Текст книги "Тебя одну (СИ)"

Автор книги: Елена Тодорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

49

Вселенная гаснет.

© Амелия Фильфиневич

Основное празднование разворачивается в том самом саду. Под раскидистыми кронами старых дубов. На пропитанной потом и кровью земле. За столами, которые помнят тысячи тостов, обещаний, признаний и смех всех поколений. В теплом свете гирлянд, ламп и свечей.

Не имеет значения, насколько богаты Фильфиневичи, здесь все те же тяжелые льняные скатерти, та же нарочито грубая сервировка, та же простая еда. Воздух густ от запахов полевых цветов, свежескошенного сена, горячего хлеба, прожаренного на огне мяса, натуральных овощей и фруктов, домашнего вина.

– По молодости я не понимал, что важен не блеск посуды, а руки, которые держат эти бокалы, – именно так начинает свой тост Эдуард Дмитриевич. – Голоса, которые переплетаются в разговорах за столом. Души, что становятся едиными, – звучит мягко, но в глубине улавливается неприкрытая тоска. – Поэтому сегодня мне хочется пожелать вам помнить, что не блюда создают пир. И не вино делает вечер пьянящим. На это способно только тепло. Тепло тех, с кем ты разделяешь жизнь.

Эти слова, словно тоненькие нити неземного волшебства, проникают прямо в сердце.

Греют и обжигают. Одновременно.

Сжимая пальцы на ножке бокала, чувствую, как внутри что-то дрожит. Как нарастает в груди неотвратимое волнение. Как открываются новые шлюзы.

Прикусывая губы, нахожу глазами Диму. Он уже смотрит – пристально, с той особенной силой, что никогда не нуждалась в словах. Слышу молчаливое, но такое мощное: «Мы здесь. Мы вместе. Мы выдержали».

Горло сжимается от этого понимания. От значимости момента. От того, сколько всего мы преодолели, чтобы дойти до этого вечера.

Смаргивая влагу, нахожу Димину руку под столом. Сжимаю так крепко, как только могу.

– Я поднимаю этот бокал за вас, – продолжает Эдуард Дмитриевич. – За дом, который отныне ваш. За ваш союз. За ту любовь, что горит в вас, как свечи этой ночью. Пусть она никогда не гаснет.

Следом по саду прокатываются гулкое «Лехаим!», смех, звон фужеров, короткие всполохи эмоций.

Мы с Димой благодарим его отца, делаем по глотку и, растворяясь в напоре собственных чувств, встречаемся в поцелуе. Нежном. Истинном. Клятвенном. Священном.

Этот поцелуй – грандиозный результат всего того, что нам удалось усмирить, перенаправить, переработать и приумножить.

– Вот же залипли! – гремит сидящий неподалеку Шатохин. – Бойка, че ты там говорил, сколько они продержатся без поцелуев? По-моему, ты кассу срубил!

– Имеют право, – басит Прокурор. – Могут и не разлепляться. Официально.

Мы же с Димой разлепляемся, как выразились парни, когда губы сами собой растягиваются в улыбках.

– Мне нравится, как это звучит, – выдыхает Дима, глядя мне в глаза и проводя большими пальцами по моим скулам.

– Мне тоже, – шепчу я в ответ. – Мне вообще все нравится… Этот день, этот вечер, этот сад…

– Все правильно, – подытоживает Фильфиневич.

– Именно.

Не успеваем мы сесть, съесть по куску мяса, как приходится вставать на второй тост.

– Уф-ф… Что за жара? – протягиваю со смехом, когда из-за стола поднимаются одновременно все друзья Димы.

Семья не по крови, а по прожитому.

– Ну че? – ухмыляется Бойка, оглядываясь на остальных парней. – Продолжаем? – вопрос ради вопроса. Просто задает темп. Вскидывая бокал, уже на нас с Димой смотрит. – За путь! Чтобы он вел только вперед, но не давал забыть, откуда вы пришли! – выдает свой тост.

– За терпение! Чтобы его хватило на характеры друг друга, на трудности и на всех нас, потому что ты в нас, Ли, вляпалась навсегда! – подхватывает на позитиве добряк Чарушин.

– За огонь! Чтобы он пылал в вашем очаге, в сердцах, в глазах и в постели! – громко выкрикивает Шатохин.

– За семью! – завершает Прокурор основательно. – Чтобы ни люди, ни время, ни расстояние не смогли ее разрушить!

– Вай-вай, – толкаю я, пытаясь не расплакаться. – Горячие пожелания от горячих парней! – выкручиваюсь, заставляя всех рассмеяться. И вскидываю свой бокал. – Гип-гип!

– Ура! – как всегда, множественное.

И звон хрусталя взрывает вечер.

Мы выпиваем. Опять же долго не засиживаемся, потому как поднимается Ясмин.

– Я хочу, чтобы вы всегда помнили: есть вещи, что сильнее нас, – говорит она. – Время, что не властно над чувствами. Души, которые всегда находят друг друга. Пусть ваша связь всегда будет такой – вне рамок, вне границ, вне всего, что может ее сломать.

Сердце екает, когда обнимаю ее, нашептывая благодарности.

– Ты – лучшая бабушка… Ты больше, чем мама… Я люблю тебя…

– А я тебя.

Чуть позже к слову рвется Елизар.

– А я просто скажу: пусть у вас никогда не заканчивается время на то, что делает вас счастливыми. И если когда-нибудь в жизни вам вдруг покажется, что все идет не так, пусть кто-то из вас первым вспомнит: «Эй, но ведь мы есть друг у друга!».

Мы с Димой смеемся и выкрикиваем:

– И ты!

А потом… Не сразу понимаю, что происходит. Звездная пятерка, под руководством моего Фильфиневича, снимают пиджаки и выходят в центр площадки.

– О Боги… Всадники Апокалипсиса… – шучу я, всплескивая на эмоциях руками.

Да так и оставляю ладони у груди.

Многоголосый хор, гулкие удары барабана… «Echad Mi Yodea» разрастается словно гром, собирающий силы в небесах. Пронизывает до костей своей древностью и духовной живостью.

Сердце неизбежно набирает обороты.

Парни, тем временем, с самыми серьезными лицами только рукава закатывают. Все пять фигур внушительно вырисовываются в золотом свете гирлянд – нереально не залипнуть. А я еще вспоминаю тот ритуальный танец на Ночи Рода и проникаюсь по полной. Понимаю ведь, что парни сейчас не просто дань традициям отдают, они провожают одного из своих в новый этап жизни.

Взрослый. Ответственный. Главный.

Поэтому это не танец. Это обряд.

Первый хлопок руками, и они опускаются на одно колено, касаясь ладонями земли и беря у нее благословения. Второй хлопок, рывок вверх. Плечи расправлены, головы гордо подняты, руки взмывают к небу. Третий, тяжелые шаги, удары подошвами – властные, как те же раскаты.

Мне реально горячо становится.

Ведь в этих движениях – сила, братство, преданность.

Особенно резко сердце сжимается, когда парни образуют круг, раскидывают руки по плечам друг друга и начинают вертеться, притопывая в определенном темпе ногами.

Этот круг – символ единства, нерушимой связи, судьбы, что впаяна каждому в кровь.

Взгляды твердые. Плечи напряженные. Спины будто из камня высеченные.

Темп ускоряется. Движения становятся резче. Круг сжимается. Последний удар барабана, и давшие неизвестные нам обеты распадаются. Вытягиваются в линию. Застывают, бурно дыша.

А потом… Когда мы начинаем хлопать, широко улыбаются и срываются к столам. Но не для того, чтобы сесть. Каждый подхватывает свою пару. Дима, естественно, меня на руки подрывает. Мое новое платье в разы легче того, в котором я была на церемонии, но все же… Это полет! Юбки рассыпаются, являя камерам тот самый киношный кадр, который операторы всегда ждут.

– Украл! Свою! – горланит Димка со смехом. – Всем остальным: держитесь от этих традиций подальше!

– Засчитано! – кричат ему в ответ между хохотом.

Не знаю, договаривались ли парни с музыкантами, но, как только мы оказываемся на площадке, включается Labrinth «Beneath Your Beautiful».

Фильфиневич опускает меня на ноги. Продолжая смеяться, вместе поправляем мое разбушевавшееся платье. Друзья тоже ржут, пока пристраиваются друг к другу. Наконец, все руки находят свои места, тела сливаются, глаза встречаются, красивая гитарная мелодия растворяется в воздухе, свет становится мягче и время замедляется, позволяя нам разделить самые лучшие чувства.

Покачиваемся в ритме музыки, не отводя друг от друга взглядов.

Дима наклоняется, чтобы коснуться своим лбом моего. Я мягко провожу пальцами вдоль воротника его рубашки.

– Я люблю тебя, – шепчем одновременно.

И усмехаемся, выдыхая друг другу в губы.

Друзья танцуют совсем рядом, но мы их почти не замечаем.

– У нас еще один бесхозный, – бросает Бойка Чарушину.

– Че делать будем? – хохочет тот.

– Никакой он не бесхозный, – ворчит Соня, мечтательно прикрывая глаза на Сашкином плече.

Шатохины кружат активнее всех, успевая напевать при этом слова песни.

– Я так счастлива, – шепчу я Диме.

– И я, – отвечает, прижимая крепче.

Этот момент не просто красивый. Он настоящий.

Мы не танцуем. Мы дышим в унисон.

– Спасибо тебе за дом, – благодарю, чувствуя в том огромную потребность. – Спасибо за друзей. Спасибо за страхи, что остались позади. Спасибо за возможность видеть тебя каждый день. Спасибо за руки, которые держат так крепко. Спасибо за голос, который зовет меня по имени. Спасибо за все то время, что принадлежит нам. Спасибо за прошлое, которое привело нас сюда. Спасибо за вечность, которая начинается сегодня.

Дима не сразу отвечает. Настолько его цепляет сказанное мной, что явно не находит слов. Только глазами пронизывает с такой силой, что содрогаюсь.

– Уже в прошлой жизни ты был надежнее скалы и крепче самого крутого сплава. Жаль, я лишь в этой жизни это поняла. Но я обещаю ценить отныне… – голос срывается. – И во веки веков.

Он отрывисто выдыхает.

– Просто я люблю тебя, – толкает, наконец. – Тебя одну.

Я улыбаюсь, тронутая этим признанием не меньше, чем в самый первый раз.

– Помнишь, я вчера говорил, что сегодня ты станешь полностью моей?

– Дело не только в фамилии? – догадываюсь я.

– У Фильфиневичей есть традиция: завязывать с защитой в первую брачную ночь. Полностью.

Мое сердце делает сальто.

– Ты серьезно? – выдыхаю крайне взволнованно. – Почему ты не предупредил меня?.. – тараторю. И спохватываюсь: – Эм, что-то я не припомню такой традиции…

– Она стартует сегодня, – выдав это, хитро улыбается. Но в глазах стоит тревога. – Ты как? Согласна?

– Спросил бы лучше… Готова ли?..

– Готова?

Воздух резко становится гуще.

Я смотрю на мужчину, который шел за мной через все жизни. Который не отступил даже тогда, когда я сама пыталась его оттолкнуть. Который стоял рядом со мной, когда мир рушился. Который уже держал меня за руку, когда я рожала… И моя душа такие киловатты раздает!

Мой Дима. Мой Фильфиневич.

– Готова, – говорю тихо, но от всего сердца.

Дима моргает, будто не верит, будто хочет переспросить. Но вместо слов – сильный вдох. Его пальцы вздрагивают, но тут же намертво сжимаются на моей руке.

– Тогда пошли, Фиалка.

– Прямо сейчас? – шепчу, ловя в нем что-то необъяснимое.

Он чуть не стонет от эмоций, губы дрожат от сдержанной улыбки, а в глазах – вселенная.

– Прямо сейчас, – его голос – уже не просьба.

Фильфиневич берет меня за руку. Не оставляя выбора, утаскивает с места празднования. Но разве он нужен? С ним – нет.

Все смеются, провожая нас.

– Ой, зелень счастливая, – гогочет Бойка. – Лады, не теряйтесь. Мы вам для пропитки торт оставим!

– Не замори жену, – напутствует Прокурор. – Ли, ты, если что, дай ему по старой памяти по башке, чтобы меру знал.

– И, если что, не стесняйся, кричи громче, – подкидывает под общий хохот Темыч. – Мы спасем!

– Утром точно ждите! Приду проверять! – горланит Шатохин.

– Всей толпой придем! – поддерживает его жена.

Я представляю, как все они завалятся к нам на кровать и заранее ржу до колик.

– Дим, ты слышал? – так смеюсь, что с трудом выговариваю слова.

Но особенно ярко кайфует Ясмин. Она-то, наверное, уже в курсе, что мы собираемся делать детей. В прямом смысле. Ох уж эти все ее новолуния, полнолуния и натальные расклады!

– Пусть ваша любовь полыхает. А дети… Дети вас уже выбрали. Просто ждут своего времени. И вы дождетесь, – после этого заявления подмигивает.

А я…

Я влюблена так, что трындец. Вселенная гаснет.

Дайте насладиться…

50

Время пришло.

© Амелия Фильфиневич

Какое-то время спустя…

– Дим! – окликаю решительно. От волнения немножко задыхаюсь, но улыбку сдержать не могу, как ни сжимаю губы. – Глянь-ка на меня, родной, – призываю, устраивая перед ним небольшую «цыганочку». – Я так просветилась, что у меня даже недостающие части тела выросли!

Краснющая, жуть.

Как еще сказать? Не знаю я! Захлебываюсь эмоциями!

Фильфиневич смотрит на грудь, которую я, щеголяя с утра пораньше в кружевном боди, демонстративно выставляю на обзор. Проходится по ноющей выпуклости не просто внимательно, а с жадностью. Какое-то время, очевидно, думает, что я его соблазняю. Ждет продолжения танца. Но я замираю. И он, наконец, замечает, как изменились его любимые сисечки – комплект уже маловат. Ухмыляется. Смеется. А после и вовсе, не справившись со своими чувствами, прикрывает ладонью глаза.

Это так мило… Так трогательно… Особенно для наших придурковатых аватаров.

В деле старые души – вот и все.

Стремительно преодолев расстояние, шлепаюсь мужу на колени. Он с готовностью обнимает. Ныряя лицом мне в волосы, c шумным выдохом спускается к шее. Там прижимается носом к коже и затихает.

– Просветление здесь ни при чем, – хрипит, пуская по моему телу легкие разряды тока. – Ты беременна.

Прочесывая пальцами пряди его гривы, активно киваю и хохочу от счастья. В горле продирает, когда срываюсь. Бурлит в груди. Удержать невозможно!

– Да! – выдыхаю с таким восторгом, что голос уходит в звон.

Сердце сжимается от нахлынувших эмоций и начинает дико-дико колотиться.

Фильфиневич переваривает услышанное. Медленно, без какой-либо спешки поднимает голову, чтобы увидеть меня. Одновременно с этим одна из его ладоней соскальзывает вниз. Пытаясь прочувствовать новую реальность, осторожно ложится мне на живот. Мистика, но я чувствую не просто тепло, а импульсы, которые курсируют между Димой и зародившейся внутри меня душой.

– Так и есть, – подтверждает увереннее любого УЗИ. – Время пришло.

– Именно так…

Мы не предохраняемся со дня свадьбы. Кто-то другой посчитал бы, что есть какие-то проблемы, раз беременность не наступает. Но мы, как никто, знаем, что у вселенной на все свои планы, поэтому наслаждались близостью и ждали своего часа.

Фильфиневич до чертиков радостно смеется, заставляя меня тоже хохотать. Вжимает в себя, подхватывается на ноги и принимается кружиться. С такой скоростью, что у меня волосы разлетаются.

– Уху-ху! – выдает круче, чем на своих матчах когда-то. – Фиалка! Мы это сделали!

Я обнимаю крепко-крепко, но одну руку все же выкидываю.

Размахивая ею, с ликованием вторю:

– Мы это сделали!

Проживаем в этот миг такую любовь, что раскидывает на кусочки от чувств. Я вроде и помнила, как это, но вместе с тем застигнута врасплох.

– Дим-Дим, я фейерверк! – кричу, смеюсь и плачу.

Рыданием эти потоки, конечно, не назвать. Просто катятся излишки эмоций по щекам. Заливает, а смех не стихает. Меня всю сотрясает. В конце концов, обвивая шею Димы руками, всем телом к нему приникаю, чтобы это удержать.

Он раскачивает, поглаживая по спине и шутливо стискивая ягодицы.

– Обнять, ебать и плакать, – толкает с шумом в какой-то момент.

– Что-что? – переспрашиваю, заходясь то ли хохотом, то ли все же всхлипами.

– Обнять, ебать и плакать – такие у меня потребности насчет тебя сейчас, – поясняет он, как всегда, прямо.

Я ржу и икаю.

– Ебать и плакать… – повторяю между приступами. – Мне нравится, как это звучит. Теперь всегда, когда будет слишком много чувств, так говорить буду… Боже… Губы раскисли… Как тут не подвывать? У меня в груди зарево, а в животе будто маленькая бомба…

– Пусть эта бомба сидит тихо до своего рождения, – отдает приказ даже не мне… Малышу. А у меня снова мурахи. – Когда он, кстати, должен будет родиться?

– Я понятия не имею, – смеюсь, чувствуя себя дико глупой. – Наверное, весной… Да, точно… Весной же…

«Совсем, как Авелия…» – не произносим этого вслух, но, судя по обмену взглядами, оба об этом думаем.

Поставив меня на ноги, Дима делает самое неожиданное и одновременно самое правильное – опускается передо мной на колени. Обхватив мое тело руками, прижимается к животу ухом, затем лбом, губами. Мне снова смешно, но уже ни звука издать не могу. Внутри клокочет, а я втягиваю голову в плечи и замираю, будто, если расслаблюсь, реально разлечусь.

– Слышь, бомбочка, – произносит Дима, обращаясь непосредственно к ребенку. Боже мой, ребенку… Мне все не верится! – Сидишь там до апреля. И чтобы все спокойно было.

– Она тебя услышала… – толкаю и прыскаю.

А Дима… Целует мой живот. И не просто так… Как-то очень трепетно. Интимно. Я вновь вся цепенею. Только содрогаюсь, потому что проходят по телу конвульсии.

– Ди-ма… – сиплю, зарываясь пальцами в его волосы.

– Я предупреждал… Мне теперь очень сильно хочется тебя ласкать… – протягивает он с такими густыми интонациями, что меня моментально в жар бросает.

– Очень?.. А раньше что, не очень было?.. – шепчу в порыве.

Хотя сама осознаю ведь, что градус химии реально подскочил.

Я… Я даже не знаю, выдержу ли, если меня уже так трясет.

Муж смотрит снизу вверх, и его потемневший взгляд подернут такой тягучей нежностью, что меня буквально плавит.

– Фиалка… – голос, напротив, грубоват. Скользящие ладони очерчивают контуры тела, изучая заново, словно я переписанная версия себя. – Было очень… Но сейчас, блядь, буквально предел… – признается тихо.

Разминает пальцами ягодицы, курсирует между ними, трогает через кружево сокровенные местечки… Отщелкивает боди.

– Тут… теперь… – хрипит, глядя мне между ног, – …во всех смыслах самое драгоценное находится… – обдувает теплым дыханием складочки, – …то, что принадлежит только мне.

Я шумно втягиваю воздух.

– Ты пахнешь вкуснее, чем когда-либо… – проводит языком по лепесткам плода, который сейчас превозносит. – Еще лучше… Еще круче…

– Ди-ма…

– Что, родная?

Продолжает целовать с таким жаром, что у меня едет крыша.

– Мне нужно лечь…

Муж реагирует мгновенно – подхватывает, укладывает на ковер, раздевает… Заставляя меня скулить, покрывает поцелуями грудь, живот и возвращается к развилке ног. Снова жадно тянет мой аромат, трется носом, губами, языком проходится с каким-то особенным вниманием, словно я – изысканное лакомство, над которым он трясется.

О, Боже мой…

Чувствую себя не просто желанной. Чувствую себя священной.

– Димочка… – стону сдавленно.

Лихорадочно мельтеша по его голове ладонями, взбиваю там такой ураган, который ощущаю внутри себя.

– Что, Ли? Что ты хочешь?

– Тебя…

Дима порочно и властно улыбается.

– Ты всегда меня получаешь, любимая…

И прежде чем я успеваю опомниться, впивается в мою плоть с нужным мне давлением.

Волшебство растекается по моим венам. Собирается по узлам пульсом. Стреляет искрами по мышцам. Стекает каплями по коже.

– Фиалка… – стонет Фильфиневич, и его голос проникает в меня. Глубже, чем прикосновения. – Я от тебя без ума…

– А я от тебя… Дим-ма…

Скользящий по моему клитору язык прошивает меня током наслаждения, разрывает на части, собирает обратно и снова раскалывает.

Я не могу сдержаться… Порыкивая, выгибаюсь навстречу, тяжело содрогаюсь.

И улетаю. Возношусь. Сгораю в любимых руках.

Дима поднимается, чтобы накрыть меня полностью. Его тело вибрирует предвкушением и нетерпением. Глаза становятся поглощающей тьмой. Руки метят, закрепляя право владения.

– Ах…

Член по-хозяйски прорывается внутрь. Растягивает, забирая. Снова и снова делая своей подконтрольной собственностью. Своей преданной крепостью.

Весь этот акт – обет, покрепче клятвы верности.

Что мы с ним неразделимы. Что мы единственные. Что мы навсегда.

Семья.

Дышим вместе. Вместе движемся. И вместе растворяемся в вечности, которую нашли друг в друге.

После близости, только мы одеваемся и спускаемся вниз, Дима хватается за телефон и, действуя, как истинный Фильфиневич, обзванивает всех друзей, чтобы похвастаться, что посадил мне в живот бомбочку, которая взорвется первого апреля.

– Ошизел ты, Владыка… – со вздохом толкаю его пяткой.

Он ее ловит и тянет, пока я не оказываюсь у него на коленях.

– Ошизел, как только ты меня признала, ведьмочка, – поясняет с вызывающим выражением лица. В глазах и вовсе что-то очень опасное и возбуждающее сверкает. – Сейчас как раз самая буйная стадия начинается. Держись крепче.

– Ах да? И что же дальше?.. – спрашиваю я. А Дима, не теряя времени даром, снова шуршит у меня между ног. – Я смотрю, тебе там теперь прям медом намазано, – смеюсь, чувствуя, как внутри все напрягается от его прикосновений.

– Я контролирую, – заявляет крайне серьезно. – Ты ведь не заметила, что твоя норка стала горячее?

Взрываюсь смехом.

– Фантазер!

– Клянусь, – отвечает, улыбаясь в ответ.

– Ладно, ладно…

Дима наклоняется и, прижимаясь губами к моему уху, шепчет.

– Давай еще раз трахнемся, Богиня.

– Сегодня суббота… – тяну я, перебирая сбившиеся мысли.

– И что? Нам в субботу больше одного раза нельзя?

– Нам в субботу нужно появиться на семейном завтраке в главном доме…

Но ему уже все равно. Взгляд приобретает животный блеск.

– Сядешь мне на лицо?

И я забываю все, что собиралась говорить.