Текст книги "Тебя одну (СИ)"

Автор книги: Елена Тодорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)

7

Я ни черта не смелая. И даже не сильная.

© Амелия Шмидт

– Та-а-ак, ну сегодня ты сбежала… – тянет Реня с напускной воинственностью. – А завтра? Что делать будем?

– Вот завтра и подумаем, – отмахиваюсь я угрюмо.

И тут же корю себя за тон.

Сама ведь предложила Ривкерман немного посидеть после работы, а теперь всем своим видом показываю, будто она лишняя.

– Прости, – выталкиваю с тяжелым вздохом. – За полгода скитаний я порядком растеряла свои и без того скудные способности к коммуникациям.

Реня кивает, добродушно принимая мои неловкие извинения. И, как мне кажется, притормаживает с разговорами. Во всяком случае следующие пару минут в кухне висит тишина. За это время я успеваю навести порядок и подсыпать корм в миску недовольного гостями Яши.

– Старый ворчливый дед, – бросаю этому грымзе.

Он отвечает мне своим фирменным презрительным взглядом. И, естественно, не сдвигается с места, продолжая свое осуждающее наблюдение. Контролер чертов!

– Нужно что-то сообразить к вину… – спохватываюсь и, в слабой надежде на чудо, распахиваю холодильник. Бегло оценив содержимое, скептически сообщаю: – Могу предложить только бич-бутерброды.

– Это что за зверь? – смеется Реня. – Мокрый хлеб с сахаром?

– Чуть изысканнее, – криво усмехаюсь я. И, пародируя шефа на кулинарном шоу, с пафосом объявляю: – Чесночные гренки с майонезом и варенным яйцом.

Гренками авансом называю засохший багет, который рассчитываю реанимировать, поджарив в растительном масле.

– Пойдет, – легко соглашается подруга. И со свойственным ей простодушием влезает в холодильник вместе со мной. – О, а можно еще селедочку взять? – подцепляет пальцами початую упаковку с филе.

– К вину? – морщусь я.

– Ну-ка сворачивай эту «Адскую кухню[1]». Знаешь же, что все эти гастрономические заморочки нам чужды, – выпаливает Ривкерман, драматически хватаясь за живот. – Я же умираю с голоду!

– Ой-ой… – с улыбкой качаю головой. А через секунду и вовсе смеюсь. – Ну возьми ты уже эту селедку! Холодильник пищит!

– О, спасибо, – ехидничает Реня, подцепляя пластиковую тару с рыбой. – А майонез-то у тебя хоть есть?

– Естественно, – отвечаю ей в тон и с замашками фокусника выуживая из нижнего ящика помятую пачку. – Это базовый продукт, – акцентирую авторитетно. – Он всегда в моей корзине.

– Ну-ну, – хохочет подруга. – Посмотрим, что ты запоешь об этом монстре в тридцать, когда целлюлит на заднице вылезет!

– Знаешь что? – огрызаюсь, упирая ладонь в бедро. – В тридцать это уже станет не моей проблемой. А тех, кто на нее захочет смотреть.

Реня прыскает, едва не роняя селедку.

– Осторожно, – поддерживаю ее я и тоже смеюсь.

Дурачество возвращает нас в старые времена, которые хоть и не всегда были легкими, но оставляли нас свободными и счастливыми.

Вот бы существовала возможность вернуться… Всего на год назад. В тот период, когда бабушка была здорова, а мои заботы не выходили за рамки обычных подростковых переживаний. Когда я могла не беспокоиться ни о проблемах с похотливым начальником, ни о вездесущем взгляде Люцифера, ни о том грузе, которым придавили воспоминания.

Повел же меня тогда черт! Нашептал, что работа у Фильфиневича – крутая возможность быстро улучшить свое финансовое положение… И я, дурочка, повелась!

Взяв все нужные продукты, захлопываю орущий холодильник и направляюсь к столу.

– Ну что ж, – снова надеваю маску шефа. Шутить в любом случае лучше, чем плакать. – Приступаем к созданию шедевра.

– Вот это ты замахнулась! – присвистывает Реня, выкладывая кусочки селедки на тарелку и попутно подъедая ее.

– А что? – отбиваю я, опуская на плиту сковородку. – Вот увидишь, наши бич-бутерброды еще войдут в историю, как пример высокой кухни в условиях кризиса.

– Да-да, – важно кивает подруга.

– Слушай, я, наверное, еще картошку по-деревенски в духовку поставлю, – прикидываю, пока набираю воду в кастрюльку, чтобы отварить яйца. – Как ты эту селедку без ничего ешь?.. Плохо не будет?

– Не, нормально, – заверяет Ривкерман. – Но картошку поставь! О-о, а у меня же еще шоколадка в сумке есть! И давай уже откроем вино! Что мы как это… Где штопор?

Минут сорок спустя на столе красуются те самые бутерброды, парующий картофель, полбутылки вина и жалкие остатки селедки. Шоколадку, как и первую часть просекко, мы уничтожили в процессе готовки, весело препираясь, чем лучше всего закусывать полусухое.

– Может, расскажешь о месяцах своего, как ты сама выразилась, скитания? – тихо интересуется Реня уже после трапезы, когда темы для разговоров иссякают. Голос мягкий, но слышится в нем настойчивое любопытство. – Ты бросила престижный ВУЗ, друзей, бабушку… – припоминает, задумчиво поглаживая ножку бокала. – Никто из нас не мог выйти с тобой на связь. Знаешь, как это было страшно? Тем более после того, как тебя чуть не убили.

Я медленно откладываю вилку, ощущая, как испаряется легкость вечера и возвращается вся тяжесть бытия. Отблески лампочек на бокале с вином вдруг начинают раздражать, но глаза попросту неуда деть.

Напрягаюсь всем телом, но молчу.

А Ривкерман продолжает:

– Я сейчас не упрекаю. Не пытаюсь вызвать у тебя вину. Просто хочу понять… Что случилось? Все из-за Фильфиневича? Неужели у тебя к нему настолько глубокие чувства? – спрашивает с веским недоверием. И так как я не отвечаю, слабо усмехаясь, воскрешает недавнее прошлое: – Я помню, как в самом начале вашего знакомства ты смеялась и говорила, что он исключительный придурок. Что таких даже не найти больше. Ты называла его королем! Королем придурков!

Эти слова цепляют меня за живое.

– Ну да, и что? Придурок и есть! – разрываю воздух выкриком, которого сама от себя не ожидала. – Но это не отменяет сводящего с ума притяжения! Ты понимаешь, о чем я? Ты понимаешь?! – выпаливаю, подключая к власти голоса еще и энергию рук, сотрясающих пространство в поисках истины. – Ты понимаешь?.. – в третий раз уже на выдохе, будто на краю истощения. Со всхлипом проваливаюсь в эти проклятые чувства. – Даже сейчас, когда у него ребенок на подходе… Я отчаянно борюсь с этим притяжением! Так отчая-я-яно… – разбиваясь в эмоциях, начинаю заикаться. – Уехала из-за него… Все бросила! Думала, расстояние поможет. Ну знаешь… С глаз долой, из сердца вон. Но это чувство… Эта адская сила… Никуда не уходит! Она сжигает меня. Сжигает дотла! – саму себя этим признанием оглушаю. – Я ездила по стране… Из города в город… Перебиваясь случайными заработками… Гуляя, изучая людей… – тараторю сбивчиво, перманентно задыхаясь. – Искала место, где смогу приткнуться, успокоиться и найти себя… Но такого нет… Ты понимаешь, Реня? Во всей стране такого нет! – тоном показываю, как саму шокировало это открытие. – Меня тянуло в Одессу, словно я к ней пуповиной привязана… – голос превращается в стремительный шелест. Глаза навыкате. – Да что там пуповина… Цепями! Но я держалась. Знаешь, Реня… Я держалась! – настаиваю яростно. – Если бы не Ясмин, сдохла бы где-то там, но не вернулась! Вот и вся правда… – закончив, сосредотачиваю расфокусированное внимание на потрескивающем фитиле свечки.

– У меня нет слов… – кое-как выдавливает Ривкерман. – Я не понимаю, за что его лю…

– Давай спать, – тарабаню я, резко выскакивая из-за стола.

И сразу несусь в спальню.

– А как же уборка? – кричит мне вслед Реня.

– Утром уберем. Ты только свечи погаси.

Пока она там возится, стелю свежее постельное белье и переодеваюсь в пижаму.

– Не думай, что я тут сама убираюсь, – доносится ворчливое из кухни. – Не на ту напала… Просто не хочу, чтобы продукты испортились. Мыть посуду я не буду!

– И не надо, – улыбаюсь себе под нос я.

Ложусь, когда в коридоре, наконец, раздаются шаги.

Рената появляется в спальне с двумя бокалами.

– Оставлять недопитое нельзя, – отвечает на мой вопросительный взгляд.

Я вздыхаю и откидываю одеяло, помогая ей благополучно забраться в постель. Следующие пару минут мы молча пялимся в потолок и потягиваем остатки просекко.

– Вот казалось бы… – сетую я. – В квартире холод собачий, а вино нагрелось.

– Хоть кому-то тепло.

– Не кому-то, а чему-то! – душню я. – И вообще… Вину не может быть тепло!

– Не занудствуй, – брякает Реня, убирая пустой бокал на тумбочку и принимаясь раздеваться. – Дашь мне что-то?

Я отставляю свою тару и швыряю в нее ранее приготовленной махровой пижамой.

– Лови, – толкаю постфактум.

Подруга фыркает.

– Хочешь, чтобы я упарилась?

– Пар костей не ломит, – философствую я. – Впрочем, здесь и он тебе не грозит.

– Эх… Ладно.

Как только Ривкерман одевается и падает на подушку, я выключаю свет.

– И все же я скажу, Лия, – говорит, когда ко мне уже подкрадывается сон. – Я горжусь тобой. Ты смелая и очень сильная. Сильнее, чем ты сама думаешь.

Эти слова заставляют мою грудь сначала сжаться, а затем расправиться, будто сердце качает воздух вместо крови. Закусывая губу, я медленно вдыхаю, стараясь удержать накатившие эмоции.

– Реня… – пытаюсь что-то сказать, но голос предательски дрожит.

– Спи, – перебивает меня Реня, поворачиваясь на другой бок. – Завтра опять делать этот мир лучше, – напоминает, зевая. – Кроме того, нам предстоит разработка сразу двух планов: а) как избавиться от Петра Алексеевича? и б) где найти агента?

Я улыбаюсь в темноту, чувствуя, как по щекам скатываются слезы.

– Спокойной ночи, – шепчу, зарываясь поглубже в подушку.

– Споки…

Однако ко мне сон, будто забыв напрочь дорогу, долго не приходит. И дело не в нарисовавшейся проблеме с начальством. После вина мне на него вообще плевать. Проблема в проникающем в мое затуманенное сознание Фильфиневиче. Я вспоминаю его взгляд – холодный и острый, как та шашка, которой он когда-то разносил не только врагов, но и меня – мою волю, мой разум, мою душу.

Почему он? Почему всегда он? Почему даже спустя столько времени он продолжает владеть мной?

Сегодня я умирала и возрождалась на сцене, проживая безумнейшие трансформации, буквально разрывая себя на куски. У Димы на глазах. А он вызвал меня на приват и в очередной раз растоптал.

– Ты всегда видишь только себя, чувствуешь исключительно себя и до чертовой бесконечности себя же жалеешь, – захлестал с ледяной жестокостью, как только я вошла. – Со своим ярым поиском любви принимаешь чужое внимание, жадно жрешь его, но никогда не насыщаешься. Ты и на сцене только поэтому. Внутри тебя бездонная дыра, Лия. И никто ее не может заполнить – ни дети, ни мужики, ни даже толпа мужиков, – чеканил каждое слово, с кровью впечатывая их мне в грудь. – Если говорить о жизни, которую ты сейчас показала, – продолжил с таким лютым безразличием, от которого в венах застыла кровь. – Ты помнишь, как я тебя увел из семьи, заставив бросить ребенка. Но ты ни хрена не помнишь, как выжрала из меня все, что только могла, и сбежала, оставив перед самым боем с разъебанной в хлам душой.

Я утыкаюсь в подушку, кусаю ее, но слезы… Те, которые удалось сдержать при нем, больше не знают границ. Прорываются обильными потоками, мигом делая мокрой постель.

Он прав?

Часть меня хочет отрицать, отбиваться, доказывать обратное. Но другая… Другая знает, что Дима всегда видел самую суть.

Но это не отменяет…

Не отменяет чего?

Моей боли? Моей любви? Или того, что я до сих пор его ненавижу?

Переворачиваюсь на спину и утыкаюсь взглядом в потолок. Перед глазами стоит его лицо – такое, каким я видела его со сцены. Сначала он смотрел на меня жадно, будто впитывал каждую деталь, каждое мое движение. А потом… Потом этот лед. Жуткий мертвый взгляд, будто я перестала быть для него кем-то важным. Нет, хуже – будто я стала ничем.

– Оставь в покое хотя бы тысяча девятьсот тридцать седьмой. У тебя нет права в чем-то меня обвинять. Выйдешь с этим на сцену – больше меня не увидишь.

– Прекрасно. Именно этого я и добиваюсь, – выдала я, с трудом, но заставив себя улыбнуться.

«Ты смелая и очень сильная…»

Нет, Реня ошибается.

Я ни черта не смелая. И даже не сильная.

Ведь я так и не смогла ни вырвать Диму из своего сердца, ни признать, что он мне нужен.

[1] Ну-ка сворачивай эту «Адскую кухню[1]» – отсылка к популярному кулинарному шоу.

8

Я должна действовать. Немедленно.

© Амелия Шмидт

Подспудно верила, что Реня своим присутствием спугнет тревожащие меня сновидения. Увы, но нет. Едва удается отключить сознание, из глубин подсознания взмывает целая эскадрилья демонов, призванных дьяволом, чтобы терзать мою и без того неспокойную душу.

Сделав шаг из темноты, я оказываюсь в спальне дома. Особняка Фильфиневичей.

И, судя по интерьеру, это не прошлое. А скорее, будущее.

В воздухе висит серая завесь забвения и чувствуется тяжелый запах сырости.

Но почему? Что здесь произошло?

По какой-то причине я опасаюсь совершать резкие движения, а потому оглядываю спальню крайне медленно.

В центре кровать с изысканным балдахином… Ничего необычного, но глаз цепляет разобранная и мятая, будто в спешке покинутая, испачканная темными пятнами и присыпанная землей постель.

Громко сглатывая, прижимаю ладонь к груди. Слегка постукиваю, словно это способно помочь мне разбить образовавшуюся там груду.

Кое-как возобновив дыхание, отвожу взгляд в сторону и натыкаюсь на стоящую в углу спальни детскую люльку. Я уверена, что никогда прежде ее не видела, но сейчас… Едва заметив, получаю резкий удар в сердце. Оно отзывается такой болью, что из моего рта помимо моей воли вырываются рыдания.

Зачем я рвусь туда? Я не знаю. Просто не могу остановиться.

Обойдя перевернутое кресло, едва не наступаю на части мелкого конструктора. Невольно застывая, вглядываюсь в разбросанные рядом другие игрушки – потертую машинку, растрепанную куклу, мишку с оторванной лапой… Снова мне приходится приложить усилия, чтобы восстановить дыхание. Но боль все равно покидает замкнутое пространство сердца и разливается горячими волнами по венам.

Лишь сейчас отмечаю, что одета более чем странно… Рубаха и красная юбка со времен казачества, не имеющие никакого отношения к эпохе Фильфиневичей. Ткань пахнет полем, огнем и ветром тех времен, которые давно прошли.

Но почему я в этом? Здесь??? Что за дичь происходит?!

Под подошвами моих сапог хрустят осколки зеркала и стекла, сминаются исписанные листы, шелестят жухлые листья. Я переступаю через весь этот мусор, словно преодолеваю барьеры собственного сознания. Но кажется, каждая мелочь этого места – будь то игрушка, осколок, клочок бумаги – впивается в душу, намеренно удерживая меня на месте. Здесь, на изломе прошлого и будущего, которые по неясным мне причинам слились в единое, пугающее целое.

Взгляд натыкается на что-то яркое – маленький цветок, словно проросший из щели в деревянном полу.

Бутон фиалки.

Что еще за гребаный символизм? К чему?

Бессмысленные вопросы врезаются мне в мозг, но ответов я так и не нахожу. Даже когда оказываюсь рядом с люлькой. Рука тянется к выглядывающей из-под одеяльца поржавевшей погремушке, но примерно на половине пути я все же ее отдергиваю. Сгребая пальцы в кулак, скрепя сердце, отворачиваюсь и выбегаю из спальни.

Пролетаю длинный коридор, спускаюсь на первый этаж, а там… У разожженного камина раскачивается в кресле бабушка.

Где Катерина Ивановна? Где Саламандра? Хоть кто-то!

Ясмин курит трубку!

– Ба, ну ты что! Все здесь провоняешь! Знаешь, какая дорогая мебель?! А шторы, а стены… – начинаю я резво, не сразу осознавая абсурдность ситуации.

Слова стынут в горле.

Все ведь и без того пропитано тленом.

– Ты не слышишь меня, Амелия, – бормочет с горечью Ясмин. – Не могу я до тебя достучаться. Свои собственные заговоры пробить не в состоянии.

– О чем ты? – недоумеваю я, подбираясь ближе.

Бабушка вынимает изо рта трубку и смеряет меня печальным взглядом.

– Продолжишь держаться за прошлые обиды, разрушишь себя, – припечатывает мрачно, вызывая у меня дикую дрожь. А потом и вовсе… Озвучивает то, что я боюсь признавать: – Ты всегда разрушаешь. Себя, а потом всех, кто тебе дорог.

– Нет… Не говори так… – отрицаю, пытаясь укрыться от нового прихода боли. – Ты же говорила, что это он… Люцифер! Он виноват! Он доводит!

– Все эти испытания даются вам не просто так, – высекает Ясмин, в прямом смысле отказываясь от своих слов. – Снова и снова вы ищете друг друга в боли, крови, ревности. Потому что такова ваша природа. Твоя задача – выстоять. Использовать весь потенциал своей личности! Ты должна! Должна!

Голос бабушки все еще сокрушает воздух, тогда как я уже переношусь в другое место.

Мой любимый сад находится в столь же страшном заброшенном состоянии, как и особняк: половина растений усохла, другая – без меры разрослась, образовав непроходимые джунгли. Но тут хотя бы можно дышать. Тонкий, едва уловимый запах цветов пробивается сквозь затхлую влажность, дразня память и углубляя чувство утраты.

Шум. Возня. Приглушенные голоса.

Я инстинктивно готовлюсь к бою. Но вместо врага из-за густой зелени выходит… Она.

Моя маленькая девочка.

Секунда, и я забываю, как дышать. Мир вспыхивает и стремительно сужается до ее глаз, до падающих на маленький лобик мелких завитков волос, до аккуратно вздернутого носика, до улыбающихся губок.

– Мама, – зовет Авелия радостно.

И это восхитительное обращение, этот сладкий голосок, эти чудесные духовные вибрации – все, что я считала потерянным – резонирует во мне, словно удар. Удар, после которого впервые за долгое время внутри меня появляется нечто большее, чем жажда мести. Это счастье. Настоящее, но очень хрупкое и такое пугающее счастье.

– Ави… Боже мой… Ави…

И вдруг я вижу, как она оборачивается и машет ручкой, чтобы вызвать из зарослей кого-то менее смелого.

– Не бойся. Мама хорошая.

Едва вторая девочка показывается из-за зелени, Авелия тут же берет ее за руку и тянет вперед.

– Все хорошо, – заверяет она настойчиво, но нежно.

И вот они полностью из тени выходят. Шаг – и в этом серьезном и скромном ребенке я узнаю малышку, которую когда-то предала, чтобы бежать с Димой от ее отца.

Это такой удар… Сильнее, чем было с Авелией. Небо свергает на меня лавину – вины, боли, страха, растерзанной любви.

– Оленька… – хриплю я, потому как удержать в себе невозможно.

Девочка откликается всей душой, признавая себя и меня. По глазам вижу. В них все еще плещется грусть ребенка, пережившего самое ужасное предательство в мире – предательство матери.

Я должна броситься к ним навстречу, но ноги будто приросли к земле. Вот и получается, что девочки подходят сами. Так просто, как будто все плохое враз исчезает. Они протягивают ко мне ручки. Смотрят так, будто я до сих пор самый важный человек в этой Вселенной. И я… Я падаю. На колени, в эту чертову траву. Слезы обрушиваются, не спрашивая разрешения.

– Оленька… Ави…

Я заключаю дочерей в свои объятия, прижимая с таким отчаянием, которое никак иначе попросту не выразить.

Мир застывает, размывая окружающую нас атмосферу. Нет больше упадка, забвения, умирающей усадьбы. Только мои девочки, их теплые тельца, крохотные ручки и родной запах.

– Мама… Мы тебя так ждали, – частит Оленька с едва сдерживаемой дрожью.

– Да, – подтверждает Авелия.

Обе так крепко в меня вжимаются, словно пытаются стать частью меня, вернувшись туда, где им обеим было уютно и безопасно.

– Я с вами… Всегда с вами… – шепчу я в ответ. Губы трясутся, язык заплетается, обильные слезы мочат волосы девочек, но мне все же удается это сказать. – Душой с вами.

Целую их лобики, ручки, маленькие носики, шелковистые щечки, а внутри разрастается замешанная на огромном чувстве вины мучительная нежность.

Хочу обещать дочерям все – защиту, любовь, весь мир. Но я ведь понимаю, что это невозможно.

Оленька кладет ладошку мне на щеку, поднимает мой взгляд к своим огромным, слишком взрослым для ее возраста глазам.

А Авелия говорит:

– Ты не должна бежать, мама. Если ты снова оттолкнешь папу, нас не станет совсем. И мы уже никогда не сможем вернуться.

Эти слова обрушиваются на меня, словно лезвие гильотины. И так как я уже на коленях, попадают в цель. С пронзившей все тело болью я проваливаюсь во мрак. Прохожу сквозь огонь, острые шипы хаоса, ледяную воду и…

…с криком просыпаюсь в собственной комнате.

Реня подскакивает следом за мной. Обхватывая меня руками, пытается успокоить. Но я ору, словно безумная. Ору и рыдаю, буквально вырывая волосы из головы.

– Господи, Лия… Это просто сон! – кричит в панике Ривкерман.

Нет, это не просто сон. Это предупреждение. Оно бьет прямо в сердце, заставляя меня понять, что на этот раз я не могу его игнорировать. Я должна действовать. Немедленно. Именно это осознание останавливает мой рев, и слезы сменяются рваными всхлипами.

– Все в порядке… Я успокоилась… – говорю я, все еще задыхаясь от собственных слов.

– Слава Богу, – шепчет Реня, не прекращая меня утешающе поглаживать.

Примерно через полчаса мне удается прийти в себя настолько, чтобы принять душ, надеть чистые вещи и расчесаться.

Пока Ривкерман занимает следом за мной ванную, иду на кухню, ставлю чайник, достаю из холодильника масло и… выношу Фильфиневича из черного списка и отправляю ему сообщение.

Твоя Богиня: Если уверен, что за 1937 год тебя нельзя винить, станцуй сегодня со мной.