Текст книги "Тебя одну (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)
47
Впереди – самое лучшее.
© Амелия Шмидт
Лето следующего года
Усыпанный звездами черный бархат неба. Залитая мягким светом ламп и гирлянд белоснежная палуба яхты. Посеченное серебристыми бликами море. Чарующий джаз. Пьянящие искры шампанского. И мы – Варя, Лиза, Рина, Соня и я – все такие разные, но сплоченные уже почти так же крепко, как и наши мужчины.
И это мой последний день в статусе невесты.
Пафосный девичник на пятьдесят персон позади. Впереди – самое важное. Просто душевный вечер. Без показухи. Без толпы. Без чужих людей. Только мы.
Самые близкие. Самые родные.
У троих из пяти дети, и хоть их нет рядом, все разговоры то и дело сводятся к ребятне. Лиза с нежной улыбкой рассказывает о новых умелках своего почти годовалого сына – как он уже твердо стоит на ногах, как забавно машет ручкой, прощаясь, и как много разных слов говорит. Варя с гордостью делится, что Нютка в свои два года неожиданно заинтересовалась художественной гимнастикой.
– У нее что шпагат, что мостик, будто она всю жизнь тренировалась!
А Рина, заливисто смеясь, крайне забавно повторяет свежие «приколы» их с Шатохиным четырехмесячной дочки – как она мастерски выдает драматичные вздохи, перед тем как заплакать, а получив желаемое, лукаво улыбается.
– Безумно мило, – тяну я и, гримасничая, выпячиваю губы. – Она у вас точно актрисой будет.
– Ой, ну хватит о детях, – резко сворачивает тему Рина. Поднимая бокал, с игривым вызовом выкрикивает: – За последнюю ночь в статусе свободной женщины!
– Пф-ф, – фыркаю, не боясь быть настоящей. – Когда это я с Фильфиневичем была свободной?
– Боже… – выдыхает Варя, практически сразу же срываясь на смех. – Я как вспомню все эти спектакли, которые он устраивал, чтобы добиться тебя…
Я тоже смеюсь. Да и все девочки.
– Ну хорош вам… – хихикая, тормозит нас Рина. – Гип-гип, – выдвигает бокал. Без заминки подталкиваем к ней свои. Со звоном чокаемся. – Ура!
С удовольствием выпиваем.
А едва лишь возвращаем фужеры на стол, со стороны левого борта резко выстреливает голова жуткого монстра.
Сообразить что-то сложно. Психика сходу панику врубает. Заходимся с девчонками визгом и, цепляясь друг за друга руками, на автомате сбиваемся в кучу.
Из-за борта яхты тем временем одна за другой вырастают еще четыре головы – страшные, рогатые, с горящими глазами.
– Какая осень в лагерях, кидает листья на запретку [1]… – басит одно из чудищ голосом Шатохина. – Ау-у-у-у…
Пауза. Осознание. Взрыв хохота.
– Ну еб вашу мать! – выкрикиваю с облегчением я.
– Боже мой… – выдыхает, обмахиваясь руками, Лиза.
– Придурки! – ругается между смешками Варя.
– Да-а-а… Явно не сказочные принцы… – хихикает Соня.
– Зато с яйцами! – заявляет Тоха.
– Вижу только рога! – дразнит Рина.
Не сговариваясь, охаем, когда парни перемахивают через борт и с глухими ударами приземляются на палубу. Отблески света на их крепких полуголых фигурах добавляют сцене зрелищности, которая должна идти с маркировкой «18+». Откидываясь на спинку дивана, невольно ждем взрослого продолжения. Чем черти не шутят? Хах.
– Вы бы лучше обняли, а то мы такие опасные… – лениво требует Бойка, скидывая свою маску и обнажая в ухмылке зубы.
Варя не медлит. Подскочив, несется к нему. Не только обнимает, но и целует. Остальные ломаются. Не то чтобы есть необходимость набивать себе цену, просто ждем команд от своих мужиков. Интересно же!
Оценивающе рассматривая их, мурлычу:
– Опасные? Бык, лось, кабан, волк и… кто там еще?
– Любовь всей твоей жизни, – выдает Фильфиневич, стягивая свою маску.
Надвигаясь, заставляет меня встать. Сгребает в объятия. Берет губами в плен. Охотно сдаюсь. С трепетом отвечаю на все действия, какими бы откровенными они ни были.
– Вот это поворот, конечно, – стелет стоящий неподалеку Тоха. – Они снова целуются! А что, драки не будет? Когда уже?
Все ржут. Но нам с Димкой фиолетово. Давно не деремся, и можем посмеяться над прошлыми сражениями вместе с остальными.
А потом… У нас появляется еще пара сладких минут, стоит всем парням сорвать свои маски – образовавшаяся на палубе тишина пропускает звуки множественных поцелуев. Не стесняются проявлять чувства даже всегда скромные Чарушины.
Свои же.
Все счастливы. У всех любовь и взаимопонимание. Как сказал бы Шатохин, полный дзен.
Нацеловавшись, смотрю на Диму. Улыбаюсь вовсю. И он улыбается – так, что душа все одежки скидывает. Не заковать больше. Да и не нужно.
– Ну что, Фиалка? – выбивает он нежно, подергивая при этом губами в той своей особенной пацанской манере, что всегда заставляет мое сердце биться чаще. – Держи, – презентует огромный черный шар.
Принимаю, конечно. С интересом верчу.
– «Прощай, Шмидт!» – читаю со смехом. – И что нам, доблестным Шмидтам, с этим прощанием делать теперь?
– Колоть, – заявляет решительно.
Прищуриваюсь, но поданную Риной иголку беру.
– Если меня засыплет блестками… – ворчу для порядка и вонзаю острие в шар.
Хлоп. Залп серебряных конфетти.
А там… Под разлетевшимся черным другой шар – чуть поменьше, фиолетовый… И надпись на нем кричит: «Здравствуй, Фильфиневич!».
Трогательность момента выжимает из ставшей чересчур чувствительной меня слезы, а восторг – смех.
– Я уже говорила, как люблю твою стремную фамилию?! – выдаю между отрывистыми вздохами, стараясь транслировать исключительно позитив.
– Нет, – с улыбкой мотает головой Дима. – Ты говорила, что никогда ее не возьмешь.
– Не может быть! – возмущаюсь, хоть и помню прекрасно, когда и почему так заявила. – Она моя! – размахиваю фиолетовым шаром, как знаменем.
– Так и было задумано, да?
– А то! Я за ней пришла!
Димка, не скрывая радости, присвистывает.
– Хитрый план, Ли.
Затянув меня в объятия, снова целует. И, должна отметить, этот потрясающий миг стоит всех перерождений. Полнота ощущений такая, что внутри бомбит. Космически.
– А сейчас… – интригующе протягивает Рина немногим позже, когда рассаживаемся со своими половинками за столом. – Должна признаться, что появление парней – наш с Даней план. Мы решили устроить вечер воспоминаний для всей компании. Со всеми пикантными подробностями, – огорошив информацией, достает из сумки какие-то карточки. Тоха, тем временем, разливает по стопкам текилу. – Ну что, старички, готовы?
– Зная вас двоих, – бормочет Соня, – мне становится страшно.
Не ей одной.
Сидящий рядом с ней Георгиев хмурится и подает Дане какие-то знаки. Тот разводит руками и сваливает ответственность на жену, жестом показывая, мол, это все она.
Рина не открещивается. Наоборот, подтверждает.
– Почти вся информация, которую я сейчас вывалю – результат моих личных многолетних наблюдений за вами, – говорит эта маленькая хитрая блондиночка. Вот не зря муж коброй ее зовет. Она и есть! Роскошная! – Данечка лишь парочку изюминок сдал, чтобы сдобрить вечер пикантными подробностями.
– Что за ерунда?.. – негодует Прокурор.
Остальные же… Ухмыляются в предвкушении.
– Итак, разгоняемся, – отгружает Рина, не позволяя нам дать заднюю. – Я читаю факт, вы слушаете и, если он о вас, опустошаете стопку.
– Черт… – тарабанит, глядя на сестру, Чара. – Я, блядь, видел ее заметки, – огорошивает. И заключает: – Нам пиздец, товарищи.
Рина с коварной улыбочкой кивает.
– Сколько той жизни! – выпаливает, всколыхивая компанию нервными перекатами смеха. И, опуская глаза на карточку, выдает первый заряд: – Нас никогда не ловила за сексом мама!
Пауза. Секунда, две… Переглядываясь, вычисляем виновников.
И вдруг Соня краснеет, сглатывает и поднимает стопку, чтобы выпить. Ее возлюбленный Прокурор матерится, но поддерживает.
– Что за треш?.. – прыскает Дима.
Представляя ситуацию и вечно серьезного Сашку в ней, ржем как ненормальные.
Едва дождавшись, когда герои выпьют, начинаем расспрашивать.
– Ну-ка, ну-ка… – подбивает, сверкая глазками, Варя.
– Как вас угораздило? – толкает с ухмылкой Бойка.
– Чья мама-то? – бахает Дима, уже предчувствуя угар.
– Ты еще сомневаешься, чья? – гогочет Тоха. – Ясное дело, мама принца! Кто еще так рьяно следит за своим дитятком? Орлица Людмила Владимировна!
Взрыв смеха.
– Идите в жопу! – посылает всех Прокурор, но, стоит отметить, и в уголках его сжатых губ мелькает ухмылка.
– Вай, вай… А воспоминания-то с дымком. Горячие! – прочесывает Шатохин, мастерски усиливая волнения нетрезвых масс. – Один вопрос! Умоляю! – лезет дальше, конечно же. По встречке прет! – В какой вы были позе?
Вся компания зависает.
Прокурор кидает на Соню полный обреченности взгляд и замирает. Мне аж самой неудобно становится от блеснувшего между ними напряжения.
– Я сверху… – шелестит она, слегка пожимая плечами.
Пацаны ржут. А девчонки, не сговариваясь, прячут у них на груди заалевшие лица.
– Значит, пиструн мама не увидела? – развивает тему Бойка.
– Не увидела. Но услышала, как я признаюсь ему в любви, – добивает нас Солнышко.
– Сане? Или члену? – смакует момент Тоха.
– Члену, конечно… – выдыхает Соня, провоцируя новый взрыв хохота.
Видно, что ей, в силу своего воспитания, сложновато говорить на такие темы. Но вместе с тем и легко – чтение и написание эротических романов не проходит зря.
– Давайте дальше, – требует Сашка, не дав нам толком отсмеяться.
Рина утирает уголки глаз, меняет карточку и читает:
– Мы никогда не занимались сексом на заднем сиденье тачки нашего друга.
Тишина с осознанием непродолжительная.
Почти сразу же Бойка бросается ором на Шатохина:
– Гнида! Какого хрена?! У тебя там, я ебу, камеры, что ли?!
– Не трясись ты так, Маугли, – нарочито тянет интригу Даня. – Варя в кадр не попала. Только твоя потная задница. Ну и ваш миленький разговор.
– Сученыш!!! – вскипает Бойка.
Но тут же ржет. Вероятно, как и Георгиеву, приятно вспоминать. Да и Варя… Опуская взгляд и прикрывая ладонью рот, вместе с ним смеется.
– Пейте давайте, – толкает Шатохин по столу две полные стопки.
Бойка закатывает глаза, но принимает. Опустошает залпом. Его раскрасневшаяся женушка следом пьет.
– Ну и че он там брякал? – спрашивает переживший недавно свою минуту славы Прокурор.
Тоха щурится.
И гнусаво озвучивает:
– О, да… Варя, киса, родная… Твою мать… Блядь… Я-я… Гуд-гуд…
Пока мы все заходимся хохотом, Бойка с двух рук средние пальцы тычет.
– Следующая карточка, пожалуйста! – подгоняет Рину его родная киса.
Шатохина, перестав размахивать компроматом, как веером, выполняет просьбу, зачитывая:
– Мы никогда не договаривались на секс без обязательств, будучи насмерть влюбленными друг в друга.
Темыч медленно выдыхает, проводит рукой по лицу и, никуда не торопясь, тянется к стопке.
– Твою мать… – выдыхает шумно. Поворачивая голову к Лизе, смотрит на нее со всей нежностью, на которую только способен мужчина. – Прости, – шепчет с выражающей не менее сильные чувства улыбкой. Потянувшись, целует. Не спеша, как будто проживая каждую эмоцию заново. – Я люблю тебя, – шепчет так проникновенно, что у меня мурашки проступают.
И лишь после этого выпивает – неторопливо, с тем самым чувством, которое не запьешь даже целой бутылкой. Лиза же буквально расцветает, в очередной раз сражая утонченностью своей красоты. Прикоснувшись губами к рюмке, делает небольшой глоток и ловит новый Чарин поцелуй.
– Благородные, шо пиздец, – пыхтит Шатохин. – Не поржешь ни хера.
Прав. Только на этом моменте мы и смеемся. Ни секундой раньше.
– Мы никогда не тестировали блядские игрушки! – выкрикивает вдруг Дима, перебивая Рину.
– Вот это я понимаю гасилово на опережение, – гогочет Бойка, аплодируя.
Потому как… Шатохиным приходится выпить.
Переглядываемся и хохочем.
А Фильфиневич дальше мочит:
– Мы никогда не катались на чертовом колесе ебического наслаждения!
Шатохин откидывается на спинку, пошло облизывается и опрокидывает вторую стопку. Рина следом свою порцию смахивает. Сморщившись, заедает лаймом. Едва стукает пустой тарой по столешнице, Даня дергает ее к себе на колени.
– О-о-о…
Целуясь, эти двое устраивают такое шоу, что только в фильмах для взрослых и показывать.
Чувственное сплетение языков, бесстыжие касание рук и откровенное движение бедер.
– Не проткни жену. Одна же, – стебет друга Прокурор, намекая на то, чем он тычет ей в ягодицы.
Смущаемся, будто нас всех хорошенько взгрели, но смеемся.
Пока запыхавшаяся Рина не отрывается от мужа, чтобы выкрикнуть:
– Мы никогда не занимались сексом в гримерке!
– Таки наша очередь пришла… – вздыхает Фильфиневич.
Пьем.
А Рина уже не унимается:
– В кустах! – По второй принимаем. – Посреди улицы! – Третьи делим. – В туалете ресторана! – Размениваем четвертые. – На свадьбе друзей! – Тут ржем, потому что бахнуть приходится всем. И Шатохиным в том числе. – Список мог бы быть бесконечным… – многозначительно тянет Рина. – Боюсь, чтобы вас, уже почти Фильфиневичи, не выносить потом... Так что, пощадим! Взамен хочу, чтобы ты, Лия, вспомнила и поделилась с нами моментом, когда впервые почувствовала свою особую власть над Димой.
Почти стону от досады, прикрывая рукой глаза.
– Я не могу это сказать!
– Почему??? – упорствует Рина.
– Я обещала… Никому и никогда… – вспоминаю, показываясь, чтобы взглянуть на Диму.
Он, безусловно, сразу же просекает, о каком уговоре речь.
Вспыхиваем.
– Да ладно… – фыркает безмятежно. – Бомби, Богиня!
– Что-о? Ты уверен?
– Более чем.
Обмен этими фразами, естественно, лишь подогревает интерес ребят.
– Ну же!!! – требуют в несколько голосов.
Я складываю ладони перед собой, прикрываю веки и самым торжественным голосом оглашаю:
– Во время орального секса.
– Ах ты, кунименище! – горланит Шатохин, прежде чем я успеваю открыть глаза.
– Куниралиссимус! – подчеркнуто важно поправляет его Прокурор.
– Пошло титулование! – ржет Бойка. – Генерал лизательной артиллерии!
– Верховный язычник!
– Куниатор всея Руси!
– Дон Кунингон!
– Губоходец!
– Магистр влагалищных наук!
Я уже не соображаю, кто и что выкрикивает. Хохот такой стоит, что попросту глохну. А Диме хоть бы что! Смеется вместе со всеми, подумать только!
На этом интимные вопросы не заканчиваются. Когда Рина спрашивает, какой дурацкий загон Фильфиневича сблизил нас, я уже вполне смело отвечаю:
– Он всегда стремался «этих дней». Но как-то не выдержал и задвинул: «Давай поиграем в раскраски». Я грю: В смысле?». Он так серьезно: «У тебя краски. У меня кисть. Антистресс!»
Смех звучит, как фейерверки, в несколько раскатов.
– Это гениально! – резюмирует Рина.
– Художник, бля, – гремит ее муж.
Бойка респектует:
– Фильфиневич, старик, уважуха! Настоящий самурай крови не боится!
– Точно! Самурай же! – бьет себя по лбу Чарушин. – Тогда его новое прозвище – Кунидзакура!
– Звонили из ада, – обращается Дима к Шатохиным, легко разделяя всеобщее веселье. – Просили ваши телефоны. Хотят для чертей корпоратив провести.
Я от смеха аж хрюкаю. И падаю Фильфиневичу на грудь. Он тут же обнимает и, прижимаясь губами к моему уху, шепчет:
– Ночь только началась, Фиалка… А завтра ты и вовсе полностью моей будешь.
Приподнимая голову, заглядываю в его глаза. Они теплые, ведь там горит нечто более древнее, чем есть у всех в настоящем.
– А сейчас что, не полностью?
– Завтра поймешь, – обещает хрипло.
А я уже понимаю. Чувствую. На уровне костного мозга. Самой сути себя. Впереди – самое лучшее.
[1] Строка из песни группы «Бутырка».
48
Я принадлежу возлюбленному моему,
а возлюбленный мой принадлежит мне.
© Амелия Шмидт
Смычок скользит по струнам скрипки. Один, второй, третий… И подключаются другие инструменты. Оркестр оживает, рождая не просто мелодию, а чистую магию звуков. Играющая перед церемонией бракосочетания композиция – это дыхание времени. Эхо всех судеб, что вели нас с Димой обратно на землю.
Я стою в самом начале прохода. Давая душе возможность пробудиться, затрепетать и открыться, сдерживаю внешнее проявление эмоций. Дрожь по горлу, влага в глазах, закушенный уголок губ – все, что я могу себе позволить.
На меня направлены четыре камеры. Да и живых взглядов в торжественном зале усадьбы Фильфиневичей – не сосчитать. Они смотрят, следят, вшивают этот миг в историю.
Но давит не это.
А то, что я чувствую в этом помещении.
Без какой-либо спешки скольжу взглядом по стенам, поднимающимся вверх на все этажи особняка. Они не просто высокие. Они грандиозные и величественные. Несущие в себе всю тяжесть столетий и возносящие ее в небеса.
Здесь связывали судьбы клятвами, благословляли младенцев и провожали души в последний путь. Жизнь зарождалась, менялась, обрывалась… И все это до сих поротзывается в стенах.
Сотнями голосов.
В отполированном мраморе. В изящной лепнине. В рассказывающем историю родамозаичном панно. В бережно вычерченной тонкой резьбе. В сложных переплетениях старинных орнаментов на куполе. В блеске изумительных витражей. В таинственном сиянии фамильных гербов. В лампадах, люстрах и пляшущем пламени свежих свечей.
Они не исчезли. Никогда не исчезнут.
И мы с Димой остались, вопреки трагедии тысяча девятьсот тридцать седьмого. Залили подземелье – пенобетон в каждое помещенье, от стенки до стенки, без единого миллиметра пустоты. Но не отреклись от традиций, от усадьбы, от всего, что казалось когда-то безвозвратно потерянным. Не позволили прошлому разрушить наш дом, потому что мы часть него.
Все эти годы, сейчас и во веки веков.
Продолжаем.
Я иду. Первый шаг по ковровой дорожке. К новому началу. К нему. В вечность, что теперь принадлежит нам двоим.
Мой наряд – тоже эпоха.
Постаралась заложить по чуть-чуть из каждой жизни. Руны на поясе – от викингов, тонкие восточные узоры – по подолу, казачьи и казахские – по рукавам, а татарские – на лифе. Все это ненавязчиво, перламутровыми нитями. Больше для себя, чем для ценителей.
Но основной упор – культура вымершего королевства.
Серебряный венец, строгий силуэт верха, длинные рукава, тяжелый каскад шелковой юбки, тянущийся метрами шлейф и уходящая столь же далеко за спину, выполненная из тончайшего тюля, вуаль, усеянная мерцающими звездами Давида.
Я ощущаю вес этого наряда, как вес истории, которая ведет и благословляет, чтобы стать Фильфиневич уже навсегда.
Второй шаг – такой же знаковый.
Третий, и я уже не притормаживаю. Минуя знакомые и незнакомые лица, смотрю лишь вперед.
На Диму.
Он стоит у покрытого парохетой мурованного возвышения. Стоит прямо, расправив плечи, на которых, как и я, держит груз пережитого. Костюм, прическа – все безупречно. Но меня цепляют лишь глаза, которые видели меня в восьми разных обличиях и которые всегда узнавали. Я помню их злыми, убитыми, разочарованными и мучительно тоскующими. Сейчас же в них сталь, уверенность и любовь, которая не знает границ ни в этой жизни, ни в других.
Мой дорогой. Единственный. Родной.
Осталось всего несколько шагов…
Сердце отбивает свой ритм, перегоняя одухотворяющую мелодию.
Как же мне сложно, пройдя сквозь кровь, огонь, ветра, снега, воду и сушь, не бежать сейчас.
И Дима, сжимая челюсти, тоже с трудом сдерживает нетерпение.
Когда я же, наконец, приближаюсь, широко улыбается.
Последний шаг, и протягивает руки. Те самые руки, что спасали, поднимали, согревали, оберегали, ласкали и помнили. Те самые руки, что помнила и я. Без стеснения целую их, прижимаюсь лбом и лишь после этого ныряю в объятия.
Мой Дима. Мой Фильфиневич. Мой дом.
Любовь ли это?
Гораздо больше. Ведь эти чувства заполнили всю меня. Меня, которую отравляли тщеславием, облучали властью, заражали яростью, очерняли болью, насильно чистили, скребя ножами по плоти, вырывали кусками… А чувства эти оставались. Всегда.
Нас никто не торопит. Разъединяемся, когда сами того хотим. Нет никакого регламента. Регистратор предупрежден, что мы не передумаем. Ее участие – формальность. Но прежде чем поставить подписи, скрепив союз официально, мы произносим клятвы.
Держась за руки и глядя друг другу в глаза, качаем туда-обратно закаленные тысячелетиями чувства.
– Фиалка, – обращается Дима со всей любовью. Я чувствую его голос внутри себя, будто это не просто звук, а пульс моей жизни. Глубокий. Теплый. Непоколебимый. – Я клянусь держать тебя так же крепко, как держу сейчас, где бы мы ни оказались. Клянусь идти с тобой через любые препятствия. Клянусь, что не отпущу, не предам, не потеряю тебя. Клянусь, что не позволю ни миру, ни смерти нас разлучить. Клянусь, что ты всегда будешь единственной для меня. В этом времени. И во всех последующих.
Я сжимаю его ладони.
И отрывисто обещаю:
– Клянусь быть твоей. Во всем. До самого конца.
По еврейской традиции трижды обхожу Диму, образуя круг защиты.
– Я принадлежу возлюбленному моему, а возлюбленный мой принадлежит мне, – читаем, продолжая обряд, уже вместе, в один голос, едва я вновь останавливаюсь напротив него.
Запечатываем все клятвы крепким поцелуем, обмениваемся кольцами и ставим подписи под общей фамилией.
Фильфиневич.
Мне нравится, что она полностью идентична, как для него, так и для меня. Без всяких склонений.
Одно целое. Единство.
На бумаге. В сердцах. И в душах.
– Моя, – говорит Дима.
– Мой, – вторю ему я.
Поворачиваемся к уже ждущим нас Ясмин, Елизару, Катерине Ивановне, Эдуарду Дмитриевичу, всем друзьям.
Принимаем бокал с вином и семь благословений.
– За радость, что наполнит ваш дом! – провозглашают Бойко.
– За дружбу, которая станет опорой вашему браку! – продолжают Чарушины, поднимая свои фужеры.
– За преданность, которая крепче всего на свете! – выкрикивают, салютуя бокалами, Шатохины.
– За силу, которая не даст сломать перед трудностями, – добавляют Саша с Соней.
– За смех, который согреет в самые темные дни! – гремит возмужавший после операций и удачной реабилитации Елизар.
– За вечность, что будет держать вас вместе! – подкидывает жару Ясмин.
И… Твердые, но пробирающие до дрожи голоса пересмотревших вместе с нами свою жизнь Катерины Ивановны и Эдуарда Дмитриевича:
– Да увидеть вам детей у детей своих!
Пьем с Димой из одного бокала. Глоток горечи, глоток сладости – все, что мы разделим отныне вместе. До дна! Опускаем бокал на пол, муж поднимает ногу и, как положено, с силой разбивает стекло.
– Мазаль тов! – взрывается ликованием зал.
Вот теперь мы – семья.
В воздух летят лепестки, конфеты и что-то еще… Я ловлю Димин взгляд и вовсю улыбаюсь ему.
– Мы это сделали, Фиалка, – шепчет он, наклоняясь.
– Ура! – выдаю я, обвивая руками его шею.
Зал подхватывает, но мы уже не слышим.
– Я тебя насквозь!
– Тебя одну, Ли!
Признаемся в любви, целуемся, кружимся, смеемся и пляшем, раскачивая не просто нашу свадьбу, а отвоеванную вечность.
Мы с Димой в центре нерушимого момента.
Финал?
Нет.
Начало бесконечности.
