Текст книги "Тебя одну (СИ)"

Автор книги: Елена Тодорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 28 страниц)

39

Я рождена шаровой молнией.

© Амелия Шмидт

Меня корежит. До основания.

Но я не оглядываюсь. Не даю себе ни секунды на осознание. Просто притягиваю дверь, оставляю эту гниль с той стороны.

Белла стоит у кроватки с младенцем. Хрупкая, как фарфор, но не сломленная. Бледность придает ей почти ангельский вид. Волосы растрепаны, губы сухие, пальцы скручены на бортике, но даже так она прекрасна – с этим диковатым материнским блеском в глазах.

И с ужасом.

Она боится.

Меня.

Себя.

Той информации, что выдала старая кляча.

Я чувствую этот страх. С поразительной ясностью ощущаю, как он множится, заполняя собой все пространство.

Но не даю ему силы.

Заставляю себя улыбнуться, несмотря на то, что внутри трескаются своды и зреет буря. Тем самым подаю Белле простой сигнал: спокойствие, мир, контроль. Я не буду устраивать сцен. Мне не нужно, чтобы она металась в переживаниях и страдала.

Я слишком хорошо помню, что такое роды. Первые материнские чувства. Беспомощность осознания, что твое сердце теперь живет отдельно от тебя.

Кладу цветы на тумбочку, а мишку и остальные подарки – на кровать. Рукам без ноши становится свободно, но эта легкость, увы, никак не касается ни груди, ни сердца, ни души.

– Не бойся. Я его не трону. Никогда. Даже не посмотрю, – обещаю, сохраняя железное самообладание. – Теперь в этом нет необходимости, – смешок, что срывается после этих слов, слишком острый, чересчур рваный. Звучит почти как всхлип. Перебиваю эффект отточенной до совершенства ослепительной улыбкой, за которой не должно быть видно ни боли, ни гнева, ни пустоты. – Имею в виду, конечно, исключительно визуальное изучение. Вред причинять я и раньше не собиралась.

Пальцы Беллы расслабляются, плечи отходят назад. Она делает глубокий вдох и шагает ко мне.

– Мне жаль, что ты узнала подобным образом… – сообщает искренне, с удивительной заботой. А меня будто огнем опаляет. Облизывает раскаленными языками. Ранит стремительно и очень глубоко. – Дима мне очень помог! Он замечательный человек!

Ее голос дрожит, но даже если в нем и есть раскаяние, оправдания и желания защититься все равно громче.

Гораздо громче.

Лично для меня ее слова больнее, чем если бы она вдруг взяла мои руки и принялась полосовать мне лезвием вены. По крайней мере, это было бы честнее!

Я дышу. Дышу. Дышу.

Изо всех сил пытаюсь не дать этой боли сожрать меня заживо.

Воздух царапает горло. Не проходит дальше обугленной грудной клетки. Застревает в верхних дыхательных путях.

– Мне, правда, жаль тебя…

– Жаль?!

Я вспыхиваю так резко. Едва не взрываюсь.

Белла вздрагивает. Начинает судорожно объясняться:

– Реня о тебе рассказывала. Говорила, как болезненно ты переживаешь. Но…

Я не слышу, что она говорит дальше. Чересчур яростно кровь стучит в висках.

– Она знала?

Сжимая пальцы в кулаки, с ужасом жду ответа.

– Нет, – выпаливает Белла, мотая головой. Впиваясь в ее лицо взглядом, пытаюсь различить ложь. Уцепиться за какую-то фальшь. Но вижу лишь панику, разбитость, запоздалое сожаление. – Она не знала. Дима требовал, чтобы я молчала.

Значит, все-таки он… Он требовал. Он все это придумал.

Бьет.

Как же сильно бьет!

Жестоко. Мощно. Бесповоротно.

Внутри все громыхает, ломается, трещит, крушится.

Предательство. Единственное, что я чувствую. Оно сносит, превращая в руины все, на чем я стояла.

– Но в ВИП-комнатах камеры. Роза Львовна видела, что между нами не было секса. Пробовала шантажировать. Когда же ничего не получилось…

Я замираю. Ноздри раздуваются, как у зверя, учуявшего кровь.

– Зачем? – выдыхаю я едва слышно.

Голос не просто тихий. Он смертельно опасный.

Белла сглатывает. Ее взгляд мечется, будто она ищет выход, которого нет.

– Этого я не знаю… Дима сказал, только ты поймешь…

Я пойму?! Я?!

Голову разрывает ураган. Грудь раздирает что-то черное, липкое, горячее.

Резко развернувшись, покидаю палату. Пересекаю коридор, спускаюсь по лестнице вниз и вылетаю за дверь больницы. В мир, который для меня утратил свою целостность.

На улице жарко, а меня трясет. Внутри морозильная камера. Эмоции хранятся в залитых формалином емкостях.

Твой Идол: Где ты? Я был в студии. Звонил сто раз. Приехал домой – тебя и здесь нет.

Сообщение от Димы. Сообщение. Прокручиваю, чтобы начать соображать. Оглушена ведь. Напрочь.

Твоя Богиня: Я сейчас приеду.

Отправив ответ, ловлю такси и направляюсь по адресу, который считала своим домом. В дороге не думаю. Нет такой возможности.

Один взгляд на Фильфиневича, и он все понимает. Один взгляд, и я чувствую боль.

Она, блядь, прорывается, чтобы раздербанить меня на куски.

Казалось бы, сколько можно? Сколько, мать вашу, можно переживать одно и то же?! Оказывается, можно! Снова. И снова. И снова!!! С каждым витком адский круг замыкается все жестче, плотнее.

Без просветов. Без права дышать.

– Значит, сговор. Ребенок не твой, – выдыхаю я блекло. Без эмоций. Вроде и интереса к этому вопросу нет. Настолько истощена морально, что нет уже ничего, кроме боли. Просто узнать бы: – А зачем?

Фильфиневич молчит.

Глаза, скулы, плечи, руки – весь в напряжении. Но в то же время в нем нет сожаления. По чувствам только союзная с моими ощущениями боль.

Хищная. Алчная. Выжигающая изнутри.

– Ты сказала, что никогда не будешь со мной, – говорит хрипло, срываясь на низкие вибрации. – Что в этой жизни я для тебя ни черта не значу. Но я не смог тебя отпустить.

Замолчав, Дима переводит дыхание. Показывая, что его броня тоже сплошь потрескана, прикладывает усилия, чтобы сдержать бурлящие за грудиной эмоции.

– Когда ты исчезла, я перебирал каждую возможность, Ли. Что мне сделать, чтобы ты вернулась? Этот вопрос не давал мне покоя. Долбил виски. Рвал душу. Ночью и днем, – его голос становится резче. Глаза мерцают той дьявольской силой, которую я успела похоронить со всем плохим, что было между нами в прошлом. – Единственный выход, который я видел – это твоя боль. Я знал, что она сильнее тебя. Что она разбудит тебя, заставит снова смотреть в мою сторону. Хоть с ненавистью. Хоть ради мести. Хотя бы ради того, чтобы убить меня.

У меня перехватывает дыхание. Сердце с одуряющей болью сжимается.

Я хочу сказать что-то. Выдать насмешку. Выстрелить сарказмом. Вонзить свои чертовы когти.

Но не могу.

Я только дышу. Тяжело и прерывисто.

– Я не ожидал, что ты преодолеешь свои ревность, гордыню, эгоизм, ненасытную жадность… И затребуешь, чтобы я растил этого ребенка, – голос Фильфиневича становится еще ниже. Почти интимным. И очень интенсивным. Будто в его гребаных словах таится вселенская истина. – Я до сих пор не понимаю, как ты это сделала, Ли. Но я надеюсь… – прохрипев это, шагает ближе. – Я надеюсь, что это не про силу воли. А про то, как сильно ты любишь меня, Фиалка. По-настоящему. Без каких-либо рамок. Как зверь. Как я. Мы, блядь, одна кровь, Ли! Мы – вечность, от которой не сбежать. Нет связи крепче. Ни у кого. Никогда.

Я смотрю в его лицо. Такое родное. И такое, блядь, жестокое.

Мой мир рушится. И я рушусь вместе с ним.

Сколько раз мне приходилось умирать? В этой жизни, в предыдущих – неважно. Он ведь тоже помнит! Он понимал, как это больно! И что же?.. Целенаправленно разорвал меня снова, лишь бы увидеть рядом?!

Это не просто предательство. Это что-то большее.

Это нож, воткнутый в сплетение всех моих жизней. В каждую прожитую реальность. В каждое воплощение, где я любила, верила, ревновала, болела и умирала.

И теперь он несет всю эту хуету?!

– Какая любовь, на хрен?! – взрываюсь изнутри, чтобы вынести все это наружу. – Ты, блядь, долбанулся?! Ты. Ебучий. Манипулятор. Вот ты кто, ясно?! Ты дьявол!!! Гребаный, сука, кусок дерьма! Ты хоть представляешь, что я проживала?!

– Я не спал с ней. Ни с кем с нашего первого раза летом не спал. Только ты. Тебя одну хочу.

– Ты, блядь… – выплевываю со слезами и слюнями. И срываюсь. Хватаясь за голову, во всю глотку ору: – А-а-а-а-а-а!!! Думаешь, что это важно?! – вопрошаю после визга. – Ты, блядь, психопат! Конченый садист!

Схватив первую попавшуюся вещь, а ею оказывается сраная ваза, разбиваю ее о стену рядом с головой Фильфиневича.

Он выставляет руки в миролюбивом, сука, жесте и шагает ко мне.

– Лия… Тебе нужно успокоиться.

– Пошел ты на хрен!!!

Хватаю что-то еще. Резким движением отправляю в ту же стену.

Дима по сути не реагирует. В несколько мощных шагов решительно преодолевает расстояние и хватает меня. Я выгибаюсь, дергаюсь, бью кулаками, но он жестко сжимает, фиксирует и удерживает так, что я чувствую каждый его гребаный нерв.

Лицо слишком близко. Горячее дыхание обжигает кожу. Взгляд полосует душу.

– Лия, – в голосе появляется нажим. Вразумить меня, подонок, намеревается. – Я боролся, как мог. За тебя боролся!

Я захлебываюсь.

Смехом. Болью. Слезами.

– Ты, сука, сломал меня! – ору ему прямо в лицо, а он не двигается, даже не моргает. – Раздавил! Превратил в марионетку!

Фильфиневич не отпускает.

Вцепился так, словно если ослабит хватку, мы провалимся в самую бездну ада.

– Я люблю тебя, Лия, – толкает он сипло, с надрывом.

Я замираю, ощущая каждую дрожащую ноту в его голосе.

Но в глазах Димы нет мольбы.

Только сила. Только правда. Только абсолютное, чертово, всепоглощающее чувство.

– Ты рождена, чтобы быть со мной. Это и твой выбор тоже.

Истерика рвет меня на части. Я размахиваюсь и бью его кулаком в лицо. Толкаю так жестко, что он, наконец, отшатывается.

Жаль, не падает. Конечно, нет. Фильфиневич никогда не падает. Прерогатива моя.

Я всегда верила, что жизнь – это путь. Что мы выбираем, какими станем. Что из любой проблемы можно выйти, если не бояться смотреть внутрь себя.

Но сейчас…

Сейчас мне хочется сжечь этот путь к чертям. Сжечь себя. Сжечь всех, кто хоть раз меня предал.

Мне плевать на прошлое и будущее. Мне плевать на людей, которым я обещала быть сильной.

Бабушка? Елизар? Девчонки? Все это в другой реальности.

Сейчас есть только я. И то, что меня убивает.

Я не чувствую времени. Пространства.

Я снова там.

В той чертовой точке, где не осталось ни разума, ни милосердия, ни уроков, ради которых я проходила этот путь снова и снова.

Я превращаюсь в катастрофу. В гребаный шторм. И мне плевать, кого она снесет первым.

Руки трясутся, когда я вытаскиваю из шкафчика ружье, из которого Фильфиневич учил стрелять Елизара. Но эта дрожь – не от слабости.

От ярости. От бессилия. От того, что этот падальщик, черт возьми, говорит правду.

С сухим щелчком взвожу курок и прижимаю приклад к плечу.

Дима не шевелится. Просто смотрит на меня. С холодным вызовом. Точно так же, как в тот день, когда впервые сказал, что мы нечто большее.

Я бешусь и выравниваю линию прицела с центром его груди.

– Думаешь, не выстрелю? – голос ровный, почти спокойный, но горло рвет вулкан.

Дима смотрит прямо в ствол.

– Знаю, что выстрелишь.

Какого хрена???

Я ощущаю, как мне срывает крышу из-за того, что он читает меня. Из-за того, что до сих пор верит в то, что мы одно целое.

Пальцы сжимают ружье сильнее.

– Ты идиот, если веришь, что я рождена для тебя! – прицеливаюсь точнее, выводя мушку к его сердцу. – Хрен там. Хрен тебе.

Удар пульса в висках.

Выдох.

Сердце в режиме безумия.

Я не человек. Я разряд. Чистая энергия.

– Я рождена шаровой молнией, – заявляю, размазывая все, что он говорил и думал.

Перед тем как нажать на спуск, ловлю его взгляд.

Доля секунды. Доля вечности.

В этих дьявольских глазах ни грамма страха. Только безоговорочная принадлежность.

Будто он не просто принимает пулю. Будто он принимает меня.

Всю. Полностью. Такой, как есть.

Взгляд заволакивает горячей пеленой, но я, блядь, моргаю и снова прицеливаюсь.

Сердце гремит в ушах.

– Чертов ублюдок! – кричу натужно.

И стреляю.

40

Если это любовь, мне нужно бессмертие.

© Дмитрий Фильфиневич

Эйнштейн, чьи расчеты привели к созданию ядерного оружия, боялся, что с его помощью уничтожат мир. А я боюсь Фиалку.

Обман вскрыт.

Когда Белла сообщает об этом, я, на хрен, кончаюсь. Еще раз сорок сдыхаю, пока Лия добирается до дома.

Готовлюсь. Судорожно подбираю слова. Выстраиваю фразы, которые могут исправить, исцелить, спасти. Но все к дьяволу из башки выносит, когда Шмидт входит в коттедж.

Ее появление – это вам не Hello Kitty. Это боеголовка, которая уже вошла в поле твоей гравитации.

Не уклониться. Не перехватить. Не отменить.

Если это любовь, мне нужно бессмертие. Потому что она будет убивать, понимаю со старта.

Правда, любовь, внушение – не амулеты на прощение. Гиблый щит.

Лия хватается за ружье.

Сердце – в бетон. Адреналин – прямиком в аорту.

В глазах ее нет ни дна, ни берегов. Ни одной трещины, куда можно протиснуться, чтобы схватить, удержать. И я понимаю: все, конец. Время вышло. Что бы я ни сказал, она меня размажет. Тысячу раз, тысячу фраз – тщетно! Режим уничтожения «Фиалка» запущен.

Она целится четко. Насквозь.

Да, этим своим «насквозь» она собирается в прямом смысле пробить меня.

Я не сомневаюсь в Лии. Ни в одном сказанном ею слове. Ни в одном действии. Ни в одном направленном на меня чувстве. Ей хватит и боли, и ярости, и силы, и смелости.

Страха нет, потому что смерть для меня всегда была связана с жизнью. С бесконечным горем. С адским одиночеством. С проклятой необходимостью доживать воплощение.

А физическая гибель – это самое худшее.

Казак не умирает – он в небо летит. Вот что мне близко.

Смотрю Лие в глаза. Впускаю в себя ту бурю, что разрывает ее изнутри. Принимаю. Всю ее принимаю.

«Адонай Элохейну, Адонай Эхад[1]», – провозглашаю я мысленно.

Несмотря на понимание, что Бога здесь нет. Ни в ней, ни во мне. Его нет в этой комнате.

Но есть ангелы и демоны. Пока мы с Фиалкой меряемся истинами, те сплетаются в сокрушительном хоре. Иконостас против воя. Писание против хулы. Религиозное против антирелигиозного. Они заставляют живущее в нас добро сражаться с нашим же злом.

Неважно, кто прав, а кто виноват. Когда ярость выходит из-под контроля, даже правда на правду – это война. Бойня. Разруха. Конец ебаного мира.

Не разрываем контакт. До последнего. До края. До предела.

В ее залитых слезами глазах что-то меняется. Некое чувство пробивается сквозь ярость и боль. Прокладывая себе путь наверх, разрезает ее изнутри, расслаивает, крошит.

Лия сопротивляется.

Кривясь, мотает головой. Толкает свою злость наружу. Дожимает спусковой крючок.

Я задерживаю дыхание.

И…

Фиалка дергает ружье. В последнюю секунду. Рывком. Молниеносно. Как будто ее саму выбивает из нутра.

Грохот выстрела похож на взрыв. Раскалывает воздух. Бьет в уши. Бьет в сердце. Бьет в кости.

И…

Удар.

Сначала я даже не понимаю, где. Только резко швыряет репу вбок, словно в лицо дали открытой ладонью. Только это не ладонь, а… жар. Обжигающий. Кожа вспыхивает адским пламенем. Левая часть, по волосам, ухо – чиркает дробью, срезая верхний слой кожи. Краем зацепило, но этого достаточно, чтобы заструилась горячая и липкая жидкость.

До мозга боль доходит с опозданием. Закорачивающая нервы жгучая пульсация добирается еще позже.

Я моргаю, сбрасывая с ресниц слезы. Они неосознанные. Инстинктивные. Защитные. От рези и дыма. От того визга, что сохраняется в ушах.

Смахивая кровь пятерней, не верю тому, что вижу ее на пальцах. Как псина, дергаю башкой, но звон не исчезает.

Зрение размазано, и все же я вижу, как Лия подскакивает. Тогда же понимаю, что отдача оружия сбила ее с ног.

Я стою, но шатко.

Когда она подлетает ко мне, едва не заваливаюсь. Руки ледяные – кайф. Дают мгновенное облегчение, когда начинают курсировать по моей пылающей репе. Перед глазами все скачет. В висках гудит ржавая сирена. Не слышу, но чувствую, что дышу тяжело. Стекающие вниз капли щекочут кожу и расползаются мерзкими потоками.

Губы Фиалки движутся, но я не слышу слов. Вижу в ее зрачках не просто панику, попросту бешеный ужас. Читаю без звука, что говорит.

– Боже… Дима… Дима… Димочка… Скажи, что ты жив… Пожалуйста, скажи… Умоляю…

Хах. Моя ж ты биполярочка. Автономная. Независимая.

– Любишь меня… – резюмирую и во весь рот улыбаюсь.

Как дурачок. Безумно, мать вашу, счастливый дурачок.

Слух восстанавливается. Что способствует? Либо разминка артикулярного аппарата, когда я начинаю говорить. Либо затрещина, которую мне отвешивает Шмидт.

– Я МОГЛА ТЕБЯ УБИТЬ! – предъявляет так громко, что я снова глохну.

Морщусь, но уже через мгновение снова скалюсь.

– Ну не убила же. Это до хрена значит.

Удар. Вторая пощечина. Сотрясает череп.

– Ты дебил?! – визжит, содрогается в истерике.

Снова замахивается.

Ловлю ее запястье. Сжимаю. Не до боли, но жестко.

– Хватит.

Она рвано дышит. Рвется. Пытается выдернуть руку, но я держу.

– ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ!!!

– Я все понимаю.

– ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ!!! – бьет меня в грудь второй рукой. Не сильно, но с такой эмоцией, что внутри что-то гасит ответной реакцией. Вот где боль. Стирает в порошок. – Я… Я… Черт…

Не заканчивает. Открестившись, хватается за голову. Срывается на рыдания.

Все. Пробило.

Притягиваю к себе, чтобы утешить, хотя самому без меры хуево. По самое горло.

– Дима… – со всхлипами забивается мне под подбородок. Прижимаю его к ее макушке. – Дима…

– Ш-ш-ш… Все. Дыши, Фиалка. Дыши.

Она то плачет, то рычит, то воет. Все еще раненая. Истекает кровью похлеще, чем я, хоть ее крови и не видно.

– Как ты мог?.. – голосит со всхлипами, срываясь на крики. – По самому больному ударил… Это жестоко! Это, мать твою, неоправданно! Ты предал не просто доверие… Все, что у нас когда-либо было!

Я не двигаюсь.

Только чувствую. Ее. Разбитую. Дрожащую. Проклятую. Мою.

– Скажи хоть что-нибудь! – требует, заглядывая в глаза. – Объясни!

Это пиздец, ведь я знаю, что она не услышит.

– Не было другого выхода, Фиалка, – продавливаю хрипло, ласково приглаживая ее растрепанные волосы.

Она замирает. Всматривается. Знаю, что видит. Но ей мало. Резко толкает меня в грудь.

– Хочешь и дальше воевать?! До бесконечности?! Снова и снова разрушать друг друга?!

– Нет. Не хочу, – отражаю тихо, хоть внутри рвется и дрожит. – Все и так разъебано.

В коттедж врывается охрана. Среагировали, блядь, на выстрел. Не прошло и года. Прошу их убраться на хрен. Сначала спокойно. Потом ревом.

– Съебались из моего дома, к чертовой матери!

Наконец, они отступают.

– Все чисто, – произносит один из них в рацию.

Дверь захлопывается.

Тишина.

Грудь Лии резко вздымается и опускается. Фиалка растирает слезы, которые уже сделали ее лицо красным, опухшим, мокрым и, очевидно, соленым.

– Это хуже сотни ударов в спину! – доносит уже без крика, но не менее внушительно. Голос дрожащий, до отказа насыщенный эмоциями, которые, кажется, несовместимы в одном человеке. Смотрю ей в глаза и понимаю, что в этой смеси есть все – и боль, и гнев, и грусть, и ненависть, и любовь, и тоска. – Ты просто… Просто выпотрошил меня!

Она не преувеличивает. Я не оправдываюсь, хоть дьявольски хочется. Особенно, когда Лия, не переставая плакать, поднимается наверх и возвращается уже с сумкой. Всхлипывая и шмыгая носом, собирает какие-то предметы по гостиной.

Не мешаю. Опускаюсь на диван, упираю в колени локти, сплетаю пальцы и прижимаю их к подбородку.

Внутри все рушится. В куче держит то, что Лия не кричит, как раньше, что никогда не простит. Что она не прощается навек. Что любовь, при всей тяжести ситуации, сильнее боли и ярости.

Я тоже другой. Разница есть даже со вчерашним. Да, блядь… Даже с утренним. Даже с той секундой, когда Фиалка вошла в дом.

И прежним я уже не стану.

– Где будешь? – все, что спрашиваю.

Она не смотрит. Сметает с полки какие-то фотографии.

– У бабушки.

Стискиваю пальцы крепче. Костяшки белеют.

– Я все так же сильно люблю тебя, – выдыхаю, наблюдая, как она мечется по комнате, собирая вещи. – Час назад думал, что буду тебя любить, даже если ты снесешь мне голову.

Руки Фиалки застывают, словно она слышит, но не до конца верит.

– А сейчас... – продолжаю, когда ее взгляд, наконец, цепляется за меня. – Сейчас я понимаю, что буду любить тебя, даже если ты окончательно выберешь себя.

Лия не двигается, не дышит.

– Я больше не нарушу твое пространство. Не сыграю на слабости. Не загоню в угол. Не возьму хитростью, силой, шантажом… – замолкаю, прокручивая в голове все, что мы пережили, и как же, мать твою, много дерьма я натворил. – Не заставлю выбирать меня через боль. Клянусь. Но я буду приходить, Ли. Буду носить тебе свою любовь, как кофе на завтрак. Как воздух, которым дышу.

Она уезжает.

Мне тяжело без нее. Но той безнадеги, что душила осенью, я не чувствую. Знаю, что мы еще встретимся. Что она снова посмотрит на меня так, как смотрела когда-то. Потому что любовь – это не про страх. Не про насилие. Не про принуждение.

Любовь – это про возвращение.

А мы, наконец, дошли до того, чтобы не уничтожить друг друга, а дать себе шанс. Вернуться в отношения, когда уляжется буря. По доброй воле.

Я верю в это.

[1] Адонай Элохейну, Адонай Эхад (иврит.) – Господь – Бог наш, Господь – Един.