Текст книги "Тебя одну (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц)
11
Он не услышит сейчас то, что я должна донести.
© Амелия Шмидт
Я на стрессе.
Господи, я в таком адском нервном возбуждении, что попросту невозможно нормально функционировать. Внутри запущены тысячи процессов: все пылает, бурлит, клокочет, трепещет, пульсирует, гудит.
Боже… Боже…
Мы снова здесь. На территории усадьбы. В коттедже Люцифера.
Дикость, ведь я уже простилась. Обещала себе, что не вернусь. А сейчас… Что делаю?! Кажется, что себя предаю. Но есть ведь причина. Души, которые важнее меня.
Господи… Все вокруг слишком знакомо. Планировка, интерьер, даже воздух – все давит, воскрешая воспоминания и вскрывая старые раны.
Боже… Боже…
Я на грани. Слышит кто-нибудь?
Я же взорвусь! Вот-вот взорвусь!
А Фильфиневич на входе предлагает сухим тоном выпить.
Владыка, мы с тобой и без того в разных температурных режимах. Просто огонь и лед, мать вашу.
– Ты привез меня сюда, чтобы тихо-мирно чайку хлебнуть? Нет же! – выпаливаю, срывая на нем свою эмоциональную несостоятельность. Проект моих «качелей» должен выкупить Луна-парк. Это же феноменально! И стыдиться своих чувств я не собираюсь. Дима сам виноват! – Ничего я не хочу, – заставляю себя выцедить конкретнее, потому как на первый выпад Люцифер не реагирует.
Взгляд, лицо, тело – все сохраняет безжизненное хладнокровие.
Я же на своем сумасшедшем внутреннем допинге не в силах даже присесть. Пусть Бог милует, в дороге едва выдержала – чуть из тела не выскочила.
Фильфиневич, впрочем, тоже не садится. Пропустив меня в гостиную, занимает твердую, почти угрожающую и, несомненно, давящую позицию у двери.
Взгляд тяжелеет планомерно, словно так было задумано. Скользнув по мне сверху вниз и обратно, наполняет в первую очередь презрением, а затем – жестокой, не поддающейся оспариванию решимостью. Последняя буквально вбивает меня в пол.
Вот тебе и заземление. Не пошевелиться теперь.
– Говори тогда, – распоряжается в своей фирменной надменной манере, от которой меня тут же начинает колотить.
Скрещиваю на груди руки, чтобы хоть как-то сдержать эту дрожь.
И с нарастающим жаром подхватываю:
– О чем? О том, какой ты идиот? Пять миллионов ни за что вывалил!
Дима, естественно, позиции не сдает.
– О том, какая ты продажная дрянь, – идет в атаку с таким напором, что мне мигом дурно становится. – Что с тобой было за эти месяцы? Скольких ты через себя прогнала? Всех ли за кэш? Или был движ по желанию?
– У тебя окислился мозг, сатана? – выдыхаю я отрывисто.
Но Люцифер будто не слышит.
– Как умудрилась влезть в долги? На что сливала бабки? За валюту круче вставляет? – продолжает, не снижая оборотов. Как молот, методично и точно бьет в одну точку. – Эксклюзив выдавала? В тройнике работала? На камеры палево было? Или все тихо, по норам? Хоть кого-то послала? Или похрен, кто, когда, где?
– Замолчи! – кричу, так яростно сжимая кулаки, что хрустят косточки.
Но и это на Фильфиневича не действует.
– Анал был? В рот всем давала? – прессует без сбоев, заставляя меня рычать. – Выкладывай, Амелия. Все. Четко. Без фильтров.
Четко, блядь.
Настроил себя. Ори, не ори – как об стену.
А внутри меня пожар. Нереально сейчас погасить. И терпеть уже сил нет.
Развернувшись, резко чеканю шаг к выходу на террасу. Рывком давлю на ручку двери, дергаю ее в сторону и вываливаюсь на мороз.
Первый вдох на контрасте, словно глоток арктического холода. Обжигает горло, кристаллизует скопившуюся в верхних дыхательных путях влагу, сбивает разгулявшееся за грудиной пламя. Но в районе солнечного сплетения он бушует по-прежнему.
Дима выходит следом. Наивно было надеяться на обратное.
Свет на террасе включается автоматически, а потому отыскать меня взглядом нетрудно. Приковав к месту зрительно, с той же неумолимой решимостью Фильфиневич атакует физически. Загоняет в угол и преграждает руками все пути отступления.
Все, что могу – упереться ладонями в крепкую грудь, не позволив придвинуться слишком близко. Хватит того, что его запах раздражает слизистые и кружит дурную голову.
– Ты же не думаешь, что сможешь сбежать? – в голосе предупреждение, сарказм и амбиции. Все вместе по тону еще ниже, чем в доме. Глухой, шпарящий эффект. Чем-то напоминает шипение расплавленного металла, заливаемого в ледяную форму. – Теперь не сбежишь. Не посмеешь.
Плюнуть ему в рожу? Или просто рассмеяться? Разрываюсь между этими желаниями. Жаль, ни одного выполнить не могу. Не все сразу.
– Ты сам ходил в эту «вшивую проституточную», – припоминаю-таки, когда взбухшая внутри обида обволакивает и парализует сердце. – Так ходил, что обрюхатил одну из стриптизерш! А теперь мне какие-то предъявы кидаешь?!
Лицо Димы остается каменным. Лишь глаза сверкают гневом.
– Какие предъявы? Тупо стремлюсь понять, во что вляпался на этот раз. Без иллюзий.
И внутри меня случается тот самый взрыв.
Феерический. Ослепляющий. Болезненный.
Но я вида не подаю. Наоборот, в какую-то холодную решимость прихожу.
– Все, что тебя интересует – было, – чеканю в ответ, намеренно копируя его тон. – Теперь отойдешь от меня?
Господи…
Делаю, потом думаю – совсем, как раньше.
Зачем лгу? Разве это залечит мои раны?
Но вот… Я хотя бы получаю доступ к эмоциям Фильфиневича. Они проносятся по его лицу, словно шторм – мышцы ломает, спазмирует, трясет. В глазах рождается что-то страшное – дичайшая смесь ярости, омерзения и боли.
Кажется… Вот-вот ударит.
Боже…
Но вместо этого Дима вдруг реально отступает. А потом и вовсе отворачивается.
Прерывистый вдох. Натужный выдох.
Еще один шаг. Вытягивает себя из этой ситуации так же осторожно, как когда-то разминировывал бомбу.
Боком ко мне останавливается.
Достает из кармана пальто пачку Sobranie Black. Пальцы заметно дрожат, и сигарета вываливается, прежде чем он доносит ее до рта. Выругавшись, раздраженно выбивает вторую. Через мгновение вспыхивает огонек зажигалки, а сразу за этим раздается характерное потрескивание – Фильфиневич затягивается.
Тишина доводит меня до нового приступа паники.
– Деньги тратила на бабушку. В конце февраля у нее случился инсульт. До сих пор в коме. Требуются дорогостоящая операция и длительное лечение, – говорю, чтобы как-то заполнить разрастающуюся между нами пропасть. Просто не хочу в нее упасть. – Мне нужны деньги, Дима. Помимо того, что ты отдал Петру Алексеевичу. Много. Но это не единственный пункт договора, который я хочу с тобой заключить. И даже не главный. Есть еще условия… – заканчиваю отрывисто, потому как из легких выходит весь воздух.
Удивительно, что его в принципе так надолго хватило. Прокручивая ментальную аудиозапись своих слов, понимаю, что тараторила, как на экзамене.
И вроде все правильно… А сил на продолжение нет.
– Короче, с разборками в клубе я погорячился, – заключает Фильфиневич с хриплым смешком. Но в голосе нет веселья. Только тлеющая злость. – Ты бы с удовольствием ему дала, верно? Поэтому идиотом меня назвала? – и снова смеется. Коротко и сердито, словно бы выталкивая из нутра сжатый в гелеобразные комки неусвоенный кислород. – Су-у-ка, я хуею…
Снова доводит меня до кипения и превращает в стерву. Ринувшись вперед, выбираюсь из угла, в который он затолкал. Процокав по плитке каблуками, замираю рядом, у его плеча.
– А может, и дала бы… – роняю небрежно, с какой-то отвратительной вульгарностью. – И раз уж ты хочешь совсем начистоту, знай: твой договор с Петром Алексеевичем меня ни к чему не обязывает. Я не предлагала тебе платить! Не просила меня выкупать! А значит, еще тебе не принадлежу. Я в праве сама себя продать. Так что можешь не волноваться, будто во что-то там вляпался. Не пожелаешь – не запачкаю.
Дима стремительно поворачивается.
Взгляд острый. Пробивает насквозь.
– Мне нужно подумать, – информирует тяжело и сипло. Не думаю, что это результат курения. Звучит так, словно щелочь погасили кислотой. – Уйди в дом.
– Я могу и совсем уйти… – пытаюсь поднять щит.
Но…
– Лия, – одним этим обращением Фильфиневич, как типичный варвар, разрубает и его, и меня пополам. Затыкаюсь, когда осознаю, что приобретенные в этой жизни защитные слои больше не работают. Без Ясмин я реально чувствую себя той девчонкой, которую Люцифер с легкостью подчинял. А может, дело в чем-то еще… Времени на полное осмысление у меня нет. Набрав в легкие побольше воздуха, смотрю во все глаза на него и внимаю каждому, черт возьми, слову: – Мне насрать, какого ты мнения о сделке. Я заплатил. У меня на руках твои долговые обязательства. А значит, ты будешь делать все, что я скажу, – голос не повышает, но есть в нем те вибрации, от которых у меня по коже бежит мороз. – В данный момент я услышал достаточно. Так что ты идешь в дом, поднимаешься на второй этаж, выбираешь одну из свободных спален, приводишь себя в порядок и ждешь, пока я, на хрен, тебя не позову. Все ясно?
Нет, ничего не ясно!
Я не хочу, чтобы было так! Не хочу считать себя должной ему! Не хочу зависеть! Не хочу, как рабыня, беспрекословно подчиняться!
Я не сказала самого главного! Он, блин, ни черта не знает!
Внутри все кричит, протестует, требует выхода.
Но…
Я же вижу лицо Фильфиневича. Непробиваемое. Безжалостное. Отстраненное. Чужое.
Он не услышит сейчас то, что я должна донести. Не поймет правильно. У него своя программа. Ему действительно нужно время, чтобы перестроиться.
А потому…
– Да, – выдыхаю, сдавая бой, который толком не успела начать. – Иду.
12
Взять ее вот такую?
© Дмитрий Фильфиневич
Еще мгновение. Сука, всего мгновение.
Сердце набатом. Эхо в ушах.
Ну вот и все. Шмидт уходит.
Я выдыхаю. И то, что держал на исходе сил, рушится.
«Все, что тебя интересует – было…»
Тело бьется в судорогах, словно из него выскоблили душу. Добить бы эту тварь ногами. Лишить сути, которая не дает жить. На кой хуй мне полная комплектация, если я, блядь, невыездной?! А?! На кой?!
Да, мать вашу… В утиль приговор.
Эта ебучая дрянь на жмуре собирает себя по кускам. Как есть, с грязью, юркает в разодранное тело и обратно под ребра укладывается. Похрен ей на сквозняки, значит. Даже в таком состоянии – разбитая и окровавленная – духовной пищи жаждет: хрипит, скулит и ноет. Требует, зверюга. Вымогает, прикладывая все силы, чтобы лишить меня опоры.
Скрежет. Хруст. В хлам.
В легких будто полости образуются. Новый глоток воздуха – не вдох, а тупо надрыв. До пупка тянет. Сука, не развязать бы.
Но воля и тут берет над болью верх. Использую ее как костыль.
Расправив плечи, пытаюсь разложить смятую в кизяк грудь. Не с первого раза, но мне это удается. На инстинкте следом откидываю голову – рассчитываю, что таким образом раскрою деформированные дыхательные пути и облегчу процесс поступления кислорода. Со скрипом, но срабатывает.
Второй вдох чуть тише, с привкусом железа.
Как только тело охватывает жар, по взмокшей спине, вдоль трещащего от напряжения позвоночника, поднимается могильный холод.
Знал бы, что способен утащить – не сопротивлялся бы.
Но я ведь понимаю, что все это лишь тупые заигрывания. Затяжная пытка. Гребаная дрессировка, которая истязает, но не убивает.
Тело парует и трясется. Расползается по заплатам.
«Все, что тебя интересует – было…»
На трясущихся ногах делаю шаг назад. Потом вперед. Снова назад. Топчусь, словно боец, которому осталась секунда до нокаута.
Последняя секунда… Новая последняя секунда.
Какого хуя только спрашивал?! Осознавал же, что этот удар мне не выдержать!
Закрываю лицо руками. Забывая о дрожащей на кончиках пальцев сигарете, тру, пока не нагреваются мышцы.
«Спокойно», – твержу себе.
Но это лишь раздражает. Потому что спокойным быть невозможно. Самообладание лопнуло, как долбаная труба, и теперь все дерьмо льется наружу.
Не могу остановить.
«Все, что тебя интересует – было…»
Зубы сжимаются так, что челюсть сводит. Рука сама собой тянется к лежащей на краю стола стеклянной пепельнице. Машинально взвесив ее тяжесть, в надежде израсходовать хоть малую часть бушующих за грудиной эмоций, с размахом отправляю в стену.
Удар. Дребезг. Град мелких осколков.
А мне не легче. Конечно же, мне, сука, не легче.
Но если сравнивать, тишина действует еще хуже. Намертво вцепляясь в затылок, загоняет в чертову яму.
Вдох. Шаг. Выдох. Шаг. И так без остановок, как по цепи.
Выбрасываю бесцельно дымящую сигарету. До хруста сжимаю кулак. Столько энергии туда уходит – не измерить. С яростью разбиваю о ебаную кирпичную стену. Физическая боль врывается в тело стрелой. И лишь тогда чуть отпускает.
«Все, что тебя интересует – было…»
В груди тупой отклик. Уже не боль, а чистое зло. Оно и раздувает вены, приказывая сердцу стучать ровнее. На этой тяге вытаскиваю себя из этого мрака.
Зайдя с террасы в дом, закрываю на ключ сначала внутреннюю дверь, а затем, в спешке обмотав окровавленную руку кухонным полотенцем, запираю со стороны крыльца парадную.
Не могу здесь оставаться.
Слишком близко к Шмидт. Слишком тесно с ней. Слишком рискованно.
Нащупываю в кармане брелок. Пиу-пиу. В темноте хищно мигают фары.
Рывком распахиваю дверцу машины. Бесформенной грудой вваливаюсь в салон – целостности ведь до сих пор не ощущаю.
Машинально пристегиваюсь и тут же сам с себя ржу.
Сука, словно есть что ломать!
С-с-сука…
Сцепление, одно нажатие на кнопку старта, и двигатель с урчанием оживает.
Ладони на руль, подошвой ботинка на газ – это стандартная схема. Но, блядь, проблема в том, что я ни рук, ни ног не чувствую.
Вырваться бы из этой туши. Сбросить ее как шмотье. Начать где-то заново.
Да только вот… Понимаю, что так нельзя.
«Все, что тебя интересует – было…»
Пустила свое тело в расход, значит.
Со сколькими была? С десятками? С сотнями? Сама хоть помнит?!
Нельзя было ее тогда отпускать. Закрыть, как сейчас, и похрен на все эти личные границы, общие уроки и данные в отчаянии клятвы.
Я, блядь, в курсе, сколько раз облажался. Многое проработал. Но с этой ебанутой ревностью, маниакальным собственничеством и вытекающей из этих чувств паранойей, я, сука, сколько бы ни жил, ни хуя поделать не могу! Все это во мне намешано, как в адском котле. Двадцать четыре на семь кипит, достаточно одних лишь мыслей о том, где Шмидт и с кем.
Что уж говорить о сейчас?! Об этой проклятой ночи!
Психика – сеть оголенных проводов. Замыкает. Вспыхивает. Выгорает.
«Все, что тебя интересует – было…»
Хотел, чтобы Лия это ВСЕ опровергла, выцарапала мне за такие предположения глаза и тем самым вытеснила из моей груди черноту. Она же, наоборот, эту гниль углубила.
И что теперь?
Взять ее вот такую – использованную, затасканную, грязную? Взять?
Трудно принимать трезвое решение, когда в твоем сознании существует семь человек. Первый – беспощадный варвар – убить ее готов. Второй – долбанутый дикарь – заставить силой покориться. Третий – бесстрашный воин – найти и уничтожить всех, с кем она спала. Четвертый – деспотичный хан – унизить еще больше, продав в бордель похуже. Пятый – жесткий казак – отпустить с Богом, оставив на волю судьбы. Шестой – угрюмый старик – забив на секс, заставить дальше говорить, хладнокровно нажимая на раны, чтобы выжать все, что ее жрет. Седьмой – главный долбоеб – не дав себе оправиться от этой агонии, выкатить чертовой Белле кольцо.
Каждая из этих личин рвет меня, требуя безграничной власти.
В груди пульсирует так, будто рвется наружу не сердце, а гребаный вулкан. Я не могу его сдержать, иначе разнесет всего меня.
Нужно принимать решение.
Секунда тишины. Пронзительная. Режущая. Сокрушающая.
Взять ее вот такую?! Взять хотя бы такую.
Грудь все так же тяжело вздымается на вдохе. Но опадает в разы легче.
Сцепление, скорость, плавный поворот руля, газ в пол – колеса с визгом скребут по плитке, оставляя на ней бесящие матушку черные следы. Машина, будто зверь, срывается с места и с приглушенным рокотом устремляется к воротам.
Минуя пост охраны, кидаю парням приказ:
– Глаз с коттеджа не спускать. Если Шмидт вдруг захочет устроить там файер-шоу или бассейн залить – вскрываете. Все остальное игнорируйте. Держите на замке, что бы она ни плела. И к ней, естественно, тоже ни единой души не впускать.
– Принято, Дмитрий Эдуардович.
Фары пронзают темноту, вырывая куски дороги, которую, если по чесноку, не вижу. Все на автомате: подсознание помнит, а сознание другим занято. Внутри еще колотит. Душа по-прежнему воет. Сердце все так же агрессивно гасит. Позвоночник продолжает выкручивать. Зубы реже, но все же достаточно часто скрипят, стирая, к чертям, эмаль.
Ветер с дождем, бесконечное мелькание дворников, огни встречных машин, орущая на весь салон музыка… А у меня в башке снова и снова воспроизводится запись нашего со Шмидт разговора. Каждое ее слово – как штырь между ребер. Не выдернуть.
Стрелка спидометра упрямо лезет вверх, но вместо того, чтобы гасить ярость, скорость только подливает масла в огонь. Чем быстрее лечу, тем громче внутри этот адский оркестр. Но я все равно продолжаю давить, как одержимый, испытывая потребность топить без тормозов, пока не закончится бенз.
Учитывая мое нежелание кого-либо видеть, это случается слишком быстро.
Через две сотни километров тачка дергается, и мотор глохнет. Прямо посреди трасы.
Ненавистная тишина, поглощая все звуки, бьет по мозгам. Даже ебучий дождь притормаживает, уступая место моей ярости. Чувствую резкий приход, словно реально слетаю с катушек. Кажется, если прямо сейчас не кричать, не рвать, не бить – просто взорвусь. Но я вспоминаю все, что уже пережил, и, сука, в статике терплю этот гремящий ад.
Проходит около часа, прежде чем я ощущаю, что перегорел. Изойди я снова на говно, нечего даже вывернуть – внутри пустота.
Глянув на часы, набираю Тоху.
– Семь утра, Люцифер. Какого члена тебе не спится? – сонно бомбит он в трубку.
– Точку тебе скину, сможешь бенз привезти?
– Да ты прям реально охренел, – тянет, зевая, как кашалот. – Что ты всю ночь делал, чтобы закончилось топливо? Я думал, у тебя ебать какой голодняк, а ты, походу, даже не приступил.
Зная его безалаберное отношение к сексу, понимаю, что это гребаное замечание сделано без всякого умысла, но мои натянутые как струна нервы все равно трещат, как проводка под напряжением. Трещат и вибрируют.
– Сможешь? – резко возвращаю его к сути дела, добавляя в интонации нажим и громкость.
– Ты о чем, бля? У меня тут справа – сиська, слева – сиська… Я, мать твою, рассчитывал на доброе утро, а вместо этого должен тащиться хер пойми куда… Смогу, конечно! Ща, только кофе залью в систему.
– Ты бы еще в джакузи залез, – хриплю я, полосуя взглядом серое небо. – Дуй быстрее. Пойло можно и на заправке взять – чай, не барин. К слову, угощаю. Будешь рассчитываться за бенз, впихни в чек свой кофе.
– Так и скажи, что соскучился, урод, – бухтит Тоха. По интонациям улавливаю, что в этот момент встает с кровати. – Дождаться меня не можешь.
– Жить без тебя не могу, хули.
Зевающее рыло к этому времени, судя по звукам, добирается к унитазу.
– На связи, – бормочет между ссаниной.
– На связи.
Несмотря на расстояние в двести километров, Шатохин на удивление шустро добирается. Громыхание его Гелика доносится до меня раньше, чем я успеваю заметить эту агрессивную махину в зеркале.
Паркуется Тоха с заносом, будто вышел на спецоперацию.
Из тачки вываливается с лицом, на котором отпечатаны остатки утреннего сна, выражение легкого ахуя и слепок неубиваемой жажды кайфа.
– Я, бля, понимаю, что у тебя мозг с пробегом в пять миллионов, но, сука… Хуясе тебя занесло!
– Однако, – отражаю я сухо. – Распрягай, давай, – подгоняю, хлопая ладонью по кузову.
– Тпру, – толкает Тоха в сторону своего коня. – Держи сначала кофе, – маячит ярким бумажным стаканом.
Сдвинув брови, в отвращении смотрю на логотип сраной заправки.
– Я ебу… – выдаю растерянно. – Ты мне, что ли, купил?
– Ага. Лови, страдалец.
Швыряет стакан, как баскетбольный мяч. Ловлю лишь затем, чтобы чертово пойло не влетело мне в грудь и не залило рубашку. Но после удачного приема решаю все же хлебнуть лишка. Кофе ужасный, как я и думал, но в целом бодрит. Еще сильнее бодрит сам Тоха. Пока заливаем бенз, не затыкается ни на секунду.
– И все-таки, как ты так далеко улетел? Рассчитывал, что Шмидт стринги на люстру кинет, а она вместо этого тебе в задницу зубами вцепилась? Дракониха, че. Не просто горячая, а огнедышащая, ха-ха.
– Иди на хуй, – отрезаю, откручивая крышку и раздраженно вставляя в бак воронку.
– Ты воспринимаешь эту жизнь слишком серьезно, – продолжает развлекаться за мой счет лось, вынимая из багажника канистру. – Вот я, например, легко…
– Легкий ты только на подъеб, – перебиваю, игнорируя его паскудную ухмылку.
– И на подъем, – отстреливает, заливая бензин в бак с таким видом, будто совершает подвиг мирового масштаба. – Притащить тебе в эту глушь заправку – шутки, хули?
– Завались, пока я не передумал благодарить, – кидаю ему через плечо, закручивая крышку.
– Благодарить? – смеется он, бросая пустую канистру обратно в багажник. – Ну давай, попробуй, может, впервые прозвучит убедительно!
Этот чеканутый смех раздражает и одновременно снимает напряжение. В этом весь Тоха: бесит, но держит на плаву.
Жму руку и, похлопывая по плечу, обнимаю, потому что эти жесты гораздо искреннее всех сказанных и сдержанных слов.
– Ну что, куда теперь, стратег? – донимает после непродолжительной паузы, давая понять, что в любом случае упадет на хвост.
– К Чаре. Псарню нужно забрать.
– Отлично. Давно я Лизкиных налистников с мясом не жрал.
– Ты дебил, что ли? – недоумеваю глухо. – Ей хреново из-за пуза. Вряд ли она в этом состоянии геройствует у плиты.
– Уже норм.
– Да? – хмурюсь. – Сколько я пропустил…
– Дохуя, ага.
