участники того самого побоища, о котором я кричу. Зал не сразу находит среди них меня.
А когда находит, ахает.
На мне подобие монашеского одеяния – черное боди с белой стоечкой и длинная темная юбка с разрезами до самой талии.
Kven skal synge meg
I daudsvevna slynge meg[1]?
Едва начинается баллада, принимаюсь танцевать. Движения рваные – в них боль, отчаяние и сопротивление. Тонкие ткани рвутся под моими руками, обнажая тело.
Я раздеваюсь. Раздеваюсь донага.
Когда-то это бесчестие сотворил Люцифер. Сегодня это мой выбор. Моя месть.
Ощущаю на себе его взгляд, в какой бы позиции ни находилась. Дима смотрит так, будто сам стал тем пламенем, которое уничтожило в прошлом мой монастырь и половину города. Словно готов сжечь и меня.
«Не смей этого делать!» – этот гневный посыл читается в его глазах так четко, будто произнесен вслух. Но именно в этом безмолвном зверином рыке я и нахожу новую силу.
Огненную. Непокорную. Сокрушающую.
Свет на сцене мерцает, словно на старте катастрофы. В синхрон ему в моих движениях появляется еще больше борьбы.
Динамичные повороты. Затяжные паузы. Ломаные изгибы.
Каждая поза – история.
Викинг и монахиня. Огонь и вера. Неугасимая страсть и ненависть.
Рывок назад – это пленение, руки на голове – это крик о помощи, колени на полу – этопоражение, удар спиной о поверхность – это часть насилия, раздвинутые бедра – сопротивление его власти, ритмичные подъемы таза – вызов его же черной похоти.
Избавляясь от последнего предмета одежды, я вытягиваюсь в полный рост и замираю. Руки слегка расставлены, запястья вывернуты вперед, а грудь высоко поднята – как вызов всем и каждому. Моя обнаженность – это не уязвимость, это оружие.
Зал замолкает. Кажется, даже не дышит. Чувствую, как сотни взглядов скользят по моему телу. Но меня это не волнует.
Я смотрю только на Диму.
Лицо перекошено яростью. Желваки ходят, будто внутри него пробудилось то самое древнее зло. Просто вулкан на грани извержения – грудь тяжело поднимается, пальцы судорожно сжимают бокал. Кажется, стекло вот-вот треснет под давлением.
И наконец, он не выдерживает.
Вскакивая на ноги, опрокидывает кресло и швыряет стакан в зеркальную часть стены. Грохот стоит такой, словно случился реальный взрыв.
По залу проносятся вскрики, визги и другие возгласы, но буквально через секунду все стихает и замирает.
Фильфиневич, не задерживаясь ни на мгновение, покидает зал.
[1] Перевод строчек из песни Wardruna «Helvegen»: Кто будет петь мне, кутая меня в вечный сон?
6
Все эти люди влезли в то, что на самом деле не понимают.
© Амелия Шмидт
«Крик в пустыне», «Ханская жатва», «Тайна трона»… И вдруг моя война с Люцифером выходит за стены клуба, становясь достоянием широких масс.
В одно «прекрасное» утро я узнаю, что ролик с куском из моего танца, где я в стилизованном под кольчугу боди орудую мечом, завирусился. К обеду начинают всплывать и другие фрагменты. Первое выстрелившее видео мгновенно подтягивает остальные.
И к вечеру мой телефон уже разрывается от сообщений, а почта радует первыми «интересными предложениями».
Нетривиальный канал: Здравствуйте, Амелия! На связи канал с шестью миллионами подписчиков – один из лидеров в разделе культуры на видеохостинге. Мы всегда стремимся быть в центре самых горячих событий. А потому, учитывая ажиотаж вокруг вашей персоны, решили предложить вам участие в подкасте. Нам бы хотелось, чтобы вы рассказали нашим зрителям о себе, о своей уникальной манере танца и, конечно, о тех историях, что вы вплетаете в свои выступления. Что скажете?
Digital-фото: Добрый день, Лия! Наша команда впечатлена вашими танцевальными роликами. Есть идея создать фотопроект в той интерпретации истории, которую вы демонстрируете зрителю.
Креативный продюсер: Здравствуйте! Мы планируем съемки клипа для нового трека «Fantom». Танец в вашем исполнении был бы идеальным отражением атмосферы и настроения нашей песни. Хотели бы обсудить возможность сотрудничества. Что скажете?
Тот самый Буковский: Я занимаюсь подбором артистов для эксклюзивных вечеринок, которые мы организовываем для узкого круга влиятельных людей. Ваши танцы могли бы стать ключевой изюминкой нашей программы. Если вас заинтересовало это предложение, с удовольствием расскажу подробности.
Не прочитав все входящие, я наскоро запихиваю ноги в сланцы и как есть, в напяленном поверх свитера и штанов махровом халате, мчусь через раскисший от тающего снега дворик к Ренате.
Нужно отдать Ривкерман должное: несмотря на то, что после моего отъезда мы практически перестали общаться, отталкивающего удивления при виде меня она не выказывает.
– Смотри, – выдыхаю, заталкивая ей в руки свой телефон.
Подруга успевает только вопросительно изогнуть бровь, как из глубины квартиры раздается приглушенный голос ее матери:
– Ренька! Что за шум? Кто там?
Дверь на кухню приоткрывается, и в образовавшейся щели показывается ярко накрашенное лицо Светланы Михайловны.
– Здравствуйте, – сухо приветствую я.
Соседка распахивает дверь шире и выходит в коридор. Тянущийся от ее сигареты ввысь горький дым мгновенно заполняет пространство, придавая и без того затхлому воздуху чудовищную пряность.
– Лия… – прищурившись, заторможенно соображает, какую реакцию должна выдать. – Лия, значит… – поджав губы, знакомым манерным движением отводит дымящую сигарету в сторону и вдруг захлебывается лающим смехом. – Ой, Виталя, ты глянь! К нам беглянка заглянула!
Грузный и явно нетрезвый мужчина с залоснившимися волосами, в запятнанной дырявой майке и растянутых трико вываливается из туалета.
– Ли-и-и-йка… Ха-ха… – пьяно вымучивает, сверкая прорехами в своей антиголливудской улыбке. – И че эт с пустыми руками? А как же мировая?
– Мам, – перебивает Реня, не скрывая раздражения. Ее голос, как ушат холодной воды, моментально убивает смех матери. – В коробке есть двухсотка. Купите себе бутылку. Только чтоб тихо, ясно?
– А закуску? – бухтит Виталя, вцепившись в косяк так, будто только он удерживает его от падения.
– Цыц, – приструнивает хахаля Светлана Михайловна. Для убедительности еще и ладонью по стене шлепает. Под отставшими обоями осыпается штукатурка. – Я мойвы пожарю.
– Мы будем в комнате, – бросает Реня, больше не теряя ни секунды.
Схватив меня за руку, практически затаскивает в свою спальню и закрывает за нами дверь.
– Вот это дисциплина, – присвистываю я, невольно оглядываясь.
Светодиодная гирлянда, мятые аниме-постеры, облупившийся письменный стол, выцветшие фотографии, горы косметики и разбросанная по всей комнате одежда – эта комната, словно портал в прошлое, которое по причине воспоминаний из куда более давних времен, вдруг раньше положенного утратило свою значимость.
– Это они недавно притихли. Когда поняли, что за хорошее поведение можно получить деньжат, – делится Ривкерман, огибая кровать.
А там, в неглубоком закутке, устраивается на брошенном на пол лоскутном одеяле. Принимая позу турка, в легком недоумении смотрит на меня. Я в свою очередь таращусь на нее, лишь сейчас осознавая тот факт, что нам все еще по восемнадцать лет.
– Падай, чего стоишь? – подгоняет Ривкерман по-свойски, хлопая ладонью по одеялу. Только когда я сажусь рядом, фокусируется на моем телефоне. – Так, что тут у нас… – бормочет, принимаясь за сообщения. – Ого! – выдает после первого. – Нифига себе, – прибавляет после второго. – Это реально? Не прикол какой-то? – начинает сомневаться после третьего. Нажимая на профили, что-то там проверяет. – Страницы выглядят как настоящие… Хм… – оторвавшись от экрана, вскидывает голову, чтобы посмотреть мне в глаза. – Ты феномен, Шмидт! – резюмирует с той яркой улыбкой, по которой я, должна признать, сильно скучала. – Поздравляю!
– Да с чем? – не понимаю я. – Ты бы видела, что люди пишут под роликами!
– И что же?
– «Похабщина, кощунство, мерзкая провокация, плевок в лицо великой истории, танцы на костях настоящих героев…» – цитирую ту грязь, что успела въесться в мозг. – Всего не повторить. Там тысячи комментариев.
– Ну тем более, – всплескивает руками Реня. – Это успех!
– Успех? – переспрашиваю, не скрывая сарказма. – Ты сейчас вылитые на меня грязные помои успехом называешь?
– Именно! – не сдается подруга. – Если обсуждают, значит, задела за живое. И я вот не удивлена. Ты не просто танцовщица в клубе. Ты – явление.
– Явление?! – фыркаю. – Да меня обвиняют во всех смертных грехах!
– И при этом смотрят. И комментируют. И делятся, – настаивает Реня, козыряя перед моим носом сигаретой, которую, к счастью, еще не успела зажечь. – Понимаешь, Лия, сейчас в мире все настолько однообразно, что люди цепляются за все, что выбивается из серой массы. А ты выбилась.
– Да бред! – отмахиваюсь я.
Но Реня не слушает.
Щелкнув зажигалкой, она подкуривает сигарету, затягивается и выпускает в потолок сизую струю.
Неосторожно вдохнув эти пары, я с досадой принимаю новое осознание: меня бесит дым, потому что даже он гонит мыслями к проклятому Фильфиневичу. Поймав приход незримого присутствия дьявола, покрываюсь с головы до ног мурашками.
Ривкерман тем времен встает и начинает дефилировать по комнате, будто призрачное воплощение иконы стиля прошлого века. Дым, естественно, следует за ней шлейфом.
– Это не просто успех. Это шанс, – выдает, замирая у зеркала в изящной, но при этом подчеркнуто деловой позе. Смотрит перед собой, но видно, что изучает не свое отражение, а воображаемую карту действий, которую явно уже рисует в голове. – Ничего никому не говори. Если же кто-то что-то пронюхает и в лоб спросит, смейся, как ты умеешь, мол, какая ерунда. А сама тем временем ищи хорошего агента.
– Да какого агента? – прыскаю, прикрывая рот ладонью. – Уже можно смеяться?
– Соберись, Шмидт, – одергивает Реня невозмутимо. – Если такие люди на тебя вышли, это только начало. Но никто… Слышишь меня? Никто об этом не должен знать. Ни Роза Львовна, ни Петр Алексеевич. Девчонкам тоже не говори. Пойдут сплетни, как ни крути. Могут и специально настучать. Дело такое… Зависть – она и в Одессе зависть.
Я не воспринимаю все настолько серьезно, однако прислушиваюсь к Ренате в том плане, что никому ни о чем не рассказываю. Но и агента не ищу. Ну перебор ведь. Куда мне? Подумаешь, пригласили в одном клипе сняться. Там наверняка даже денег не заплатят. А в клубе я за две недели перекрыла аванс и еще кругленькую сумму к нему получила. Почти все отвезла в больницу, чтобы гарантировать Ясмин достойный уход: купила медикаменты на месяц вперед и раздала персоналу. Но уже за следующую неделю можно будет отложить на операцию.
Зачем мне рисковать с этими подкастами? Чтобы разозлить Розу Львовну? Так она и без того чуть что попрекает и грозит лишить премии. Нет, не стоит сейчас лезть на рожон.
– Ну ты, блин, даешь! – ругает меня Реня на следующий день. – Если не собираешься с этим ничего делать, зачем рассказала мне?
Я со вздохом опускаю голову.
– Все эти люди влезли в то, что на самом деле не понимают, – шепчу я осторожно, чувствуя, как сказанное отзывается чем-то горелым внутри. – Они комментируют, осуждают… И даже если восхищаются… Все это чересчур. Все это по-своему ранит, – признаю как никогда искренне. Не боясь показаться совсем жалкой, добавляю: – Хотелось просто, как раньше, поделиться эмоциями.
Прежде чем поднимаю взгляд, Ривкерман подходит вплотную и крепко-крепко обнимает.
– А теперь что? Упадем вдвоем на пол и будем ныть, ругая всех недалеких? – поддевает она.
И эта ирония с отсылкой в прошлое лучше любого утешения. Я смеюсь вместо того, чтобы плакать.
Еще одна пружина разжимается.
А остальные…
Вот бы иметь возможность все Рене рассказать.
* * *
– Амелия, – окликает меня Мира со своей обыкновенной беззаботностью и черт знает откуда берущейся веселостью.
Я, в отличие от нее, не в лучшем расположении духа. Ночью снова бабушка снилась. От ее слов и давления, которое она оказывает теперь уже в сторону Люцифера, весь день плохо.
Потряхивает, мутит, бросает в жар.
«Лекарства меня не спасут. Перестань тратить деньги. Спасай себя!»
Эти фразы зависли в мозгу. Ни о чем другом думать не могу.
Но, закончив украшать обернутую вокруг головы косу цветами, я все же обращаю взгляд на Миру.
– Чего тебе? – толкаю не самым любезным образом.
– Тебя Петр Алексеевич вызывает, – сообщает рыжая вертихвостка, будто это какое-то пустяковое событие. – К себе, – прибавив это, как дурочка смеется.
– О-ля-ля, – поддерживает волну стеба жрица Фрида.
– Не продержался и месяца, – добивает глупышка Аврора.
Я молча выхожу из гримерки.
Сегодня я посвящаю выступление нашей пятой жизни с Люцифером, той, что разворачивалась во времена казачества. На мне белое боди с традиционной вышивкой и красная тяжелая юбка в пол. Отстегнув последнюю, я собираюсь демонстрировать высокие бордовые сапоги и, конечно же, свои длинные ноги. Больше обнаженки не планируется. Суть в ином. Я отражаю самую большую потерю, которую только может пережить женщина – потерю дома, свободы, чести, любви, ребенка. Это крик души, разорванной между прошлым и настоящим.
Но Петр Алексеевич, конечно же, видит другое.
Едва я появляюсь в кабинете, в его глазах вспыхивает знакомый алчный блеск. Он себя отлично контролирует. Почти сразу же возвращает нейтральное выражение лица. Но я все равно напрягаюсь. И очень сильно. Сердце, улавливая опасность, заходится в панике.
– Присаживайся, – приглашает, указывая на стоящее перед его столом кресло.
Мне это делать совсем не влегкую. Охотно бы осталась у двери.
Но я ведь не желаю обострять отношения с руководством. Сажусь.
– Ну что скажешь, малыш? Как оно – быть в центре внимания? – интересуется с улыбкой, которая кажется столь же фальшивой, как и весь он. Не только его лицо на дорогую маску похоже, даже его зубы слишком ровные, чересчур белые – попросту неестественные, словно он не человек, а восковая фигура. – Ты вообще в курсе, что в дни твоих смен у нас такой аншлаг, что часть людей остается на улице? Поделись, что по этому поводу чувствуешь?
Я морщусь, прежде чем соображаю, что это неприемлемо. Быстро беру себя в руки. Но отвечать не спешу. Затягиваю.
Петр Алексеевич ведь так странно себя ведет… Будто папочка на утреннике.
Все это более чем мерзко.
Лучше бы и дальше прикидывался, что я вещь.
– Я просто делаю свою работу, – использую самую банальную фразу, которую только могу выудить из своего арсенала.
Стараясь не ерзать под чертовым взглядом, которым он, как клещ, вцепился в мое лицо, держу спину исключительно ровно.
– Амелия… Ты ведь девочка взрослая, – проговаривает Петр Алексеевич, резко меняя тон. Теперь он холодный и жесткий, без каких-либо прикрытий в виде ложной доброты и отвратительной сладости. – Все, что происходит в этом клубе, напрямую зависит от меня. Я даю людям площадку. А без нее, сама понимаешь… Твои танцы вновь превратятся в бесплатное хобби.
Внутри меня что-то леденеет. Но я молчу. Молчу и не двигаюсь, даже когда хозяин поднимается, обходит стол и встает за спинкой моего кресла.
– Первое правило жизни, Амелия: помни, кто тебя кормит, – напутствует он до жути вкрадчивым голосом. – Второе: научись быть благодарной.
– Я никому ничего не должна, – выдыхаю я нервно. – Вы на мне и так хорошо зарабатываете. Это бизнес, а не благотворительность. Я работаю, а не с протянутой рукой стою, – высекаю, не сумев обуздать свой нрав.
И тут же жалею.
Хоть и не вижу, что происходит за спиной, но ощущаю, словно кресло подо мной теряет устойчивость. Пальцы Петра Алексеевича с силой сжимают спинку так, что в тишине отчетливо слышен треск кожи.
– Нет, малыш, ты не права, – льет в уши обманчиво мягким голосом. – Все мы что-то должны. И я. И ты. И вот эти твои танцы, – делает паузу, явно наслаждаясь моментом, – они мне тоже должны, – предъявляет, наклоняясь настолько близко, что я чувствую его дыхание – терпкое и неприятное. – Я могу быть очень щедрым. Но если ты вдруг решишь играть по своим правилам, мир может стать очень маленьким. И тесным, Амелия.
Петр Алексеевич возвращается к столу. Я уже с трудом выдерживаю напряжение. Он же смотрит так, будто весь этот ликбез – чисто отеческий совет.
– Ты меня услышала? – уточняет тоном, не терпящим больше никаких возражений.
Все во мне кричит об опасности, подгоняя к бегству. Но я не убегаю. Сохраняя остатки достоинства, смотрю Петру Алексеевичу прямо в глаза и отвечаю:
– Да, я вас услышала.
– Вот и хорошо. Жду тебя после выступления.
Когда я, наконец, закрываю за собой дверь кабинета, кажется, что на коже остается толстый слой грязи. Хочется немедленно помыться.
Но я не могу.
Мне нужно идти на сцену.
