Текст книги "Тебя одну (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц)
13
Шмидт считает, что я сухарь. Но я ловлю с них триггер.
© Дмитрий Фильфиневич
Налистниками, что вполне предсказуемо, эта встреча не ограничивается. Сразу после завтрака появляется Бойко с женой и мелкой, еще через час – Прокурор. Как итог, мы с Тохой задерживаемся.
Сколько помню нашу тусовку, мы всегда охотнее всего собирались именно у Чары. И с его переездом в собственный дом эта традиция не только не уходит, но, кажется, даже укрепляется. Наречие «кажется» я использую потому, что не имел счастья воочию наблюдать за тем, как гнездо Темыча превращается в притягивающее всех и вся магнитное поле.
Не то чтобы я за эти полгода совсем отдалился от друзей. И с Чарой, и с Тохой, и с Прокурором, и с Бойкой – со всеми держал контакт. Избегал по возможности именно семейного вайба. После того, как сошла последняя лавина воспоминаний, в подобной атмосфере слишком жестко косит нервы.
Соррян, но проще застрелиться.
– Варишь крупу на воде до готовности, и только потом добавляешь в эту кастрюлину молоко. Тогда ничего не сгорит, не сбежит, комками не соберется, – отгружает Бойка на опыте.
А ведь когда-то мы жили другими темами. Еще пару лет, и толковать о крупах будет вся тусовка.
Что тогда?
Ярче всех лайфхак, конечно же, оценивает сидящая у Кира на руках малыха – реагируя на один лишь голос отца, тут же оборачивается и, заливаясь смехом, с энтузиазмом хлопает в ладоши. Бойка чмокает ее в нос.
Шмидт считает, что я сухарь. Но я ловлю с них триггер.
Боль хоть и глухая, зато чертовски настырная. Фонит, как радиоактивный отход из самого глубокого захоронения.
Сука, еще лет на триста хватит. А может, и на века.
Да уж, вся эта милая бытовуха ни хрена не в масть. Но, блядь, чую, что пока не готов возвращаться к Шмидт. Вот и держу себя, будто на привязи.
– Рил, все так просто? – реагирует на схему Бойки Тоха.
– Базарю, – самодовольно уверяет Кир.
Хрен знает, зачем эта фишка ебарю-хронику, но подвисает лось знатно.
– У тебя в планах шмарам кашу варить? – озвучивает невысказанные мной мысли Прокурор.
– А они, по-твоему, божьим духом питаются? – налегке огрызается Тоха.
– Ты, главное, не перепутай, кого с ложки, а кого с соски кормить, – выдает Чара, растягивая гласные на слове «соска», чтобы намек верняк прошел на понимание.
Ржут пацаны массово. Да и Лиза с Варей подключаются. Младшая сестра Темыча фыркает – вероятно, еще не доросла, чтобы ценить такие шутки.
Я вымучиваю кривую ухмылку. Губы тут же жечь начинает. Водрузив на подлокотник кресла руку, неторопливо растираю нижнюю часть хари.
– Что с тобой, чувак? Ты живешь, не приходя в сознание, – швыряет мне Чара.
– Вопрос слишком тонкий, чтобы держать ответ, – толкаю я.
В целом умею делать вид, будто все на мази. Но сегодня сложно транслировать что-то положительное. Присутствую как мебель, и это, естественно, цепляет внимание.
О том, что у меня обсессия на фоне Шмидт, знают пока лишь два человека – Тоха и Прокурор. Последнему, к слову, только вчера эту бесценную инфу слил, когда понял, что Лию нужно вытаскивать.
– Это тебя работа так задрочила? – не унимается Чара. – Где твоя улыбка, мишка?
– Хватит ваших до ушей, – скалюсь для примера. – Тошнит.
– Да лады тебе, мишка, не такой уж и сиропный у нас сектач, – возражает Кир.
Темыч хмурится. Все остальные снова ржут. Все, кроме Прокурора. Он единственный составляет мне конкуренцию по настроению. Но с ним-то как раз все понятно – ни для кого не секрет, что пару месяцев назад его бортанула Сонька. А потому вопросами не забивают.
– Эх, как же хочется весны! – закрывает возникшую в разговоре дыру Рина.
– Ну вообще-то март заканчивается, – напоминает ей Варя.
– Да я про тепло, – поясняет кобра. – У нас в апреле на следующей неделе вечер тематических танцев. Хочется, чтобы летнюю площадку открыли.
– Ты не идешь, – обрубает с какого-то перепугу Тоха.
Маринку аж передергивает. Вестимо, что дело не только в словах. Как Нюта плывет от голоса отца, так кобра бесится от голоса Шатохина, которого чаще всех оставляли с ней и другими сестрами в качестве няньки.
– Что? Почему это?
– Знаю я, что там происходит! Водка в соке, замуты по туалетам… Чара, скажи, – обращается за поддержкой к старшему брату.
– Что ты Чараешь?! Меня мама с папой уже отпустили!
– Там контроль жесткий, Тох, – вступается-таки Темыч, дабы не дать этим двоим подраться. – Если и бухают, то за забором.
Но и это особо градуса не снижает.
– Нажрешься – вычислю, – с прищуром обещает Рине Тоха.
– За собой следи, – фыркает кобра. И уходит, бросив через плечо надутое: – Придурок.
Шатохин так резко подрывается на ноги, что я невольно спешу тормознуть – встаю и, выставляя руку, как шлагбаум, не даю ему пройти.
– Э, профессура! – орет он Рине вдогонку.
– Нянька-патруль, – не удерживается от стеба Прокурор.
– Лучше перебдеть, чем недобдеть, – отрезает Тоха, плюхаясь обратно и растягиваясь, сука, словно лев после охоты.
Я тоже сажусь.
– Да ладно тебе, – расчеркивает Бойка с какой-то странной ухмылкой. – Это же молодость. Пусть веселится.
– Хуелодость, – рубит Шатохин его же оборотами. – У нее мозги на жопе!
– С нами ребенок, – кивает Варя на Нюту.
– Уймись, – добивает Чара. И тут же переключает всех на ту тему, которая мне, блядь, пиздец как дает по нервам: – Мы в пятницу на первом скрининге были.
Смотрит на сидящую рядом Лизу. Притягивая ее ближе, любовно тискает, прежде чем погладить сам контейнер с ребенком – до сих пор плоский живот. Под финалочку, склоняясь в три погибели, еще и целует его.
Идиллия, мать вашу.
В курсах, конечно, что это счастье тоже выстраданное. Но оно, сука, все-таки есть. А я все петляю, хоть и встрял больше тысячи лет назад.
Естественно, что получив свой шмат пищи, живущая во мне завистливая тварь без церемоний угнетает все системы организма. Но сильнее всего отхватывает сердце – утратив целостность, эта сраная мышца каплями пропускает кровь за пределы своей оболочки. Да и в венах столько яда, что хоть завод открывай.
«Я по-прежнему тебе не принадлежу…»
А у меня в башке по-прежнему один рефрен фонит. Все эти звуки – как шипы. Надежно вспарывают. Цепляются за стены сознания. Скользят по внутренностям. Боль становится не просто острой – она разлетается по телу эхом, удар за ударом. И похрен, как глубоко пытаюсь вдохнуть, все остается на уровне истощения из-за недостатка кислорода.
Дотягиваюсь до чашки с остатками кофе. Горькое пойло едва не выворачивает мне нутро курдюком наружу, но я пью, чтобы не втыкать как баклан. Хоть какое-то действие.
– Проголодался, брат? – тут же подмахивает Тоха. – Херани налистников. Чума же!
– Без тебя разберусь, – цежу сквозь зубы.
– Представляю ваши эмоции… Первое свидание с малышом – незабываемый момент, – протягивает тем временем Бойкина Варя на манер «утю-тю».
Громыхнув блюдцем по столу, невольно смотрю на Лизу, которая сияет сейчас, как радиоактивный изотоп.
– Да… Это как второй раз влюбиться… Мир с тех пор на пару тонов ярче, – шелестит будущая мать.
То ли в искренности дело, то ли все-таки в том, как она умеет выражать чувства, но меня прогребает до дрожи.
Чара молчит, оставляя свои собственные эмоции при себе, но взирает при этом на жену так, будто она – центр этого мира, а он готов вечно вращаться вокруг.
Внутри меня же словно чужая рука ворочается. Скребет, стискивает, собирает подранную плоть в тугой ком. И давит вся эта херовина на диафрагму, мешая не просто дышать, а жить.
– О, смотрите, какая четкая деваха, – тыча пальцем в плазму, беспардонно разбивает это гребаное волнение Тоха. Пока все обсуждают грядущее появление нового человека, мудила не только жрать не прекращает, успевает еще и телик смотреть. – Обожаю рыжих. Рыжие – топ. Когда крыша ржавая, в подвале всегда мокро.
– Блядь… Что за дичь? – морщится Прокурор.
Чара с Бойкой ржут, а их раскрасневшиеся половинки со смущенными улыбками качают головами и закатывают глаза.
– Ты все о подвалах… – вздыхает Варя. – Может, пора проверить вентиляцию в своей голове?
– Он парится, что ему с его охотой попадется сухой подвал, – отмечает Бойка с ухмылкой.
– Расслабься, Тох, создатель баланс выдерживает – парует так, чтобы одержимые не стерлись, а равнодушные не заржавели.
– Да мне вообще по барабану, – отпирается лось, закидывая в рот очередной налистник. – Я жениться в принципе не собираюсь.
Чара кивает.
– Угу. Запомним. Мастер спорта по съебыванию.
– О том, что я съебусь, все заранее предупреждены, – лыбится Тоха.
– Ну ребенок же! Парни! – вновь с укором одергивает Варя.
Все затыкаются. Жаль, ненадолго. Как только женщины идут укладывать малую спать, Чара выкатывает бар, и разговор резко мотает назад – в золотые годы нашей деградации.
– Ключница водку делала, – цитирует Тоха со знанием дела после очередной стопки. – Ну и говорю я ей: «Че, как ебать тебя будем?».
Я хоть и не бухаю, а рвотные позывы ощущаю.
Без каких-либо предпосылок поднимаюсь и иду в обход по рукопожатиям.
– И куда ты? – удивляется Бойка, явно не одобряя мой слив. – Выходной же. Когда еще посидим?
– А он боится, что в его владениях за это время устроят дворцовый переворот, – хохмит захмелевший лось. – Есть кому теперь…
Бросаю на него жесткий взгляд, мол, посмей только проболтаться.
И, дабы не оставлять вопросов, сдержанно озвучиваю:
– Есть нерешенные проблемы.
– Помощь нужна? – мгновенно откликается Чара.
– Сам, – коротко роняю я.
И, не сказав больше ни слова, ухожу.
Псарню, открывая королевский вольер, выдает мне Лиза. Дичь, но эти шкуры не просто помнят меня, еще и приходят в восторг. Скачут как ненормальные, норовя залить слюнями с головы до ног. Хорошо, что сами по себе шпингалеты – есть возможность избежать тотального пиздеца.
Лиза смеется, а я, скрепя сердце, открываю заднюю дверь.
– Домой, – командую коротко.
Бигли тут же влетают в салон.
Глядя на то, как по обивке размазываются грязь и следы бурной радости, не могу не поморщиться. Чтобы не рвать себе нервы, спешно отсекая бедлам, захлопываю дверь.
– Если ты их забираешь… – тихо протягивает Лиза, заставляя меня обратить на себя взгляд, – …значит, Лия вернулась?
Я замираю.
Вопрос простой, но столько эмоций поднимает, что за грудиной аж вспыхивает.
– Вернулась, – выдаю я сухо, цепляя на рожу маску полнейшего равнодушия.
Лиза же… Черт знает, что Шмидт обо мне рассказывала, но, как ни странно, неприязни в ее глазах не замечаю. Только какое-то гребаное сочувствие и робкую надежду.
– У нее все хорошо? Она не выходила на связь… И…
– Все в порядке, – быстро заверяю я, лишь бы не рассусоливать.
– Приедешь с ней в следующий раз?
– Если будет от меня зависеть – да. Ты же в курсе, какая Шмидт.
Этого достаточно. Детали не нужны. Чарушина понимает, о чем я говорю.
– Знаешь… – шепчет еще тише, чем до этого. – Хоть на гербе твоего рода изображен ворон, вы с Лией напоминаете мне орлов. А их природа такова: когда самка выбирает себе пару, она берет ветку и кидает ее с высоты. Самец ловит и приносит ей. Она снова бросает. Снова и снова. Так продолжается до тех пор, пока самка не убедится в способности орла ловить птенцов при обучении летать, – под завязку этой аналогии в глазах Лизы стоят слезы. А я… По мне, мать вашу, такая дрожь гоняет, что в собственном теле тесно становится. И да, глазам тоже горячо становится. – Такова природа, – повторяет она так же многозначительно.
И на крайней фразе внутри меня что-то с хрустом ломается.
Я не знаю, что ответить. Да если бы и знал, слова так и так не прошли бы таможню.
Сука, я сам не свой. В каком-то тумане.
Киваю Лизе скованно, будто кто-то сдавил шею. Обхожу тачку, падаю в водительское кресло, запускаю мотор и с гудящим, сука, вакуумом в башке выезжаю со двора.
14
Гореть, так до пепла.
© Дмитрий Фильфиневич
Три дня, как перемахнули равноденствие, а темень врубается все так же рано и внезапно, словно кто-то наверху тупо дернул тумблер. Моргнул разок, и ночь уже заглатывает леса, поля и трассу, оставляя лишь путаную гирлянду мутноватых огней манящего издали академгородка.
Сука, я в таких минусах… Ниже некуда.
Голова трещит, будто ногами отбили. Из-за бесконечной перемотки сказанного Шмидт то и дело перетряхивает, вынося за пределы телесной оболочки. Гул, ор, звон – это не мысли, а сирены. Пытаюсь отключить, но не получается. Это бессилие напитывает дополнительной злостью. Так еще Лиза со своими аналогиями… Каждое слово чисто соль на раны.
Стискиваю зубы. До предела.
Но сердце, сука, неизбежно превращается в растрескавшийся сосуд, из которого уже буквально фонтанами выплескивается ядреная химия.
Показавшаяся за академгородком усадьба маячит как финальный рубеж на переходе в новую реальность. В грудь словно керосина хлестнули – возобновляется то адово жжение, которое не дает жить полновесно.
Мать вашу…
Последние метры до коттеджа действеннее, чем полотно самых ударных глаголов.
Включаю волевые и якобы спокойно выхожу из тачки. Выпускаю псов. Признав территорию, те с лаем разбегаются по двору. А я с той же выдержанной неторопливостью, сжимая кулаки, шагаю к дому. Плитка вибрирует под ногами, создавая эффект землетрясения. Кажется, вот-вот раскидает все.
Открываю дверь и застываю. Первое впечатление нехорошее. Темно и глухо, будто в бункере. Эта пустота резонирует внутри меня, забивая фильтры токсинами.
Сбежала, что ли?..
Сердцебиение – массированные прилеты авиации. Пульс при этом – разрывная нить.
Как? Когда? Зачем? Почему не сообщили?!
Мысли, как чертовы молнии, шарашат по башке, оставляя искры и дым.
А тут еще шкуры... Влетели в дом, как торпеды, и со скрежетом расчеркивают своими гребаными когтями давеча безупречный матовый мрамор.
– Фу. Сука. Место, – накрываю этот балаган глубоким и мощным рыком.
Шпана отзывается оперным оркестром: тянут в унисон бесячий вой, будто я не команду дал, а концерт объявил. И вроде, падлы, слушаются, только вот прежде чем прижать свои засранные задницы к поверхности, запрыгивают на мой новый девственно-чистый диван.
– Ебана в рот… – сиплю на пониженных. Горло будто песком набито. – Да я сам еще по нему толком не топтался, – срываюсь на злой смешок. – Су-у-ука… – на выдохе. – Нашли, блядь, трон.
И вдруг… Херак. На втором этаже загорается свет.
Зависаю. Кислород, словно комок гребаной шести, застревает между горлом и легкими.
Слышатся шаги. Точнее, шлепанье босых ног.
Да все верно. Ожидаемо. Не могла же Шмидт в самом деле смыться.
Но мое сердце, воспользовавшись ручным, мать вашу, тормозом, будто машина, над которой я потерял управление, уже валит боком в кювет.
Краем глаза цепляю момент, когда врубается сенсорная подсветка лестницы, однако полноценно повернуться не могу. Тело будто намертво заклинило. Паралич с головы до ног, как бы мозг не бил тревогу.
Пялюсь на собак, словно эти шкуры могут дать подсказку. Те в свою очередь, взбудораженно дергаясь и переминаясь, таращатся на меня. Не дождавшись команды, заряжают новую перепевку, в которой каждый из них стремится взять октаву повыше.
Шикарно, блядь. Прям оркестровка моего внутреннего раздрая.
Шаги становятся ближе. Тихие и замедляющиеся, вбиваются в мое сознание, как ржавые гвозди.
– Чарльз! Диккенс! – радостно вскрикивает Шмидт.
Лишь после этого, судя по звукам, переходит на бег. Псарня, не в силах более ждать, срывается ей навстречу.
Пространство взрывается шумом – восторженный лай собак перемешивается со звонким смехом Лии.
Я остаюсь неподвижным. Каменный. Немой. Нерушимый. Но внутри все вибрирует, будто это не собаки, а я сам рванул с места.
Фрустрирую, сука, секунд десять. Не меньше. И это, искренне вам, блядь, говорю: самое страшное в жизни онемение. Когда кажется, что от потуг на движение проснешься. Проснешься уже в другом измерении.
Но и не шевелиться нельзя. Аккуратно вынуждаю себя выйти из этого проклятого фриза. Мышцы отзываются так медленно, словно я годами не приводил эти механизмы в движение.
Шаг. Второй. Каждый новый кажется громче. И хоть мир все еще ощущается вязким мороком, не останавливаюсь, пока не подхожу к бару.
На автопилоте хватаю бутылку – массивную, да до хера стильную. Сука, прям арт-объект. А толку? Элитарное дерьмо с привкусом власти сегодня отдает такой горечью, что глотать его – как будто жевать стекло. Но я все равно пью, потому что выхода нет.
Лишь после этого рискую поднять взгляд.
Едва выхватываю Шмидт, толпой откидываются нервы. Оставшаяся чернь поднимает такой ебанутый ажиотаж, что мне срочно требуется дозаправка. В этом первая бочина[1] и проявляется: еще до того, как новая порция алкашки влетает в систему, кровь в венах проходит ферментацию. А уж дальше… Жар разливается по телу взрывоопасной смесью, готовой от малейшей искры рвануть.
Фиалка. Треклятая Фиалка.
Растрепанная, раскрасневшаяся, в халате банном… До одури, сука, уютная.
Хуй знает, на что я, блядь, надеюсь, позволяя себе находиться рядом с ней. Столько веры в себя, аж смешно.
То ли халат огромный, то ли Шмидт такая мелкая… Пока обнимается с псарней, ворот распахивается и съезжает одной половиной с плеча. Ей же, вероятно, настолько пофиг на обнаженку, что в отвороте даже показывается та самая грудь, которую я когда-то, по своей тупости, называл ничтожной. Называл, потому что вкатило слету так, что мозги вместе с ногами отказывали. А позже, как ни пытался сопротивляться, крышу напрочь сорвало.
Сейчас на теле Шмидт сотни грязных меток. Это углубляет мою боль, усиливает ярость, но, мать вашу, не умаляет похоти. И это с моей-то ебанутой брезгливостью! Адская варка ненависти и желания – это диагноз. Есть ли шанс вывести эту хрень из организма? Гарантий никто не даст. Однако я намерен использовать Фиалку по полной. Если не как спасительный антибиотик, то хоть как предсмертный обезбол.
Срастаясь плотью с маской лютого цинизма, вливаю в желудок третью порцию бухла.
Натешившись встречей со своей незабываемой хозяйкой, шкуры разбегаются, чтобы изгадить весь, сука, дом. Это так же очевидно, как и все, что происходит здесь и сейчас. Но я не препятствую. Горящим взглядом прослеживаю, как Шмидт, напоказ смутившись, спешно поправляет чертов халат, поднимается с колен и медленно, явно неохотно, шагает ко мне.
До барной стойки не доходит. Прислоняется к грубой кирпичной колонне и застывает. Смотрит так, словно ждет, что я достану ствол и, как истинный психопат, начну из него палить.
– Я думала, ты от них избавился… Поразительно.
– Нихуя поразительного, – отбиваю я сухо. – Ты всегда была обо мне не лучшего мнения.
– Для меня поразительно, – настаивает, въедаясь взглядом, словно не против вытравить и то, до чего еще не успела дотянуться.
В лучших традициях, будто похрен абсолютно на все, пожимаю плечами.
– В коттедже, если ты не заметила, был капитальный ремонт. Временно их вывозил к Чаре. Кстати, тебе привет от Лизы, – все фразы выдаю ровно, с одной и той же интонацией. Улавливаются только паузы между предложениями. – Звала в гости, если ты снова не исчезнешь.
Шмидт не реагирует. Слишком матерая стерва, чтобы испытывать стыд или вину. Вестимо, что чувствует себя чересчур свободной, чтобы быть кому-то обязанной.
– Не исчезну, – сообщает тихо, почти шепотом.
Я вновь держу в руках бутылку, но сливать пойло в стакан не спешу. Взглядом, как на петле, приклеен к ней. Невозможно отцепиться.
– Что там у тебя за условия? – пробиваю небрежно. Будто мимоходом. Словно ни хрена неинтересно, даже слушать влом. Тупо ноль на массу. – Принимаю ставки.
Ее губы начинают дрожать, взгляд срывается с крючка… Все внимание уходит в сторону.
А у меня стабильно. Стабильно хуево. Стою, как в бетон закатанный. Дышу, будто умотался. Смотрю, словно некуда дальше ломаться.
Че ее трясет-то? Настолько тяжело прогнуться? Утонула бы, лишь бы на противоположный берег переплыть?
Сбивающиеся косяком мысли – вершина эволюции.
– Первое: ты оплатишь операцию и лечение моей бабушки, – тарабанит с нотками обиды, которую я, хоть убей, понять не могу.
Гляньте-ка, бля, чисто оскорбленная невинность.
– Это я уже слышал, – высекаю так агрессивно, что она вздрагивает.
Лучше так, чем продолжать этот цирк. Нехер мне тут прикидываться нежнейшим созданием. Обслужила полгорода – не рассыпалась.
– Дальше, – подгоняю тем же суровым тоном.
Задвигав челюстями, опрокидываю виски в стакан. Как последний простофиля, расплескиваю – рука-то, мать ее, подрагивает. Густо выдохнув, окончательно теряя манеры, закидываюсь. С трудом проглатывая горючее, как заправский алконавт, утираю тыльной стороной ладони мокрые губы. Остается только рукавом занюхать – рубашка-то вчерашняя.
Сука, the best.
В голове мелькает понимание: если продолжу в том же темпе жрать градусы, найду себя утром в туфлях лаковых да в блевотине.
– Мне приснился сон. Там были дети, – вываливает Шмидт неожиданно. – Авелия и Оля, – с этими именами в мою грудь входит затупленный нож. Входит и застывает. Я с ним тоже. – Девочки сказали… Если мы не будем вместе, их души больше никогда не родятся.
– Что за бред? – давлю я со скрипом. – Что ты, мать твою, несешь?
Злюсь, потому что она лезет в ту зону души, где боль, как ядерный гриб, накрывает всю площадь, дай только путь.
Задерживаю дыхание. Считаю до десяти, пытаясь сбить этот пожар. Пламя внутри чуть стихает, но я знаю – это всего на мгновение. Скоро снова вспыхнет, еще жарче.
– Во многих наших жизнях страдали дети, – не унимается Шмидт. – И сейчас… Это повторяется, Дима. Белла появилась не просто так.
Конечно, не просто так. Высушенный существованием без ядовитой Фиалки, как ебанутый гений, просчитал возвращение. Пусть хотя бы затем, чтобы меня уничтожить.
– Признай ее ребенка, Дима. Это твой долг.
После этого загона приходится вырубить не только остатки человечности, но и банальную логику.
Полное отключение.
Потому что духовная трансформация, в которой мы с Фиалкой нуждаемся, невозможна на чиле – под дебильные дзен-пиликалки и в позе лотоса. Чтобы вырасти над собой, нужно, мать вашу, пройти через боль, страдания и смерть собственного эго.
Гореть, так до пепла.
– Не хочется, конечно, впутывать в эти дела Бога… Но… О Боже, Шмидт, че ты наваливаешь? – намеренно деградирую, скидывая опыт до заводских настроек. Все ради того, чтобы опуститься на самое дно и, зацепив добровольно вкопавшуюся в ил Фиалку, вытащить ее на поверхность. – Какой, блядь, долг? С меня каждая что-то дерет: кто-то бабки, кто-то душу, а кто-то, мать его, семя. Я добро на оплодотворение не давал. И уж тем более я не вписывался, когда эта шалава решила оставить ребенка. Так уж получилось. Так бывает, – разводя руками, вглядываюсь в лицо Лии, как в табло бомбы. Рванет? Не рванет? Дожимаю изо всех сил: – С хера ли мне признавать бастарда?! Меня внаглую обокрали, когда я, блядь, платил только за трах!
К моему глубокому сожалению, Шмидт не взрывается. Более того, она даже не вспыхивает. Паскудно, но кажется, часть ее, как и часть меня, уже мертва.
– В любом случае это твой ребенок, Дима. Ты не можешь его бросить, – говорит с леденящей душу отрешенностью. И звучит вербально так, словно кто-то реально держит еепод водой, лишая кислорода. – Я тебе не позволю. Иначе погибнут все мои дети.
Нож внутри меня проворачивается. Рассекает не только плоть, но и, задевая кости, заставляет последних, словно живых существ, выть.
– Я приму его только на одном условии, – отрезаю с вызовом, от которого не собираюсь отступать, несмотря на флегматичность Фиалки.
– Каком? – с расчетом или нет, но ее голос звучит еще более тускло.
Настолько похрен?!
Невольно, без какого-либо плана прихожу в состояние бешеной ярости. Наружу ее, естественно, не бросаю. Но внутренне сдаюсь, позволяя собой руководить.
– Ты будешь со мной. В моем доме. В моей постели. Без права на отказ, – чеканю жестко, не оставляя зазоров на торг.
С-с-сука…
Превращаю секс в высшую меру наказания.
Умно ли это, учитывая все наши старые чувства? Вряд ли. Но иначе я не могу.
Шмидт смотрит на меня, как на форменного ублюдка, что я в принципе и заслуживаю. Могла бы напомнить, что я поступал подобным образом по меньшей мере трижды. Но она этого не делает. Не делает ничего из того, что я жду. Истязает молчанием.
Тишина затягивается. Ее можно было бы назвать противостоянием, если бы мы оба не осознавали, что в этом поединке Фиалка уже проиграла.
Вижу, как в ней что-то ломается и, корчась в агонии, умирает. Благодарю Бога.
R.I.P.
– Я согласна, – выдох на усилии, словно она физически эту черту пересекает.
Внутри меня что-то бахает и тут же начинает выдавать дурь. Это не похоже на триумф. На хрен. Тупо хищное удовлетворение, как будто поставил галочку в списке. Одним делом меньше, но до конца ещё далеко.
– Еще что-то? – подначиваю с тем же звериным азартом. – Вижу по глазам, что не все.
– Ты заберешь из клиники своего брата.
Я изо всех сил стараюсь держать фасон, но челюсти напрягаются, а черты лица заостряются настолько, что самому некомфортно становится.
– При чем здесь он?
– Елизар тоже жертва наших ошибок. Прошлое влияет на весь род.
– Это что за анекдот, блядь? Собери всех детей?! – толкаю я резко, не сдерживая злобы. – Не много ли ты на нас, мать твою, повесила?!
– Согласен? – роняет Шмидт, будто это решение – нечто незначительное. Будто оно, сука, не изменит наши жизни до основания. Будто верит, что у меня есть ресурс все это тащить. – Дима?
Крайне сложно отвечать, когда внутри разгорается то, что глушил вискарем. Грудь с такой силой сдавливает, что кажется, сердце попросту лопнет. Лопнет и разбросает по комнате все, что веками носил.
– Согласен?
– Согласен.
[1] Бочина (жарг.) – косяк, ошибка.
