Текст книги "Тебя одну (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)
Я не оборачиваюсь, но мое тело будто еще сильнее замерзает. Молчание между нами становится невыносимым. Блядь, просто пустота! Та самая бездна, которую никто из нас не способен заполнить.
– Лия, – произносит Дима чуть тише. Теперь в его голосе только тепло, такое редкое и такое нужное. – Если ты сейчас прыгнешь… – он делает короткую паузу, – я за тобой.
Слова врезаются в меня, как лезвия тысячи пил. Смотрю на скалистую тьму, и слезы с новой силой заливают лицо.
Надсадный вдох, и я резко оборачиваюсь.
Взгляд, который встречает меня, так мало напоминает того бездушного Фильфиневича, которому я собиралась напомнить, что в принципе мы оба умеем плавать, остальное в руках Господа… Раненый, воспаленный, полный того же отчаяния, что разрывает меня изнутри.
– Я все сломала! Я! – кричу, срывая голос. Захлебываясь слезами, как ополоумевшая, повторяю: – Я! Я! Я сломала! Как с этим жить?!
Дима хватает меня за плечи, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Руки горячие, как будто пытаются растопить лед, сковавший мои сердце и душу.
– Как жить?! Отстаивая то, что тогда не смогли отстоять! Седьмая жизнь, восьмая… Да хоть сотая! Я все равно не отпущу тебя. Никогда.
Эти слова, его тепло, его отчаяние – все это разбивает мою бронь. И я срываюсь. Начинаю плакать так, как не плакала никогда.
С криками. С воем. Навзрыд.
Дима притягивает меня к себе, не позволяя мне упасть ни с пирса, ни в пропасть созданного нами мрака. Прижимает так крепко, что кажется, заходясь в истерике, об него я и травмируюсь. Ломаюсь до основания.
Но именно из этого основания в будущем может что-то вырасти. Укорениться, пробиться сквозь тьму и, возможно, однажды дать тот цвет, который мы не единожды загубили.
25
Ну-ну… Гладко стелешь, герой, бля…
© Дмитрий Фильфиневич
– Какой матерью ты меня выставляешь, забирая моего несовершеннолетнего, нуждающегося в особенной опеке ребенка из клиники в свой дом?
Этот чертов вопрос мать выбрасывает из недр своего аристократического нутра по дороге из той самой клиники, с тем самым ребенком на заднем сиденье.
Я, безусловно, скотина еще та. Давно не новость. И пацана не жалую. Но выкидывать нечто подобное – даже для меня через край.
Сжав руками руль, на автомате пробиваю взглядом по зеркалам. Салонном, в том числе. Елизар, не реагируя на беспардонные разговоры, с каким-то совершенно нереальным восторгом лупит в боковое окно на мир, который мы давно перестали замечать.
– Коттедж на вашей с отцом территории, – раскумариваю мать сухо. – Можешь говорить, что это дом для детей. У кого-то комната, у кого-то этаж, а у кого-то целый дом.
– Да уж, – брякает недовольно. – Для детей и ушлой девицы, которую когда-то пожалела по своей безграничной доброте.
На этом куске «материнских переживаний» едва не сбиваюсь со своих размеренных волн. Резко снимаю ногу с педали газа и перекидываю на соседнюю с экстренным намерением яростно выжать тормоз. До полной, сука, остановки. Чтобы кто-то влетел своим непробиваемым мозгом в панель. Благо зависаю раньше, чем подошва ботинка касается тапка. Накатившая было злость сливается горячей волной вниз. Получив возможность снова думать, заставляю себя откинуться на спинку кресла и вернуть ногу на педаль газа.
Попутно приоткрываю окно, впуская в салон, без вопросов, особенный первоапрельский воздух. Еще вчера по местности бродили холод и сырость, а сегодня пахнет весной.
– Я предупреждал тебя, мам. Повторюсь один раз. Последний, – акцентирую со всей серьезностью, четко продавливая каждое слово и оставляя паузы для максимального, блядь, осознания. – Фильтруй свой интеллигентный лексикон, когда говоришь о Лие. Со мной. С посторонними. В своих мыслях.
– Я прошу прощения… – роняет мать, не обозначив причин своих извинений.
Прямо в середине речи, со всей своей высокомерной нетерпимостью, поджимает губы и, задирая нос, трясет головой.
Сука, когда-то я это впитывал. А сейчас раздражает до зубовного скрежета.
Да и стыдно за нее, пиздец. Мать как-никак.
Много за что стыдно.
– Ты привел ее в наши владения, объявив, что намерен связать с ней свою жизнь… Но кто она, скажи? Никто. А как позволяла себе разговаривать со мной, пока находилась у нас в качестве прислуги? Без тени почтения. Но это еще полбеды. Можно простить, приняв ее невоспитанность. Так она еще и в стриптизе этом засветилась… Ты понимаешь, какое впечатление это произведет на людей нашего круга?
– Да хоть в борделе, – парирую жестко, но без эмоций. – Эти люди перемыли нам кости задолго до появления Лии.
Снова бросаю взгляд в зеркало заднего вида – на Елизара, первая степень родства с которым была подтверждена только пару месяцев назад. По инициативе младшего брата моего отца и одновременно бывшего любовника моей матери.
Вот вам и знатные люди. Элита, блядь, общества.
Пацан, видимо, успел прислушаться. Не думаю, что уловил тонкости. Но мой взгляд принимает как манну небесную. С гребаным поклонением, от которого мне сходу становится тошно.
– Неправда, – отвергает мать в сердцах, заливаясь краской. – Никаких пересудов не было. Дела семьи всегда оберегали.
– Дела… – повторяю, со смешком качая головой. – Это ты так думаешь, – припечатываю твердо.
Но мать отвлекает то, что я тянусь за сигаретами.
– Ты же не собираешься курить при мне?
Не «в салоне». Не «при малолетнем ребенке». Именно «при мне». Как будто она центр всего, что происходит вокруг.
Молча затягиваюсь. Пускаю кольца.
И спокойно возвращаюсь к единственной теме, которая волнует меня.
– В твоих интересах начинать видеть в Лие человека, а не прошлое.
– В моих интересах? – мать вспыхивает, как будто ее только что окатили ледяной водой, но я не даю ей разогнаться.
– В противном случае, – продолжаю ровно, глядя на дорогу, – мне придется прекратить с тобой любое общение.
Она охает, будто я ей смертельный удар нанес.
Замирает. Губы чуть приоткрыты. Взгляд потерян в пространстве.
Не могу сказать, что меня не заботят ее чувства. Но позволить кому-то, даже ей, задевать Лию – тоже не вариант. Я не из тех, кто способен простить первый удар. А потому лучше действовать на опережение. Превентивно, так сказать.
Лишенная дара речи мать не произносит больше ни слова. Молчит до самого дома, сидя при этом так скованно, словно вместе с превосходством утратила и всякую подвижность. А как только машина останавливается у коттеджа, с демонстративной обидой выбирается наружу, не дожидаясь, пока открою ей дверь, и подчеркнуто гордо уходит прочь – в сторону главного дома.
Не смотрит ни на меня, ни на Елизара. Будто нас, на хрен, не существует. Сидим, блядь, вдвоем, бесцельно наблюдая за этим представлением, пока мерный стук каблуков не стихает где-то за кустами самшита.
– Давай, выходим, – сдержанно бросаю пацану.
Эффективность общения с ним в тридцать три раза выше, чем с остальными родственниками – без каких-либо вопросов натягивает на голову шапку и просовывает руки в находящуюся за спиной куртку. Но взгляд, полный какого-то ожидания и естественной настороженности, все же цепляется за меня через зеркало.
Отстегиваю ремень и покидаю салон.
Огибая тачку, достаю из багажника кресло и быстро раскладываю, проверяя, чтобы все было как надо. Выуживаю также чемоданы. Пускаю их по плитке накатом.
Пацан открывает дверь и, пока я думаю, как лучше выставить перевозку, чтобы с минимальным дискомфортом перекинуть его в нее, он, ухватившись за переднее сиденье, самостоятельно перескакивает.
– Спасибо, – бросает в спешке.
С еще более поразительной ловкостью, словно это средство передвижения – часть его самого, мастерски маневрируя, Елизар едет к парадному входу коттеджа. Страхую, таща попутно чемоданы, только на ступеньках. Дальше он снова берет все под свой контроль.
А потом… Дверь распахивается, и на пороге появляются Лия.
– Приветствую тебя, Елизар! Я – Лия! – восклицает она, размахивая руками так, будто перед ней не один человек, а целая делегация, и улыбка ее шире, чем я когда-либо видел.
Вся эта пруха – для чужого ей пацана.
А вы что думали?
Под ложечкой сосет, когда смотрю на Фиалку. Кислород заканчивается. И разбредается по нутру какая-то дрожь. Спина же вмиг вспыхивает жаром, словно лупанувшее в спину солнце – не первое устойчивое тепло степной весны, а, сука, зной адских тропиков.
Не теряя ни секунды, Лия подходит ближе и наклоняется, чтобы оказаться на одном уровне с пацаном.
– Ну что, как дорога? Надеюсь, ты не сильно устал? – тарахтит она с небывалым энтузиазмом.
Елизар улыбается ей в ответ. Не без смущения, конечно, но его глаза выдают неподдельную радость. Видно, как ее внимание его подкупает.
Еще бы. Блядь.
– А-а, нет. Дорога – фигня. Я бы и своим ходом доехал. Вообще налегке, – заверяет, показывая, что обыкновенный пацанский пиздеж ему уже не чужд.
– Ну ты даешь, герой! – выдает Шмидт с восторгом, который, вопреки всем здравым смыслам, звучит охеренно искренне. Это вам не язвительный стеб в мой адрес по типу «Владыка, бла-бла-бла…». Нет, она реально выглядит заинтересованной. – Налегке, говоришь? Знаю, что с этим делать! Завтра устроим марафон по усадьбе! Тут пятьдесят гектаров! Идет?
Глаза пацана превращаются в горящие лампочки.
– Идет! – соглашается он с воодушевлением.
Ну, кто бы, блядь, сомневался…
– А сейчас… – нарастающая дрожь в счастливом голосе Фиалки требует паузы. – Заезжай скорее! У нас для тебя сюрприз!
У нас? Где-то внутри меня екает.
Отступая, Лия призывно машет руками. И Елизар без промедления следует за ней, словно перед нами не дом, а тайный мир приключений.
Вчера вернулись поздно. Потому что на обратном пути от Чары Фиалку накрыла новая истерика, в которой она требовала, чтобы я организовал еще одну встречу с Ясмин.
Подключил связи. Она меня с собой не взяла.
О чем говорили – черт знает.
Но вышла Лия без сил. Лицо пустое, глаза потухшие.
В дороге молчала. Дома почти сразу же спать отправилась.
Я не трогал.
Сидел какое-то время рядом, ломая голову над мыслью: «Будет ли она когда-то нуждаться в ласке?». Дала себя обнять только на пирсе. Да и как дала… Выбора не было. Но чтобы просто обнять, прижаться, лишний раз прикоснуться – ей все это не нужно.
– Мне привычнее спать под отдельным одеялом, – все, что сказала, прежде чем сомкнуть глаза.
Я и тут принял. Стерпел.
Утром, собираясь на работу, чувствовал, что не спит. Но глаза она не открывала, и я опять-таки не давил. Молча ушел.
И вдруг… Шары, приветственные надписи, прочая мишура – это еще ладно.
А с остальным когда успела?
В гостиной расширяются не только глаза Елизара, но и мои. Прямо напротив стены, где раньше был просто пустой угол, теперь возвышается что-то вроде станции для инвалидного кресла. Всю конструкцию подчеркивает полоса света. Яркие акценты: черно-красная гамма, будто это не просто перевозка, а какой-то спорткар.
Рядом на полке аксессуары: яркие накладки на колеса, съемные подлокотники с гравировкой, которые можно менять, и даже какая-то неоновая подсветка, если захочется «гореть» в темноте.
– Ну как тебе гараж для твоего болида? – спрашивает Шмидт, презентуя эту чертову станцию, словно продавец на процентах.
Пацан смотрит на нее, не в силах скрыть улыбки, которая растягивается на его лице от уха до уха.
– Это... Это круто! – восклицает, подъезжая ближе.
Мазнув ладонью по одной из накладок, принимается дрифтить, будто реально на гоночной машине рассекает.
Я наблюдаю за этой сценой, оставаясь в стороне.
– Вы правда сделали это вдвоем? – спрашивает Елизар, еще раз осматривая всю эту чехарду, и перекидывает внимание на меня.
И вот здесь я реально теряюсь.
Дело не только в том, что его глаза похожи на мои... У него умный взгляд. Пугающе умный.
Все он понимает.
Но Лия врет:
– Конечно! Теперь это и твой дом, и мы хотим, чтобы тебе здесь было не только удобно, но и кайфово.
Молча сваливаю, чтобы отнести чемоданы в комнату, которую я изначально планировал оборудовать под бильярдную, и которую Фиалка из-за удачной планировки объявила лучшим вариантом для спальни Елизара.
– Ты будешь обедать? – встречает Шмидт неожиданным вопросом, когда возвращаюсь в гостиную.
Надо же, заметила. Смотрит прямо в глаза, и этот взгляд – словно короткий замыкатель, от которого ток сразу пробивает все вены.
– Нет. На работу пора возвращаться, – выдаю глухо, обличительно хриплю. Чтобы хоть как-то разогнать это беспонтовое напряжение, начинаю толкать заведомо лишний текст: – Опять барахлят станки в одном из цехов, а там и так суточная задержка по обработке проволоки. Если этим не заняться, через пару дней следующий цех встанет.
– Ясно, – роняет она равнодушно, но даже этот короткий ответ – удар под дых.
Голос у нее действительно ровный, без намека на эмоции, но взгляд… оборотов не снижает.
Мне так сильно обнять ее хочется, что внутри аж больно. Грудь и живот сжимаются, будто туда всыпали тонну стекла.
В глазах начинает мутнеть. Пространство потихоньку заплывает пленкой.
Но я не двигаюсь. Руки приклеены к бокам.
С-с-сука…
Может, подойти все же?
Но, пока я ломаю мозги, внимание Фиалки отвлекает Елизар.
– Сразу две? – присвистывает, подъезжая к игровым консолям. Глаза горят, будто перед ним не техника, а ворота в рай. – Классика и последняя модель, верно?
Игрушки, замечу, блядь, мои. Но Лия, даже не удостоив меня полноценным взглядом, включается в презентацию моего геймерского уголка. При том, что в этом деле она, мягко говоря, ни хрена не рубит.
– Ага, – выдыхает, как эксперт высшей категории, и начинает копаться в коробках. – Тут есть… гонки… э-э… приключения… аркады, хм… О, и палилки! Я помню, что ты любишь палилки!
– Шутеры, – важно, но при этом удивительно заботливо поправляет ее пацан. И сразу добавляет с азартом, который даже меня немного пробивает: – Сыграем сейчас?
В глазах Шмидт на долю секунды вспыхивает паника, но она быстро берет себя в руки.
– Оу… Конечно! Только после обеда, окей?
– Договорились! Я тебе такие штуки покажу! – он аж подпрыгивает в кресле от предвкушения. – Закачаешься!
«Ну-ну… Гладко стелешь, герой, бля…» – думаю угрюмо, ощущая, как внутри все кипит – от раздражения и, блядь, гребаной ревности.
Не прощаясь, направляюсь к выходу из дома. Пусть сама разбирается со «своим» геймерским углом и пацаном, который, как видно, уже возвел ее в ранг богини.
Мать вашу, хуета из сказки… Чувствую себя как старший ребенок, которого резко выпилили из семьи. Лишили, блядь, не только внимания, но и долбаных игрушек. Выпилилии забыли.
Сука… Я и есть старший… Старший брат.
Только вот это осознание мою долбаную участь не облегчает.
Шмидт и без того всегда мало было. А теперь еще дели ее с этой соплей.
26
Всему есть предел. Мой контроль достигает его в этот момент.
© Дмитрий Фильфиневич
Цех пахнет сталью и маслом. А я еще помню, как здесь витал дух пеньки и мокрой древесины. За грудиной екает, когда в проходе между станками удается поймать тот самый солнечный луч, который вот уже полторы сотни лет каждую весну с бесценной преданностью, по единой траектории разрезает пыльный воздух.
Связанных с металлом воспоминаний, безусловно, тоже немало. В конце концов, именно под моим руководством были выпущены первые стальные канаты. Но по пеньке ностальгия особенная. В то время у меня была Фиалка. И наша дочь.
Сейчас вроде как тоже есть к кому возвращаться. Вроде рядом. Но моя ли?..
В общем-то, без разницы, что слушать – скрип ручных прессов или гул современных станков. Никакие перемены не способны убить мою глубокую привязанность к этому месту.
Отец думает, что я мечтаю об эргономичном кресле в кабинете с панорамным видом на море. Да ни хрена. Вся эта пафосная офисная жизнь – не про меня.
Кто бы мог подумать, а?
Еще год назад я себя не знал. Сейчас же уверен не только во всех своих желаниях, но и в своем конечном предназначении.
– Что с третьим станком? – спрашиваю у начальника смены, на ходу просматривая поданные им технические ведомости.
– Направляющая треснула, – отвечает Иван Федорович, простецким движением дергая свой промасленный воротник. – Заказали новую. Да только в Швейцарии, етить их, сейчас выходные. Пасха у них, е-мое. Доставят, если повезет, к концу недели. А скорее всего, уже к началу следующей.
Сжимая зубы, сдерживаю рвущиеся из нутра комментарии.
В тысяча девятьсот тридцать седьмом у нас все производство базировалось на отечественных ресурсах. Ситуации, когда из-за задержек вставало производство, выпадали крайне редко. Если что-то ломалось, чинили своими руками, а не ждали манны небесной. У нас же менталитет – пахать сутки напролет. За бугром все по-другому: как праздник – хоть трава не расти. Никак не привыкну к их ритмам, хоть ты тресни.
– Если раскидаем нагрузку между четвертым и пятым станком, сможем вытянуть объем?
– Не уверен… – чешет затылок Федорович. – Но будем стараться. Поставлю на контроль ведущего наладчика и закреплю двух операторов, чтобы обеспечить непрерывный мониторинг параметров.
– Старайтесь, – толкаю я внушительно. Задерживая взгляд на начальнике смены, уточняю: – С резервом что?
– Запас неплохой, но если еще хоть один станок ляжет…
– Тогда все, на хрен, ляжем, – обрываю его резко. – Действуйте.
Он кивает и уходит, незамедлительно начиная выдавать требуемые указания бригаде. Люди носятся как угорелые. Каждый из них понимает: от скорости зависит не только выполнение плана, но и их кровные премии.
Замираю у окна, еще какое-то время впитываю эту атмосферу – смесь стального лязга, напряженных голосов и какого-то бешеного ритма, от которого невозможно оторваться.
А потом перехожу в цех пружинной проволоки. Проверяю оборудование, смотрю на графики, отвечаю на вопросы мастеров. Когда возникает необходимость, лично курирую настройку и работу одного из станков.
Дольше всего задерживаюсь в цехе по производству фибры, потому как, несмотря на корректные настройки, рабочие не могут решить проблему повышенной ломкости. После проверки оказывается, что один из датчиков температуры, сука, сбоит. Этап охлаждения проходит с отклонениями. Приходится разбираться, как долго этот датчик врал, и сколько брака мы уже успели получить. Убытки, мать вашу, патовые. Но радует хотя бы то, что эта халтура не успела уйти к заказчикам.
В кабинете появляюсь только к пяти вечера – измотанный, но довольный. Еще час разбираю накладные по отгрузкам и просматриваю свежие контракты.
Сука, как так получается, что без косяков столь важную документацию составляют крайне редко?
Сплошь специалисты с дипломами и внушительным опытом.
Где вовлеченность?
Инициирую запрос на внеплановый отпуск для нескольких человек.
– За счет предприятия?! – не скрывает удивления кадровик. – Мы никогда подобного не практиковали, Дмитрий Эдуардович.
– Значит, с этого дня начнем. Обратитесь в турагентство, пусть подберут Лариной, Горбалеву и Ищенко путевки. Мне нужны мотивированные сотрудники, а не ходячие мертвецы после профвыгорания.
– Кхм… Куда отправлять-то будем? Эконом?
– К черту эконом. Им нужен не банальный отельный «ол инклюзив», а что-то действительно раскрывающее сознание. Йога-ретриты, оздоровительные программы, курсы медитации. Таиланд, Индия, Бали, Вьетнам. Можно Перу – там и природа впечатляющая, и есть возможность немного погрузиться в местную культуру. Или Япония – сакура как раз цветет, а дисциплина местных практик даст им свежий взгляд на жизнь.
– Дмитрий Эдуардович… – протягивает кадровичка сдавленно.
Видеть ее не вижу – разговор идет по телефону. Но звучит она так, словно никак не может справиться с потрясением.
– Я вас слушаю.
– Можно я буду следующей на такой отпуск?
Усмехаюсь.
– Марина Геннадиевна, вы же в курсе, что я руковожу только сотрудниками производства. Не в моей компетенции отправлять вас на ретрит.
– А мы тут вас все дружно возненавидим, знаете ли? – заявляет со слышимой улыбкой.
Не то чтобы чья-то ненависть еще способна меня напугать. Но кадровичка мне нравится.
– Я поговорю с отцом, – обещаю, прежде чем отключиться.
Закончив все дела, принимаю душ, надеваю чистые вещи и с уже привычным мандражом предвкушения отправляюсь в усадьбу.
Дома меня, естественно, никто не встречает. Не знаю, чем Лия с Елизаром занимаются днем, но вечерами всегда застаю их за игрой. Она свисает с края дивана и с сосредоточенным видом жмет на кнопки. Он, подавшись в запале вперед, то и дело облизывая губы, с азартом долбит по геймпаду.
– Нет-нет-нет, не ходи туда! – кричит в какой-то момент Лия.
– Следи за своим персонажем! – парирует пацан с абсолютно расслабленным видом и слегка самоуверенной ухмылкой.
Экран то и дело вспыхивает красными всполохами – бой идет лютый, атмосфера накалена до предела.
– Бессовестный! Заставляешь меня нервничать! – беззлобно – кто бы мог подумать, что такое возможно – причитает Фиалка.
– Сосредоточься, – призывает Елизар, со смешками реагируя на все ее попытки справиться с ситуацией. – Психовать тут вообще нельзя. Руководствуйся логикой и не забывай про скорость.
– Логикой? – округляет глаза Шмидт. – Куда ее применять, когда меня тупо лупят со всех сторон?!
Пацан ржет, без какого-либо напряга справляясь и со своим персонажем, и с налетающими противниками.
– Да ты сама подставляешься, – вещает, как заправский гуру. – Поменяй оружие. А то взяла это рубило тормозилы.
– Рубило тормозилы? – давится смехом Фиалка. – Да от него же максимальный урон! Мощнее ничего нет!
– Урон, да, максимальный. Но скорость никакущая.
– Да, блин… Что за черт? Я теперь боюсь менять, меня же забомбасят! Секунды свободной нет!
– Я прикрою. Меняй.
Молча наблюдаю за развернувшейся сценой. Картина такая домашняя, что я, блядь, забываю о своей ревности. Раздражение возвращается, когда Фиалка, посчитав, что одного прикрытия ей недостаточно, ломится в лес.
– Куда ты? – выкрикивает Елизар. – Стой на месте!
Но Шмидт уже влетает в орду упырей. Те, естественно, в считаные секунды разбирают ее, блядь, по кускам.
– У-у-у-у… – взвывает она, нервно бросая джойстик на диван. – Ну что за фигня?! Это вообще нечестно!
– Да ты сама виновата, – укоризненно качает головой паря. – Кто так играет?
– Ну извините, я учусь! – оправдывается Лия, сердито закатывая глаза.
Минуты не проходит, как хватает джойстик обратно – вот вам и «я учусь». Непробиваемая.
– Добрый вечер, – обозначаю свое присутствие, прежде чем она успевает снова подключиться к игре.
Оборачиваются «геймеры» как два заговорщика, которых застали за обсуждением мирового переворота. Лия слегка прикусывает губу, впивается в меня взглядом.
– О, ты дома… – толкает без какого-либо энтузиазма.
– Где еще мне быть?
– Ну… Сегодня среда. Я думала, ты у Беллы.
– Не было необходимости, – бросаю я приглушенно, едва сдерживая злость. – У нее все нормально.
Шмидт смущенно прочищает горло и, неловко отводя взгляд, поднимается.
– Рада за нее, – выдыхает тихо-тихо, так, что хрен поймешь, правда это, или очередная попытка съязвить. – Кстати, у тебя конкурент подрастает, – с улыбкой треплет Елизара по волосам, а он только хмыкает, вечно довольный.
«Конкурент? Только в игре? Или вообще во всем?» – проносится с зудом по моим мозгам.
Но я, конечно, молчу. Сдерживаю эту отраву. Держу лицо.
За ужином лишний раз убеждаюсь, что Фиалка с пацаном в одной контекстуальной реальности живет. Он шутит – она со смехом подхватывает. Все легко, будто так и надо. Никакого напряжения. Никакого недопонимания. Никаких перекосов. Как будто они знают друг друга ту же тысячу лет.
– Ты любишь читать, правда? – спрашивает Лия. И, не дожидаясь ответа, выплескивает на разулыбавшуюся соплю похвалу: – Вот глядя тебе в глаза, сразу поняла!
Пока малой плывет, накидывает ему в тарелку еду.
– Ну так, – важничает он.
Откуда только столько бахвальства!
Хотя о чем это я? Фильфиневич же. В него говном кинь, он из него корону вылепит.
– А какая история твоя любимая? – ловко раскручивает Фиалка, не преминув напомнить жестом про еду. – Ешь, пока не остыло.
– Любимая история? – протягивает Елизар, маслая ложкой. Восторг в глазах походит на безумие. – «Дети капитана Гранта», конечно же!
– Ого-го, – одобряет Лия и, лишив батон эстетического вида, подбрасывает пацану вторую и, соответственно, последнюю горбушку. – Не думала, что в наше время еще кто-то читает Верна! Ты однозначно уникальный ребенок!
Да, пиздец…
Напрягая извилины, лихорадочно пытаюсь вспомнить, о чем, черт возьми, эта книга. Грант, дети… Что-то про корабли? Карты? Да какой там, мозг выдает только жалкие обрывки.
– Кто твой любимый герой? – продолжает Фиалка. Ее голос полон искреннего интереса, как будто разговор о Верне – это лучшее, что могло случиться за ужином. – Мой, наверное... Роберт.
Если бы Елизара не было, она бы молчала – вот, о чем думаю я.
– Ну, конечно, – ухмыляется тем временем пацан. – Роберт – это так просто. Все любят Роберта. Хороших героев легко любить!
– Мм-м… – выдает Лия, наклоняя голову. – Ну да… А тебе?.. Кто нравится тебе?
– Паганель, – задвигает малой с полной серьезностью. – Он смешной, но очень умный. И такой... ну, простой, знаешь?
– А еще энергичный, – смеется Шмидт.
– С ним не заскучаешь.
– Определенно.
Паганель? Типа чудак, который постоянно терялся?
Пока борзый с ведьмой увлеченно обсуждают его выходки, я пытаюсь не выглядеть самым тупым за столом.
– Мы сегодня столько километров по усадьбе намотали, – отгружает пацан, неожиданно обращаясь конкретно ко мне. – С Чарльзом и Диккенсом наперегонки!
Пока я моргаю, не зная, как реагировать, Лия, глядя на него с теплотой, добавляет:
– Они за тобой не могли угнаться!
– Что правда, то правда! – расплывается в широкой улыбке малой. – Я бы гонял так до темноты, только ты решила, что я замерз.
– У тебя были холодные руки, – замечает Шмидт, чуть прищуривая глаза.
И снова я удивляюсь. В этом нет осуждения. Наоборот, какая-то теплота.
– А щеки ты мои проверяла? – толкает Елизар, поигрывая бровями. – Я чуть не расплавился!
Лия смеется, не пытаясь оправдываться, а он, довольный, будто выиграл спор, тоже гогочет.
Выиграл спор… У Шмидт. Дикость же.
Почувствовав себя пиздец каким лишним, резко выхожу из-за стола.
Слова? Да ну на хрен.
Что я им скажу?
Молча отправляюсь наверх.
В спальне не задерживаюсь. Сразу в душ.
Не то чтобы нуждаюсь в расслаблении… Блядь, да, конечно же, нуждаюсь! Стою там не меньше получаса. А возвращаюсь в комнату – разогретые мышцы ледяной водой обливают.
Лия.
На кровати.
Вчера уснула внизу на диване за просмотром сериала. С пацаном, естественно. Не со мной. Поэтому видеть ее в десять вечера в нашей постели – неожиданно.
Во рту моментально пересыхает.
Грудь сжимается, заставляя меня испытывать не просто кислородное голодание, а настоящую катастрофу. Особенно когда окаменевшее нутро разбивают бешеные удары сердца.
Кровь прорывается к главному реактору, чтобы поджечь мне мозги. Но член, восстав, как башня в аду, не оставляет ей шансов. Все потоки утекают к нему, вызывая у меня ебучее головокружение и мощную дрожь по всему телу.
Единение – процесс постепенный.
Не напирал после того срыва на пирсе. Дал ей время. Но сам себе душу искрошил, представляя, как все будет после сближения.
– Гасить свет? – спрашиваю, замирая у выключателя.
Голос глухой, будто реально из другого измерения.
Шмидт отрывается от телефона, в котором все это время болталась, и смотрит мне в глаза.
Разряд, второй, третий… Всему есть предел. Мой контроль достигает его в этот момент. Выдержка рвется, как тот самый канат, который, пройдя все тестовые испытания, к херам разлетелся на первом же рывке при практическом применении.
– Гаси, – шепчет Фиалка, пожимая плечами.
Щелкнув выключателем, погружаю спальню во мрак. Забираюсь на кровать и, забив на свое одеяло, залезаю под Лиино. Тяжело вздыхаю, чувствуя, как при контакте с ней сгорают предохранители и воспламеняются нервы.
Фиалка вздрагивает и застывает. И весь гребаный мир вместе с ней зависает.
Пауза.
