Текст книги "Тебя одну (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)
21
Все это настолько раздвигает границы реальности,
что теряется связь с самим временем,
с адекватным ощущением себя.
© Амелия Шмидт
Утром, на границе сна и бодрствования, я вдруг улавливаю шершавое потрескивание кинопленки – тот самый ретро-эффект, с которого начинались все мои танцы в клубе.
Что еще за ерунда?
Если мозг решил показать мне точку, с которой моя жизнь пошла наперекосяк, то он, блин, явно запутался в событиях.
Не то чтобы я собиралась чинить препятствия, вздумай он стереть все, что предшествовало этим танцам… Да я бы даже умничать не стала!
Но ничего ведь не стерлось. У памяти нет срока давности.
Навязчивые звуки исчезают, как только я, собравшись с духом, разжимаю подрагивающие от напряжения веки и расплываюсь невидящим взглядом по окружающему меня пространству.
Где я?
Все чужое. Даже запах – тягучий, мускусный, солоноватый и пряный… Интимный.
Сердце, первым учуяв неладное, безотчетно усиливает свою работу. Пока я, вытаращив глаза, пытаюсь зацепиться за предмет, который поможет определить местоположение, оно уже так рьяно молотит в ребра, что попросту нивелирует все остальные процессы.
Паника не способствует концентрации. И все же мне удается сфокусировать взгляд на круге на стене.
Деревянный, массивный, с грубым металлическим центром и выжженными по всему периметру руническими символами – сосредоточенно фиксирую я.
«Щит викинга…» – зреет в истрепанной голове.
Грудь предусмотрительно сжимается. Когда я говорю «предусмотрительно», я хвалю свою внутреннюю Вангу, потому что в следующую секунду чувствительную плоть пронзает молния.
Выдохнуть бы… Это еще не смертная коса.
Но…
Пробудившийся мозг так стремительно восполняет пробелы, что на середине процесса меня уже начинает потряхивать. А когда обратная перемотка достигает крайних событий, заставляя погрузиться не только в действия, но и в ощущения, тело будто повторной детонации подвергается.
Дыхание Люцифера на моей коже… Вдавленные в плоть пальцы… Его поцелуи… Поцелуи, поцелуи, поцелуи… Прикосновения… Жесткие, до одури голодные ласки… Ощущение адовой переполненности… Штурмовые удары… Бешеное сердцебиение… Сумасшедшие зигзаги застрявшего в ставшей такой маленькой физической оболочке удовольствия… Поцелуи, поцелуи, поцелуи… Одержимая близость… Сакральные толчки… Сокрушительное блаженство…
Чувствую себя вытраханной в хлам, но пронесшиеся по груди всполохи собирают внизу живота новую бурю.
«Так, стоп!» – резко останавливаю 5D-демонстрацию.
Внутри тут же вспыхивает злость.
На кого, дурочка? На него? На себя? Или, может, на проклятый матрас, который записался в соучастники и должен быть судим по статье «превышение полномочий»?
Господи…
Осторожно перекатившись на спину, убеждаюсь в том, что в принципе уже понимала: Фильфиневича нет в постели.
Не то чтобы мне становится значительно легче… Хотя, конечно, легче.
Выделяю себе минутку на терзания.
«Вот это ты работяга, Шмидт!» – стебет один из внутренних голосов, пока я убиваюсь. – «Вступила в свои обязанности, так вступила!»
«Это все он! Что я могла сделать?!» – открещиваюсь сердито.
Но гребаная язва не затыкается.
«Ага, конечно. Ты-то прям жертва. Крепостные ворота. Приняла таран на себя. А потом и весь остальной огонь. Ай, молодца! Героиня эпохи!»
– Доброе утро, – присоединяется к дебатам глухой и шершавый мужской голос.
Взвизгнув от неожиданности, подхватываюсь в сидячее положение.
О своей дурацкой наготе вспоминаю, когда транслирующий тотальную скуку взгляд Фильфиневича съезжает значительно ниже моих глаз. Мгновенно реагируя, спешно натягиваю на грудь простынь.
И все равно опаздываю. Взгляд Люцифера за секунду становится диким. Кажется, он сам из-за этого злится – раздраженно поджав нижнюю губу, в нетерпимости прикрывает глаза и, качая головой, взбешенно, но беззвучно выплевывает в пространство четко читаемый мат.
«Пиздец…» – зачем-то повторяю я мысленно.
И застываю в оцепенении, когда Дима срывает с бедер полотенце. Ошарашенно таращусь на тот самый таран.
Боже мой… Каждый раз как в первый…
Я крещусь, что ли???
Таран увесисто, и я бы добавила – забористо покачивается, пока Фильфиневич направляется ко мне.
Это еще для чего?
Он выглядит как хищник, заставший на своей территории глупо забредшую туда добычу. Движения уверенные и плавные. Взгляд строго по курсу. Траектория – напролом. Все мои попытки отгородиться от агрессивного гипноза, встать с кровати и уйти, тонут в бескомпромиссном доминировании альфа-самца.
– Ляг на живот.
Голос звучит ровно, практически обезличенно, напоминая о том, что мы просто… Просто… Кто? Деловые партнеры?
Я медлю.
Разлившееся по телу волнение сковывает так крепко, будто сработало заклинание паралича. Но взгляд Люцифера – настойчивый, без тени поблажки – накаляет задеревеневшие нервы до критического уровня, вынуждая двигаться.
Подавшись вбок, заторможенно переворачиваюсь. Опускаюсь на живот, утыкаюсь лицом в матрас-соучастник и сминаю пальцами простынь.
Каждая последующая секунда отражает часть древнего, как сама жизнь, ритуала. Ритуала любви. В нашем исполнении это, конечно, настоящее богохульство. Здоровых ведь чувств нет.
Но что поделать? Как-то иначе мы просто не можем.
Руки Димы слишком тяжелые, чересчур горячие, чрезвычайно наглые. Огладив от плеч до бедер, они поднимаются обратно, чтобы сжать талию и рывком поставить в нужную позу.
На четвереньки.
Самоопределение колеблется от чувственного смущения до откровенного конфуза. Учитывая простынь, странную конструкцию из себя представляю. Что-то между палаткой и скачущим по сцене третьесортного спектакля театральным конем в дешевых накидках и с огромной головой.
Голова у меня, кстати, по всем ощущениям и правда огромная. А еще мохнатая.
После такой-то ночи…
Трындец.
Ход Люцифера-иллюзиониста, и простынь резко улетает в небытие.
Обнаженное тело оторопело застывает в ярких лучах утреннего света.
Господи… Как я выгляжу?
Ой, нет! Сорри! Сорри! Сорри! Я не у тебя спрашиваю!
Пришли каких-нибудь херувимов.
«Ну точно жертва. Агнец на заклании», – язвит моя внутренняя сука.
Но даже она теряет дар речи, когда в выпяченную напоказ сердцевину ударяется горячее дыхание богатыря.
То есть варвара… Демона!
Да какая, к черту, разница?!
Я не мылась после прошлого акта. Зачем он… нюхает меня?!
– Дима… – с хрипом дергаюсь вперед, чтобы ускользнуть.
Руки тут же теряют силу. Если бы не железная хватка на моей заднице, рухнула бы лицом вниз. Держит, извращуга, не позволяя сдвинуться.
– Дима… – начинаю злиться.
Только поэтому задыхаюсь.
Новый эпизод замешательства разгорается, пожирая мозг, как магнитная вспышка на солнце, когда он, накрыв мою спину своим телом, усиливает не только природную гравитацию, но и ощущение, будто я нахожусь на дне океана, где давление вполне способно раздавить на молекулы.
Боже мой…
Его руки скользят по моей спине, выстраивая какой-то непонятный, страшно распаляющий плоть маршрут.
Дайте воздуха… Прошу…
Легкие схлопываются, как лепестки ядовитого цветка, и, как я не стараюсь, отказываются раскрываться. В животе и вовсе бабочки-террористы, выдвигая абсолютно нелепые требования, поднимают гребаную революцию.
– Расслабься, чтобы не было больно, – шепчет Дима, касаясь губами моего уха.
Только я хочу порадоваться, что в этой позе не придется с ним целоваться, понимаю: он уже проникает глубже, чем я могу себе позволить.
Дурманящий жар заполняет каждый миллиметр моего тела.
И я… выгибаюсь. Это получается инстинктивно.
Густой выдох и следующая за ним тишина лучше любых слов оповещают, что пришло время для решительных действий.
Честно? У меня все болит после ночи. Но стоит члену Люцифера толкнуться между припухших складок изнывающей плоти, стенки влагалища, игнорируя сей факт, начинают с головокружительным трепетом растягиваться. По мере продвижения тарана, внутри меня происходят ошеломительные выбросы удовольствия, которые заставляют меня неистово дрожать.
– Расслабься, – сипит Дима на повторе.
Я не могу этого сделать, хоть и понимаю, что так было бы легче для нас обоих. Сотрясаясь, сжимаю его так сильно, что аж бедра судорогами сводит.
Ночью Дима распахал меня настолько, что, казалось бы, восприятие должно было притупиться. Но вместо этого я еще явственнее ощущаю себя заложенным в воск сканером: головка, ствол, выпирающие вены, вздутый семенной канал – все это отчетливо чувствую. И под этот рельеф, как под заданный шаблон, подстраиваюсь.
– Не сопротивляйся, – хрипит Люцифер, пробегаясь губами по моей шее.
Увязнув в его горячем, шумном и прерывистом дыхании, не сразу понимаю, на каком языке он говорит и чего хочет.
«О чем он вообще?» – недоумеваю, когда удается разобрать слова.
Я не сопротивлялась ни секунды. По крайней мере, сознательно.
А потом… Моей шеи касаются его зубы. Легко, почти ласково, но по моему телу разлетаются крошечные вспышки.
Господи…
Это никакие не мурашки. Это чертовы светлячки. И они бьют крыльями под моей кожей.
Достигнув дна, Дима замирает, чтобы надсадно перевести дыхание и переместить ладони на мои бедра. Этих действий достаточно, чтобы распирающее мое тело напряжение достигло пика.
Я ведь знаю, что сейчас начнется. Предвкушение катит вдоль моего позвоночника огненный шар.
Боже мой…
Выпустив безмерно натянутый, дребезжащий, словно выброс вулканического гейзера, стон, Фильфиневич с такой силой сжимает мои бедра, что в местах захвата возникает болезненное жжение.
Так он предупреждает: сейчас будет разнос.
Я готовлюсь. Готовлюсь отчаянно. Всем своим существом.
Но когда основная часть полового акта активизируется, внутри меня стартует такая контрабанда особо крупных партий грешного наслаждения, что я, вцепляясь в несчастный матрас зубами и когтями, так и так расхожусь вздохами, всхлипами и стонами.
Эти грубые, мощные и полные безумной страсти толчки в два счета меняют всю мою суть.
Я забываю о том, что я homo sapiens. Забываю о ненависти, презрении и прочих разногласиях. Забываю, что прямо под нами зияет пропасть.
Я в принципе думать не могу. Не могу говорить.
Наэлектризованный клубок пульсирующего удовольствия – вот, во что я превращаюсь. Все так масштабно из-за того, что я чувствую Диму не только в своей вагине, но и в каждом гребаном нерве своего организма. Успешной осаде поддается даже мой мозг. И Дима меня, я уверена, ощущает точно так же – всем своим существом. До последнего атома.
Я должна избегать подобного, как смерти. Найти внутри себя убежище. Стать отстраненной.
Должна.
Но вместо этого с яростным кайфом распахиваюсь навстречу этой бомбежке.
Плоть размокает, набрякает, катастрофически течет. Превращается буквально в месиво. Но, черт возьми, какое же чувствительное это месиво! Эрогенных точек – по миллиарду на каждый миллиметр.
– Д-и-м-а… – в стонах по буквам его имя раскатываю.
А он хватает мои трясущиеся руки и, притянув их к бесстыдно дергающейся в его звериных лапах попке, требует, чтобы я раскрыла себя еще шире.
– Держи максимально натянуто. Не отпускай, – напутствует, пока я, лихорадочно дергая стопами, подвываю в залитый моими же слюнями матрас.
И вот она – кульминация. Пресытившись невыносимо яркими и запредельно острыми ощущениями, мое порочное тело захлебывается. Доводя меня до сладкого ужаса, под влиянием этих конвульсий раздувается до невообразимых размеров. И, наконец, разрывается ослепительными фейерверками.
Мать вашу…
Это не просто оргазм. Это оглушительный взрыв, что сметает реальность, оставляя лишь первобытный экстаз.
Не имея возможности слышать хоть что-нибудь, только по тому, как пальцы Фильфиневича со свирепой силой вдавливаются мне в бедра, понимаю, что он тоже кончает.
О, Боже!
Когда начинаются разряды, в попытках соскочить с надрывными стонами бьюсь в припадке.
Он не отпускает. Продолжает насаживать на свой кол. Заставляет чувствовать.
Боже… Боже… Боже…
Сокращающийся брандспойт множит мой оргазм, размозжая попутно нервы, разрушая структуры и поджигая ядра клеток.
Я дергаюсь и дергаюсь… Бесконечно!
И Дима, Дима… Дима… Свалив на меня весь вес, содрогается так люто, что кажется, словно он утратил контроль над своим физическим телом. Каждая конвульсия усиливает мою агонию, запуская новую череду разрывных вспышек.
Все это настолько раздвигает границы реальности, что теряется связь с самим временем, с адекватным ощущением себя. Мир превращается в жесткую рубку света, звуков и нескончаемого трепета.
Я кричу – от удовольствия, боли, беспомощности перед этим ураганом.
Последняя мириада пульсаций, и все замирает. В тишине спальни остается лишь наше с Люцифером дыхание – громкое, сорванное, напрочь сбитое.
И именно в этот момент моя психика достигает той точки накала, когда терпеть что-то или кого-то больше нет возможности.
– Слезь с меня, – выцеживаю с такими резкими нотками, что сама себе удивляюсь. – Немедленно!
Хвала Богу, Фильфиневич не спорит. Молча сползает и, слегка пошатываясь, идет в сторону ванной.
– Моя очередь, – выкрикиваю, резво его обгоняя.
– Мне тоже надо, – вцепившись в дверное полотно, не позволяет, гад, закрыться. – Давай вместе, – нагло решает вопрос.
Но во взгляде что-то не то… Надежда? Не может быть!
– Рр-р-р, – с абсолютно ненормальным рычанием бью его по лапам. – У меня передозировка тебя, Фильфиневич! Нафиг с пляжа!
С грохотом притягиваю дверь и незамедлительно проворачиваю замок.
– Это мой пляж, если че! – орет мудак с той стороны и несколько раз трескает по полотну ладонями. – Сука.
– Продолжай напоминать мне об этом!
– И что будет?!
– Увидишь!
– Ага. Давай.
– Не спеши так... Это будет последнее, что ты увидишь!
Он еще чем-то гремит, но я встаю под распылитель и выжимаю полный напор. Температура воды еще не совсем комфортная, но я смело шагаю под ливень. Только бы смыть остатки проклятой лихорадки и дать телу хоть немного расслабиться.
Мысли не утихают. Но и сутью своей особо не донимают. Такой хаос в связи со всеми ощущениями творится, что вычленить что-то нереально.
Радуюсь состоянию шока как никогда сильно, потому что ресурса на то, чтобы проанализировать свое и Фильфиневича поведение, нет.
После душа задерживаюсь в ванной, чтобы полностью себя в порядок привести. В спальне – а точнее, в выходящей из нее гардеробной – только одеваюсь.
И вдруг… телефонный звонок.
Сердце заходится в панике, когда вижу, что вызов из больницы.
– Алло, – толкаю задушенно.
– Амелия Шмидт?
– Да, это я.
– Ваша бабушка пришла в себя.
Мир застывает. А после всей своей тяжестью на меня обрушивается.
– О, Боже… – все, что я вытягиваю, прежде чем зажимаю себе рот ладонью.
Таким образом сдерживаю рыдания. Но слезы ведь не остановишь. Скатываются.
За пару секунд беру себя в руки, конечно. Однако в разговоре все равно теряюсь. После завершения звонка все, что помню: в воскресенье часы посещений только до обеда.
– Что с тобой? – сначала слышу Фильфиневича, и только потом вижу.
Черт знает, сколько он в спальне находится…
– Ясмин пришла в себя, – сообщаю сдержанно.
Но, если честно, изнутри буквально разрывает, так хочу с ним поделиться. На волне этого желания несколько раз едва не подпрыгиваю.
А вообще… Зреет трешовый порыв – налететь на Диму с разбега.
Обнять.
Боже…
Ну, мне просто больше некого, разве нет?
Он почти улыбается, но при этом зачем-то морщится, словно запрещая себе проявить эмоции.
Надо же… Как и я.
Может, между нами не так много различий?
– Если я скажу, что мой член творит чудеса, сильно верещать будешь?
– Нет. Просто убью тебя, – давлю я, поражаясь тому, как слабо это звучит.
Вся злость куда-то разбрелась. Я так счастлива, что, глядя Фильфиневичу в глаза, не могу откопать ни грамма жести.
– Ладно. Тогда молчу, – протягивает, внимательно наблюдая за моими реакциями, словно прощупывая дальше границы. – Поехали, – добавляет совсем неожиданно.
Моргаю, не сразу соображая, о чем он.
– Куда?
– К Ясмин, – в его голосе больше уверенности, чем я ожидала.
– Ты что, всерьез?
– А ты думаешь, я тебя отпущу одну?
– Ах да… Забыла, – выдыхаю я с унынием, которое тоже нащупать не могу.
Да что со мной?!
– Поехали, – повторяет Дима.
А я, улавливая в его тоне нечто слишком странное, быстро увожу взгляд в сторону. Вроде как все оправданно – за сумкой бреду. Но в висках вдруг ошкуривается пугающая мысль: что-то изменилось.
– Лия? – зовет Люцифер. И я понимаю, что застыла посреди гардеробной. – Ты идешь?
– Да!
Схватив сумку, со смешанными чувствами семеню к выходу. Сталкиваться с Димой взглядами не очень хочется. А уж ехать с ним в одной машине – и подавно. Но выбора у меня нет.
А еще…
Нет сил на сопротивление.
Едва оказываюсь снова рядом с Фильфиневичем, по телу проносится волна электричества.
Что это?
Волнение? Страх? Нечто похуже?
Понятия не имею.
Знаю лишь то, что не могу смотреть дьяволу в глаза. И его взгляд выдерживать тоже необычайно трудно оказывается. Воздух то и дело заканчивается. Вместо него из легких рвется какая-то паль.
Что за дурь еще…
Сводит с ума.
22
Все возвращается на свои места. Все, но не я.
© Амелия Шмидт
Опасения, что дорога в больницу станет очередным испытанием не только для моей расшатанной нервной системы, но и для ставшего болезненно чувствительным тела, оправдываются.
Все именно так, как я и предполагала. И даже хуже. Невыносимо.
Да уж, опасения – это вам не мечты. Они, черт возьми, всегда сбываются. Такой вот суровый закон мира. Но, если выбраться из роли жертвы, можно постигнуть логику: опасения имеют под собой реальную почву. На пустом месте не возникают.
Интуиция – сила. Мечты – пустая блажь.
На панели значится двадцать градусов, а мне кажется, словно меня на вертеле жарят. То, что скинула куртку, никак не спасает. Правда такова, что рядом с Фильфиневичем мое тело не способно удерживать комфортную температуру. Вокруг нас будто дымовая завеса пережженных чувств стоит. Открой хоть все окна настежь, эту проклятую химию не выветрить.
Но до критических отметок атмосфера накаляется, когда расщепляется то странное и, несомненно, мистическое ощущение нереальности происходящего, которое я поймала во время последней близости.
– Боже…
Глухой выдох, и пелена спадает полностью.
Все возвращается на свои места. Все, но не я.
Я с Люцифером. Я в самом деле снова с ним.
Не номинально.
На клеточном уровне. На базе атомов. И еще дальше… На глубине духа.
А он, реагируя на мой выдох, еще имеет наглость спросить:
– Что не так?
– Да все! – выпаливаю я, со старта повышая голос. Жаль, эмоции его и ломают, превращая в сиплую пародию на крик. – Все не так! Абсолютно все! Я… Ты… Мы… – чтобы тормознуть рвущееся из нутра еще более позорное продолжение, аж губы кусаю.
Фильфиневич же, словно нарочно, не спешит заполнять паузу.
– Я твои ребусы разгадывать не подписывался, – толкает не слишком заинтересованно, уделяя, как и прежде, основное внимание дороге. Оценивая ситуацию, перестраивается в левый ряд и увеличивает скорость. Лишь после этого, мазнув по мне острым взглядом, требует: – Давай как-то больше букв.
– Знаешь… Твое отношение… – дроблю я напряженно. – Если бы я была пилой, завелась бы с пол-оборота.
– Повезло, что ты не пила, – хамовато резюмирует Дима. Без тени улыбки. И ладно бы, закончил на этом. Но нет же, добавляет: – И так же виртуозно заводишься в другом смысле.
Ввиду того, что он владеет не только моим телом, но и темной стороной души, реакция на эти слова ожидаемая: искрящееся тепло затапливает низ моего живота, поднимается волной вверх и, добравшись до лица, летит снова вниз, чтобы выбросить из-под кожи колючие, как крохотные шипы, мурашки.
– Это низко, – шепчу сердито и отрывисто, вцепляясь ладонями в сиденье. В груди нарастает какая-то дикая тяжесть – горячая, плотная, пронзительная. Она вытесняет из моих легких воздух и переполняет их той самой дурью, которая вызывает у меня галлюцинации. Сердце тем временем несется так остервенело, будто загнанный в гонку на выживание зверь. – В мире нет ничего хуже твоих пошлых намеков.
Люцифер бросает в мою сторону не взгляд… Электромагнитный импульс. И я начинаю потрескивать, как пресловутая тарелка с золотой каймой в микроволновке.
– Ты прекрасно знаешь, что есть.
– Х-хо-рошо, – соглашаюсь затянуто, отчаянно пытаясь вернуть себе контроль. И исправляюсь: – Нет ничего отвратительнее.
Дима, поджав губы, отворачивается.
– Так что там с Богом? Какой инсайт поймала? – задвигает он сухо.
В голосе по-прежнему ни грамма вовлеченности. Напротив, тон становится еще более отстраненным. Вопросы заданы, лишь бы меня ковырнуть.
С жаром моргаю. С жаром, потому что глаза вдруг наливаются влагой.
Когда я стала такой уязвимой?
Черт возьми…
– Куда мы едем с пустыми руками? Нужно что-нибудь купить для Ясмин, – выдавить это нейтрально стоит огромных усилий.
Фильфиневич задерживает на мне взгляд. В глубине кипучих зрачков мелькает что-то похожее на досаду.
– Что именно? – уточняет, меняя полосу движения. – Цветы?
Представив реакцию бабули, не могу сдержать усмешку.
– О, нет. Лучше что-то полезное. Фрукты, может. Или… – осекаюсь, видя, как приподнимаются уголки его губ.
Дыхание перехватывает.
В этом нет ничего удивительного. Я отвыкла от его улыбки. А он, судя по тому, как отозвался, отвык от моей.
Секунды три похожи на вспышку в вечности. А потом – бах, и все возвращается на круги своя. В салоне снова два настороженно ощетинившихся хищника сидят.
– Заедем в гипермаркет, – информирует Люцифер коротко.
– Спасибо, – благодарю механически.
И наступает тишина.
В этой тишине мне до тошноты стыдно. В этой тишине мне до дрожи страшно. В этой тишине я тону.
Вернувшийся к своим полномочиям мозг принимается за беспощадный анализ происходящего. Выхватывая из памяти каждый неловкий миг, каждую несвоевременную эмоцию, каждое неподобающее действие, как бездушный прокурор, он составляет многотомное дело, по материалам которого мне ни за что не светит оправдательный приговор.
Я ненавижу себя за эту ночь. За то, что в какой-то момент позволила себе забыть обо всем: о ревности, обиде, злости. За то, что продалась этому сладкому, обманчивому ощущению – быть для Димы красивой и желанной. За то, что как дура позволила себе забыться настолько, чтобы чувствовать себя с ним исключительно значимой.
Я не только не пила, но и не воин. Однако ценность в глазах Димы – моя ахиллесова пята. Стоит ему только показать, будто сходит из-за меня с ума, и я превращаюсь в воск. Мягкий, теплый и податливый воск, готовый принять любую форму.
Боже, как же теперь гадко…
Последствия этой слабости стучат по вискам, опаляют ребра, ломают мышцы, накаляют кожу.
Напоминаю себе, что наши отношения – не больше, чем фикция.
Договор. Работа. Благотворительность. Спасение.
Что угодно!
Только не то, что тайно вынашивает мое сердце, саботируя здоровое функционирование всего организма.
Вот где инагент! Вот кого посадить надо! А лучше сразу казнить!
Почему?! Ну почему я так реагирую на Фильфиневича? Почему до сих пор подчинена этому притяжению? Почему чувства, которые должны были давно исчезнуть, продолжают разъедать изнутри?
Костерю себя, но украдкой все равно поглядываю на Люцифера.
Он, в отличие от меня, сохраняет полное спокойствие. Ведет себя так, будто ничего не изменилось. Но изменилось ведь! У меня от этих перемен уже дрожит в груди.
Ужасающе знакомые ощущения.
Я это уже проживала. Дальше будет хуже, знаю.
Мне хочется себя избить. До потери памяти, минимум. Вырубить всю эту менталочку, вынудив стать просто телом. Хладнокровной машиной для действий.
– На месте, – приглушенно акцентирует Дима, потому что я за своими мыслями не замечаю, что уже на паркинге у гипермаркета стоим.
Киваю, чтобы как-то разрушить окутавший разум транс, и тянусь к ремню безопасности. Металлический щелчок звучит отрезвляюще.
И все же… Внутри торгового зала чувствую себя еще более странно.
Релаксирующая музыка, семьи пачками, капризы и смех их детей, обрывки бытовых обсуждений и милование парочек помоложе… В эту картину мира никак не вписываемся мы с Фильфиневичем.
Контраст настолько разительный, что мы просто теряемся.
– Фрукты? – спрашивает Дима, толкая тележку мимо витрин с мороженым.
Обычно по нему фиг что поймешь. Но тут чувствую: он тоже сконфужен.
– Угу, – выдаю, скрещивая руки на груди.
С красными лицами, будто делаем что-то реально постыдное, переглядываемся.
– А какие именно? – уточняет после непродолжительной паузы.
– Не знаю… Яблоки, груши, апельсины… – выдыхаю я раздраженно.
Хочется, чтобы он отстал. Чтобы отошел подальше. Чтобы никто не понял, что мы вдвоем.
И вместе с тем… Рвусь встать так близко, чтобы галдящие у стойки с шоколадками девчонки потеряли всякую надежду и перестали стрелять в него своими красивыми глазками.
Пользуясь тем, что Дима, направляясь к секции с фруктами, все-таки вырывается вперед, показываю одной из малолеток грозный кулак.
И, блин, как назло, он оборачивается.
– Что это было? – вопросительно изгибает бровь.
– Районные разборки. Тебе не понять, – отмахиваюсь, багровея от смеси стыда и злости.
Ухватившись за край тележки, предусмотрительно смотрю в сторону девчонок.
Те, перешептываясь, сливаются в глубины отдела.
– Давай уже как-то прекращай, – толкает Дима напутственно, сосредоточенно перебирая между тем яблоки. Миссия вселенской важности! Лезу в соседний ящик, лишь бы занять собственные руки. – А то с такими успехами мы и на прогулке с детьми будем гопников гонять, – добавляет с каким-то напряжением.
Не то чтобы я собираюсь на это реагировать хоть как-то… Но одно из яблок отправляется ему в лоб.
Жаль, он ловит его на лету.
– Ты что, блядь… Совсем?! – голос глухой, но взыгравшие в нем эмоции одной лишь задушенной громкостью не скрыть. – Я тебя спрашиваю.
Состроив максимально невинное лицо, пожимаю плечами.
– А что не так? Хорошее яблоко! Бросила, чтобы ты положил в пакет.
Для наглядности выбираю еще один плод и с улыбкой передаю. На этот раз исключительно осторожно.
Дима принимает.
А потом, огибая тележку, подходит вплотную и наклоняется к моему лицу.
– Слушай сюда, Богиня. На людях мы не воюем, – произносит шепотом, но с осязаемой угрозой. – В следующий раз, когда ты об этом забудешь, я уволоку тебя на глазах у всех, обозначив перед этим, что собираюсь с тобой делать.
Это должно меня просто выбесить. Но помимо злости, внутри что-то плавится.
Гребаная химия.
– Держи дистанцию, Фильфиневич, – высекаю, стараясь казаться разъяренной сучкой. – Меня наизнанку выворачивает от публичного проявления чувств.
– Чувств? Тогда я, пожалуй, тебя поцелую, – парирует, ухмыляясь.
– Если ты бессмертный, то, конечно… Пожалуйста… – откровенно задыхаюсь я.
– Мне не нужно быть бессмертным, чтобы рисковать ради тебя.
Зачем он так говорит? У меня мозги набекрень уходят.
Люцифер тем временем не мешкает. Понять не успеваю, когда все проворачивает, но в следующий момент его ладонь оказывается на моем затылке, а губы прижимаются к губам.
И этот поцелуй – удар молнии, которая проходит сквозь все мое нутро, заставляя содрогнуться в эйфории, вжать ноги в завибрировавший пол и непроизвольно схватиться за полы мужского пальто.
Движения, жар, вкус, дерзость, жадность, страсть – все это вызывает внутри меня такие грандиозные сейсмические колебания, что кажется, переворачивается абсолютно все.
Где-то на задворках сознания звучит сирена здравого смысла. Напоминает, что так нельзя. Но я не могу среагировать. Именно это «нельзя» обостряет и без того безумные позывы к счастью.
– Ненормальный… – выдыхаю, когда Фильфиневич отрывается.
Это слабо даже для банального проявления злости. А уж для сиюсекундного умерщвления – и подавно.
– Вот видишь, Фиалка, – шепчет Дима самодовольно. – Иногда риск окупается с лихвой.
Оставив эти выводы без комментариев, стремительно отворачиваюсь и с дикими «вертолетами» курсирую к грушам. Копаясь в ящике, пытаюсь унять бешено грохочущее сердце, но прям здесь и сейчас оно явно не способно успокоиться.
– Что насчет винограда? – спрашивает Фильфиневич, как ни в чем не бывало.
– А что с виноградом? – не догоняю я.
– Брать будем? – усмехается он.
– Как хочешь, – выбиваю, как грымза.
– Белый или красный?
– Любой!
Перемещаюсь почти без остановок, но в какой-то момент Дима вдруг снова оказывается рядом.
– До сих пор трясешься?
Оглядывает меня краем глаза, и этого достаточно, чтобы прихватить за душу.
– Угу. Индивидуальная непереносимость. На тебя.
– Значит, будем лечить. По-нашему. По-хардкору.
Я бы огрызнулась, конечно. Идеи есть. Но вдруг он снова меня поцелует?
Отхожу, чтобы схватить и упаковать два апельсина.
На кассе Люциферу снова все женщины улыбаются. Тихо киплю, но решаю в полемику не вступать.
Через десять минут мы уже снова в машине. На заднем сиденье – пакеты с фруктами, на передних – все то же напряжение.
Лишь на подъезде к больнице нетерпение перед встречей с Ясмин становится достаточно сильным, чтобы вытеснить те жалкие волнения, которые я проживаю, находясь рядом с Фильфиневичем.
Успокаиваю себя еще и тем, что совсем скоро удастся на какой-то час от него избавиться.
И вдруг он, заглушив двигатель, ставит перед фактом:
– Я с тобой.
