Текст книги "Тебя одну (СИ)"

Автор книги: Елена Тодорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 28 страниц)

Елена Тодорова
Тебя одну

Предупреждение

Это вторая часть дилогии. Она тесно связана с событиями первой книги, которые формируют основу всего сюжета. Без предыстории многие моменты могут остаться непонятными. Поэтому я настоятельно рекомендую начать с первой части: https:// /shrt/nQV2

1

Жгу себя вместе с теми, кто осмеливается на это смотреть.

© Амелия Шмидт

Я встаю с кресла, и отражение, которое казалось не только чужим, но и мертвым, оживает. Полные чего-то потустороннего бездонные глаза, алые губы, острый, решительно выдвинутый подбородок, приподнятые плечи, изящная и гибкая, будто вылепленная для соблазна, фигура.

Это не я. Это та, кем я вынуждена быть.

– Амелия, ты готова? – слышу раньше, чем успеваю осознать, что дверь распахнулась. Звуки из зала – музыка, аплодисменты, свист, грязные выкрики – влетают попутно. Бьют, как внезапно накатившая морская волна. Накрывая с головой, частично оглушают. Все последующие фразы доносятся до меня будто сквозь толщу воды. – Твой выход, – строго оповещает Мадам.

Я не позволяю себе вздрогнуть. Стискивая кулаки, впиваюсь в кожу ладоней ногтями до тех пор, пока от боли не плывет в глазах.

Вдох. Выдох.

Внутренняя пружина безопасно разжимается. Я восстанавливаю маску.

– Хорошо, Мадам, – произношу, как и положено, сдержанно.

И сама удивляюсь тому, что почившее было чувство юмора вытаскивает на поверхность ржущего чертика.

Господи, ну какая еще мадам? Чушь несусветная!

Одесса – не Прованс, а Роза Львовна – пусть хоть треснет, не герцогиня. Но так ее величают все девочки «Empire Noir[1]», а значит, и мне, новоприбывшей танцовщице, приходится подчиняться.

– Дайте мне еще минуту, – прошу все так же вежливо.

Голос звучит в разы спокойнее, чем я себя ощущаю. Почти равнодушно. Хочется верить, что именно поэтому Роза Львовна остается безучастной. Но, давайте честно, в этом прогнившем мире люди в принципе все реже удостаивают друг друга искренней эмпатии.

Уйдя в свои личные переживания, не сразу замечаю, как в гримерке нарастает напряжение, а потом и вовсе повисает гробовая тишина.

Шорохи кистей, шелест ткани, стук каблуков, приглушенные смешки – все это исчезает, будто кто-то резко выключил звук. Танцовщицы замирают, превращаясь в неподвижные элементы пафосных декораций. Даже Реня, бросив на меня короткий, полный тревоги взгляд, поспешно опускает глаза. Тем самым она доносит главное: послушание здесь важнее дружбы.

Самое время достать черную сторону своего юмора и, устроив мысленный стендап, облегчить бремя этой проклятой безысходности. Но на это не хватает сил. Острые шутки, которые раньше спасали от падения в бездну, теперь рассыпаются в прах еще до того, как успевают сформироваться. Вместо смеха – пустота. Вместо сарказма – горькое и приторное молчание. Ненавистная тишина.

Я даже не оборачиваюсь. Наблюдая за происходящим через зеркало, внушаю себе, будто все это происходит с кем-то другим.

Шандарахнув дверью, Мадам скрещивает руки на груди и угрожающе медленно, будто подавляя готовность молниеносно атаковать, направляется ко мне. Жгучий взгляд при этом становится чем-то вроде вонзающегося в плоть жала. Яд медленно растекается по моей крови, но боли я не ощущаю. Все, что могла пережить, пережила полгода назад.

– Детка, – бросает Роза Львовна с улыбкой, которую ни один здравомыслящий человек не счел бы добродушной. Да и голос звучит как кислота, пожирающая сталь. Что уж говорить обо мне? Кожу разъедает дрожь. – Когда ты в слезах умоляла дать тебе эту работу, расписывая, как срочно нужны деньги на операцию единственной родственницы – мать, тетка, бабушка у тебя там или кто, – не помню... Да и неважно, – выворачивает наизнанку один из самых тяжелых моментов моей жизни. С презрением и бесчеловечной жестокостью она выжимает из него всю мою боль. – Я пошла тебе навстречу. Я впихнула тебя в уже сформированный график, стиснув программу до предела. Я дала тебе аванс, – расставляя акценты, возводит свою чертову помощь в абсолют. – Запомни раз и навсегда, милая: никаких дополнительных минуток на твои капризы я выделять не собираюсь.

Последнее – мощнейшая оплеуха.

Дергаюсь, словно пощечина в действительности случилась. Дергаюсь и замираю, потому как, даже осознавая, что придя в этот клуб, совершила чудовищную ошибку, я не располагаю альтернативами.

Их попросту нет.

Ужасная вина терзает меня с тех пор, как я, зная, что бабушка беспокоится обо мне, отправилась скитаться по стране в поисках собственного душевного равновесия. Я не звонила достаточно часто. Не спрашивала, как она себя чувствует. Не настаивала на обследованиях, которые, как оказалось, в ее возрасте необходимы. Не была рядом, когда у нее случился инсульт. Не держала ее за руку. Не звала на помощь… Я не сделала ничего!

Теперь бабушка находится в коме.

Из-за меня.

Только из-за меня.

Я должна собрать деньги на операцию. И на это у меня есть не больше двух месяцев. Если я не справлюсь, то сама умру.

Смаргивая застывшее в глазах стекло, невольно концентрируюсь на своем опороченном облике. Портупея обвивает тело, как тугие оковы – вот оно, зримое воплощение реальности, в которую я встряла. Тонкие кожаные ремешки плотно сжимают шею, давят на ключицу, обхватывают грудь, стискивают талию, обвивают бедра – лишают меня свободы и гордости, даруя власть каждому, кто сегодня ночью пожелает смотреть, как я танцую.

Пойманная в ловушку. Плененная. Подавленная.

Даже так называемое боди – тонкая, практически прозрачная сетка – не угнетает настолько сильно, как эти проклятые путы.

С трудом отрываю от них взгляд и возвращаюсь к суровому лицу Розы Львовны. Ее холодные требовательные глаза будто бы читают мои мысли и без малейшего сожаления меня за них дисквалифицируют.

Я не могу этого допустить.

– Поняла, – говорю тихо, тщательно контролируя голос. Тут дело уже не только в том, что мне нужна эта работа, но и в том, что из «оплеухи» сделаны нужные выводы. Впредь позволять упиваться своими эмоциями не собираюсь. – Я готова, Мадам.

– Вот и отлично, – выталкивает она раздраженно. Уже на выходе, не оглядываясь, сурово командует: – Быстро на сцену.

Вдыхаю – резко, до боли в груди. И… зажмуриваюсь, чтобы подавить внезапное восстание.

«Сожги здесь все!» – визжат мои демоны.

Но я затыкаю их. Запираю по клеткам.

Выдыхаю медленно, словно выдавливаю из себя остатки слабости.

«Помни, зачем ты здесь», – обращаюсь к своей сознательной части. – «Тебя не сломать».

Вдох. Я направляюсь к двери. Каждый шаг – гулкий удар в пустоте, от которой нет спасения.

Выдох. Уже за кулисами.

Стартует мой трек.

Потрескивание старой кинопленки, щелчки зубцов проржавевшего механизма, пронзительный писк – все звуки, словно сигналы к началу обряда.

Пауза.

Я быстро, почти судорожно сжимаю и разжимаю кулаки. Ногти впиваются все глубже, боль пробивает кожу, но ее как будто становится недостаточно.

Удар.

И музыка, обрушиваясь, врывается в мое тело. Бьет молотками в висках. Заглушает мысли. Разгоняет сердце. Превращает кровь в бензин, который тотчас воспламеняется.

Nine Inch Nails «Closer» – это агрессивный гипнотический ритм, мрачный накал и текст, от которого скручивает внутренности.

You let me desecrate you,

You let me penetrate you [2] ...

Я ступаю на сцену, как на арену для жертвоприношения. И жертва здесь я.

«I broke apart my insides[3]…» – настоящие отголоски моего состояния.

Публика встречает алчным оживлением – голодными глазами и вспыхивающими в них огнями ожидания. Мужчины не просто требует секса и зрелищ. Своим вниманием они буквально расчленяют меня на части. Атмосфера сгущается, вмиг становится душной, наэлектризованной. Жар почти осязаем – кажется, что блядская сетка моего боди готова расплавиться.

«Это всего пять минут… Всего пять минут…» – подбадриваю себя мысленно.

Начиная двигаться, заполняю выжженную похотью пустоту. С этой секунды тело перестает быть моим. Оно становится инструментом чего-то большего. Чего-то темного, жадно ждущего своего часа.

«I've got no soul to sell[4]…» – очередное попадание.

Практически диагноз.

Каждый мой изгиб – часть гипноза. Каждый взмах – сакральный ритуал. Каждый поворот – хищный вызов. Каждый толчок – бурный выплеск. Каждый взлет – взрыв энергии. Каждое скольжение – фанатичная молитва.

Но не к Богу. Его давно нет в моей жизни.

Раскачиваясь, я вызываю ту самую тьму.

Сцена – мой алтарь. И я жгу. Жгу себя вместе с теми, кто осмеливается на это смотреть.

В вибрациях баса улавливается мистическое шипение огня, обжигающего все вокруг. Я кружусь, раздувая пламя ярче. Дальше. Выше. Сильнее. Поднимаю адский пожар.

Зал горит со мной.

И вдруг…

Все гаснет.

Один взгляд. Прямиком из преисподней. Орудуя, будто демон с кинжалом, пронизывает насквозь. Удар за ударом. Я хватаюсь за грудь. Задыхаюсь. Кричу. Падаю на колени.

«Нельзя! Вставай!» – стегаю себя мысленно.

Рывок, и я поднимаюсь на ноги. Зажмуриваясь, чтобы сбросить этот беспощадный взгляд. Стремительно ухожу в крутой поворот. С неестественной, будто магической, скоростью начинаю вращаться. Все быстрее и быстрее, словно остановить меня может лишь смерть.

– Это потрясающе, – долетает до меня чей-то восторженный возглас.

– Браво! – следует еще более громкое восклицание.

Я открываю глаза, но не вижу ни людей, ни блеска бокалов на их столах, ни света прожекторов, ни мельтешения лазера, ни мерцающего покрытия сцены.

Только его.

Он действительно здесь. Это не бред.

Господи… Он здесь.

Смотрит так, словно заявляет права. Будто существует подписанный кровью дьявольский контракт, по которому я принадлежу лишь ему. Полностью. Без остатка.

Господи… Прости, что обращаюсь к тебе со своей черной душой после всего, что натворила. Но я не знаю, как в одиночку выстоять.

Это не тот Дима, которого я помню из нынешней жизни. Нет. Этот мрачный мужчина вобрал в себя все свои прошлые «я». Каждое из шести воплощений, в которых он лгал, грабил, осквернял, убивал, насиловал и предавал.

Люцифер.

Внутри меня что-то разрывается. Нет, это не сердце… Ему ведь больше нельзя! Но что такое «нельзя», когда я теряю контроль?

Я бы хотела сказать, что оно уже не болит, не боится, не помнит.

Но оно помнит. И оно чувствует. Каждую гребаную секунду.

Уйти от взгляда Люцифера невозможно. Он держит на прицеле. Нашим страшным проклятием. Нашим общим грехом.

Мгновение, и я теряю ритм. Вновь на колени опускаюсь, только бы не сорваться в бездну. Сажусь, раздвигаю бедра. Верхняя часть тела извивается, словно змея – гибкая и опасная. Нижняя – в безумии втирает боль в гладкую поверхность сцены, будто пытаясь оставить на ней невыводимый след.

Ладонь скользит вверх, задерживается на пробивающемся сквозь сетку белья соске, огибает линию подбородка и мягко касается лица. Пальцы уходят в волосы и с дикой страстью тянут за пряди, как это мог бы сделать охваченный желанием мужчина.

Всхлип тонет в музыке. Но движения рвущегося тела вряд ли удается скрыть.

Опустившись грудью на холодный настил, чувственно ползу к краю. В этот миг сама не понимаю: жертва я или же хищница.

Трек идет на спад. Медленно растворяется музыка. Громкость снижается плавно, ниже и ниже, пока не исчезает совсем, оставляя в воздухе лишь мое дыхание – шумное, рваное, живое.

Это длится недолго.

Клиенты клуба перекрывают его жаркими овациями. Они хлопают не мне, а своей разыгравшейся похоти. А потому все это не может льстить. От этого хочется бежать. Бежать как можно скорее.

Но страшнее всех все равно он – Люцифер. Его взгляд прожигает меня насквозь даже сейчас. Прожигает и тянет за ту невидимую нить, которая намертво привязана к моей душе.

Никого не благодарю. Даже брошенные на помост деньги не собираю. Поднимаюсь и в спешке покидаю сцену.

[1] Empire Noir (англ.) – Темная империя.

[2] Перевод использованных в тексте строчек песни Nine Inch Nails «Closer»: Ты позволяешь мне осквернить тебя. Ты позволяешь мне проникнуть в тебя.

[3] Я разрываюсь изнутри.

[4] У меня нет души, которую можно продать.

2

Ад начинается с меня.

© Амелия Шмидт

Обожженная. Оглушенная. Оголенная.

Влетаю в гримерку, словно меня туда кто-то зашвырнул. Пока проношу свое распаленное тело через задушенное духами и декоративной косметикой помещение, шпильки звонко отбивают истеричную мелодию.

Впечатываюсь бедрами в спинку пустующего кресла. Пальцы цепляются за нее как за спасательный круг. Изо всех сил пытаюсь удерживать равновесие, но это кажется невыполнимым – тело бьет лихорадочная дрожь.

В груди горит. Катастрофически не хватает воздуха – железная рука прошлого беспощадно сдавливает горло. Вот-вот задохнусь.

Девчонки дружно сливают на меня любопытные взгляды.

– Ты чего? – лениво протягивает самая эффектная из труппы, высокая темнокожая танцовщица с необычным именем Фрида. – Призрака увидела?

Господи… Знала бы она, как близка к истине…

Я все еще не могу поверить, что Фильфиневич здесь.

Но чувства, что вырвались на свободу, когда я его увидела, и последующий эмоциональный взрыв подтверждают: мы снова в одной реальности.

– Дайте ей воды, – распоряжается миниатюрная, но фигуристая красотка с вытравленными до платиновой белизны волосами. – Первое выступление всем дается тяжело.

По тому, как сразу несколько девочек бросаются выполнять ее просьбу, понимаю, что именно Аврора в этом паноптикуме главная. После Мадам, конечно.

Выпрямив спину, с некоторым раздражением принимаю стакан от вечно сияющей улыбкой Миры – шикарной рыжеволосой прелестницы с бесконечным запасом оптимизма. Не представляю, как смогу сделать хоть глоток, но требуется совсем немного усилий, чтобы вода проникла внутрь, смягчила застрявший в горле ком и ослабила напряжение.

Бабушка всегда говорила, что в моменты сильных переживаний нужно пить воду. Вода смывает все – боль, страх, слезы. Возвращает равновесие.

«Забыла об этом», – признаю я с грустью.

– Ами, – выдыхает Мира на удивление ласково.

Учитывая, что это всего вторая наша встреча, это кажется странным. Но еще больший шок вызывают… объятия.

Меня вечность никто не обнимал.

Я не позволяла.

И вот сейчас… Внутри меня что-то трещит, и глаза наполняются горячей влагой.

– Если ты переживаешь из-за того, что сказала Роза Львовна, то знай: Мадам лукавит, – сообщает, поглаживая меня по спине.

«Хватит!» – протестую мысленно, всей душой отторгая это внезапное тепло.

Не самым деликатным образом выпутываюсь из объятий. Отхожу, притворяясь, что собираюсь выбросить стаканчик. На деле же ищу пространство, чтобы вернуть себе стойкость.

Я не заслуживаю близости.

А даже если бы и заслуживала, она мне не нужна. Сердечная привязанность всегда заканчивается болью.

– Мадам использует любую возможность, лишь бы выставить все так, будто оказывает помощь, за которую ей должны быть обязаны до конца жизни, – не унимается Мира, тараторя с такой легкостью, будто это ее единственная миссия. – Но правда в том, что в «Empire Noir» уже месяц нехватка танцовщиц – с тех самых пор, как стало известно о беременности одной из девочек. Видела бы ты, какой скандал Мадам закатила!

– Прикуси язык, Мира, – резко обрывает Аврора, впиваясь в рыжую остерегающим взглядом. – Эта информация не для обсуждений.

– Я просто… – начинает было Мира, но наткнувшись на очередной строгий взгляд Авроры, замолкает.

Дверь гримерки распахивается, и, как это уже было ранее, затихают и все остальные.

На этот раз Мадам появляется в сопровождении мужчины. Высокого, статного, с той утонченной харизмой, которую дает раскормленная возрастом уверенность в себе. Впрочем, и стрижка, и идеально сидящий дорогой костюм, и массивные мужские побрякушки – часы, браслет, запонки и печатка – все в его облике подчеркивает влияние и власть.

Его хищный взгляд скользит по помещению и останавливается на мне.

– Эта девочка с первого выступления произвела фурор, – заключает он сугубо деловым тоном, обращаясь к Розе Львовне и продолжая, будто скальпелем, препарировать мое лицо. – В ней что-то есть… Какая-то смесь свежести и мистики. Это цепляет.

Когда его въедливый взгляд соскальзывает на мое практически голое тело, я вся напрягаюсь.

Сетка боди вновь становится горячей и липкой, будто отлита из расплавленного воска. А ремни портупеи, прежде просто тугие, начинают сдавливать до онемения тканей.

– Она не просто танцует, – продолжает мужчина, откровенно меня разглядывая. – Она жжет. Поджигает весь зал. О таланливых людях часто говорят «Поцелован Богом». Тут я бы сказал «Поцелованная дьяволом», – в его голосе звучит восхищение, но отдает оно не теплом одобрения, а чистым расчетом. – Дай ей лучшее время, лучшие костюмы, лучшие треки… Пусть вот этот шершавый ретро-эффект старой пленки перед проигрышем станет ее визитной карточкой. Наносите на каждую композицию. Я хочу, чтобы у мужчин, как у собаки Павлова, выработался на этот звук безусловный рефлекс. Чтобы, когда Амелия еще была за кулисами, у них от предвкушения начинались бы судороги. Чтобы они спускали в штаны, даже не видя ее.

Меня словно обливают кипятком.

Как можно рассуждать подобным образом?! Будто я вещь, инструмент, чертова функция!

Внутри меня клокочет яростное возмущение. Стискиваю зубы, чтобы не дать ему прорваться.

– Думаете, потянет, Петр Алексеевич? – в тусклых глазках Мадам вспыхивает жадный интерес.

– Она уже тянет. Эта девочка станет нашей курицей, несущей золотые яйца.

– Хм, – выдает Мадам, не отрывая от меня взгляда. – Недурно.

– И главное, – выделяет мужчина внушительно. – Сделай ее недоступной. На приват сразу ставь тройной ценник. Пусть клиенты понимают, что за нее придется побороться.

Горячий прилив крови к лицу затопляет меня чем-то горючим. Вспыхиваю, словно превращающийся в труху деревянный столб времен инквизиции.

– Ну что, слышала? – голос Мадам холодный и резкий. – Придется соответствовать своему ценнику.

– Я не товар, – не выдерживаю я, чувствуя, как внутри все сжимается от ее слов.

Мадам хмыкает. Ее мерзкая усмешка становится шире.

– Ты то, что приносит деньги, детка, – бросает она небрежно. – А деньги – это все, что здесь имеет значение.

Эти слова бьют под дых. Уничтожают все шансы сохранить достоинство. Внутри меня кипит ярость. Но я упрямо остаюсь невозмутимой внешне, не позволяя никому увидеть свое поруганное нутро.

Дверь захлопывается. В гримерке вновь воцаряется тягостная тишина. Тягостная, но непродолжительная. Спустя неполную минуту она нарушается едким шепотом и неприятными смешками, сопровождаемыми косыми взглядами.

– Ммм, звезда, – с кривой улыбочкой бросает Фрида, попутно важно поправляя макияж.

Аврора, не удостаивая меня взглядом, завистливо хмыкает.

Я притворяюсь, что мне плевать. Но внутри все равно разрастается негодование.

Разве я сама этого хотела?

Едва Аврора отправляется на сцену, а Фрида скрывается в ВИП-зоне, я аккуратно наседаю на Миру по незакрытым вопросам.

– Эта девушка, которая забеременела… – обычно я в диалогах, как слон в посудной лавке, но в этот раз захожу деликатно. Выдерживаю все нужные паузы. Голос сохраняю нейтральным. Попутно занимаюсь своими делами – сменяю костюм и берусь за обновление макияжа. – Мне показалось, или о ней нельзя говорить? – задавая вопрос, внимательно слежу за реакциями Миры через зеркало.

Она дергается и мажет помадой мимо контура губ.

– Черт… – выругавшись, спешно тянется за мицеляркой и ватным диском. Движения торопливые и резкие. Ряд бутылок с глухим стуком опрокидываются. – Черт… – снова шипит. Поймав мой взгляд, тут же пытается улыбнуться. Но улыбка эта нервная. Глаза выдают страх. – Не то чтобы прям нельзя… Просто мы не сплетничаем друг о друге. Не судим, – выдав очевидную ложь, тяжело сглатывает.

– Я не собираюсь никого судить, – заверяю сдержанно. – Но раз уж я здесь, не хотелось бы быть тем единственным человеком, который существует в неведении. Понимаешь?

– Понимаю, – тихо вздыхает Мира, и в ее голосе слышится неприкрытая грусть.

Это только усиливает мое беспокойство.

– С ней случилось что-то плохое? – дожимаю осторожно.

И замираю, боясь услышать ответ.

Мира мотает головой.

– Нет… С Беллой все в порядке.

И тем не менее на ее выразительном лице отражается жалость.

– Просто она оказалась в трудной ситуации, – продолжает Мира после короткой паузы. – Работать больше не может, денег нет. А этот… – ее голос срывается, но она быстро берет себя в руки. – Ублюдок, от которого Белла залетела, сказал, что это не его проблемы.

– А чьи же? – невольно вскипаю я.

– Не знаю… – в этот раз она мотает не только головой. Все ее тело покачивается, будто Мира пытается себя убаюкать. – Мы с Беллой детдомовские, – наконец, озвучивает то, о чем я сама мгновение назад догадалась. Голос становится приглушенным и до треска сухим. – Должны понимать. Думать головой. Он клиент… – продолжает с горькой улыбкой. Вновь делает паузу. А через пару секунд с оглушительной яростью обрушивает: – Конечно, таким, как Фильфиневич, не нужны дети от шлюхастой стриптизерши. Не за тем они сюда приходят.

Мир сжимается в черную точку, вытесняя из этой проклятой реальности все, кроме одной фамилии. Фамилии, которая в прошлом тысячелетии уничтожила меня тем же жестоким способом.

Фильфиневич.

Сценарий повторяется. Все возвращается.

Нет, Дима бы так не поступил. Он ведь знает, что это меня убьет.

Этого не может быть! Не может!

Но какой-то внутренний демон, кровожадный и ехидный, шепчет обратное: «Может. И это лишь начало!».

Я снова там. В той чертовой жизни. В том гребаном аду.

Там, где меня сломали. Где я сама ломала все вокруг, превращая предавший меня мир в руины.

В памяти вспыхивают и гаснут кадры: письмо с черными, будто угольными, словами: «Я жду ребенка от Дмитрия Эдуардовича…», беременная женщина, разгуливающая по нашему дому, словно хозяйка, крики, удары, проломленные стены, насилие, ненависть, безысходность… Боль заполняет меня с головы до пят, проникает в каждый нерв и бьется из моего тела наружу – криком, плачем, безумным смехом.

Я хочу разорвать этот проклятый замкнутый круг. Разорвать эту новую женщину. Разорвать себя.

Разнести этот мир. Уничтожить все живое. Сжечь дотла, чтобы остался один лишь пепел.

Ад начинается с меня. С моей обугленной до черноты души.

Хлопок двери отрезает меня от моего чистилища.

В ушах, словно сквозь тонны гноя, доносится голос Миры:

– Мы, конечно, чем можем помогаем… Но съемное жилье, обследования – знаешь, все это недешево. Если бы Фильфиневич хоть немного взял на себя…

Я не слушаю. Смотрю на вошедшую в гримерку Реню.

– Я боялась тебе говорить, – шепчет она, срываясь на слезы, которые я из себя так и не смогла выжать.

И уже не выжму. Потому как за Ренатой вырастает Мадам.

– Заказ на приват, Амелия. Комната номер семь, – распоряжается без каких-либо сантиментов.

Я не спрашиваю, кто тот безумец, который готов платить за танец такие бешеные деньги.

Я знаю, кто он.