Текст книги "Тебя одну (СИ)"

Автор книги: Елена Тодорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)

23

Чувства, которые рождаются вместе с этими мыслями, заставляют мое сердце сжиматься в остром смешении страха, волнения и совершенно непривычного смущающего тепла.

© Амелия Шмидт

Двор больницы, холл, коридоры… И только в лифте, когда створки закрываются, меня осеняет, будто по голове кто-то ударил.

Фильфиневич не стыдится меня.

Кручу этот пазл и так, и сяк, но уложить его в настоящую картину мира удается не сразу. Ведь это Фильфиневич! Самовлюбленный, высокомерный, брезгливый нарцисс, разделяющий людей на статусы! Он всегда относился ко мне как к «служанке», «зверушке», «проблемной собственности». Однажды, когда я по глупости решила, что Люцифер зовет меня сходить куда-нибудь вместе, он рассмеялся и заявил, что мы вдвоем в обществе – это невозможно. В тех редких случаях, когда мы пересекались случайно, он делал вид, что не знает меня.

А теперь…

Он не просто рядом. Он целует меня на виду у всех. Без тени стеснения и каких-либо сомнений.

Это переворачивает все мои представления о нем.

Сложно поверить. Еще сложнее понять. Но, хоть Фильфиневич и отрицал подобное на словах, держится он так, словно мы на равных. Словно я… его осознанный выбор.

Чувства, которые рождаются вместе с этими мыслями, заставляют мое сердце сжиматься в остром смешении страха, волнения и совершенно непривычного смущающего тепла.

– Че такая бледная? – выдергивает меня из раздумий Дима.

Говорит, как всегда, так, будто ему лень произносить слова, но вот в глазах бескомпромиссно читается напористое стремление проникнуть в самую глубину моего сознания. Внимательный и цепкий, его взгляд буквально каждую мою черту сканирует, явно не желая упустить ни единой детали.

– Раньше ты видел во мне исключительно служанку, словно я ею родилась и ею умру, – предъявляю я, стараясь звучать рассудительно.

Из-за того, что Фильфиневич продолжает скрупулезно инспектировать мое лицо, начинает казаться, будто стены трясущейся на подъеме кабины сжимаются.

Делаю шаг назад, чтобы прислониться к холодному металлу спиной.

Господи…

Разве мое тело может стать противоборствующей силой? И я это понимаю. Но все равно сражаюсь, как привыкла – до последнего.

Люцифер зеркалит.

Разница лишь в том, что он, в отличие от напряженной меня, привалившись к стенке лифта, выражает ту же скуку. Эту демонстративную надменную скуку, которая так меня бесит.

– Неправда, – отмахивается небрежно, всем своим видом показывая, что эта тема не стоит ни минуты его времени.

– Правда, – настаиваю я.

Фильфиневич молчит. Прикусив уголок губ, самую малость щурит глаза и молчит.

Что транслирует взглядом – понять еще труднее теперь. Но внутри меня возникает ощущение, что его самообладание начинает потрескивать, как лед над бурной рекой.

– Ты не можешь знать, что я видел в тебе, – раскладывает по четким слогам после короткой, но ощутимой паузы. Голос звучит тверже, а взгляд цепляется крепче. – Что показывал, да. А что видел и чувствовал – нет.

Меня передергивает. Сердце бьется в горле. По телу рассыпаются искры.

– И в чем смысл? Жить и не быть настоящим?

Люцифер с места не двигается, но вербально атакует незамедлительно.

– А ты типа была когда-то настоящей?

Пошел он к черту!

Игнорирую.

Вместо того, чтобы обсуждать свою фальшь, подчеркиваю низость его поведения:

– Помню, как ты стремался, что кто-то догадается о наших внештатных отношениях. И как потом изводил меня своей больной ревностью.

– Было. Не отрицаю. Эго болело.

Это не то, что я ожидала услышать. Но я и так в таком раздрае, что удивляться некогда.

– Ты так боялся признать, что я тебе нравлюсь. Только и делал, что меня оскорблял, – голос хрустит, словно ломающаяся ветка, и, в конце концов, срывается. Набирая в легкие воздух, отскакиваю от стены и устремляюсь вперед, словно собираюсь кинуться на Фильфиневича с кулаками. – Служанка, зверушка, шлюха… – перечисляю то, что удается вспомнить. Глаза Димы темнеют, взгляд тяжелеет, но прерывать он меня не пытается. – Сейчас еще хуже обо мне думаешь, из борделя ведь забрал! – распаляюсь пуще прежнего. – Но зачем-то целуешь на публике. И продолжаешь отрыгивать свои навязчивые мысли о свадьбе.

Последнюю фразу он не выдерживает. Шагает ко мне, останавливаясь на расстоянии дыхания.

– А ты? – толкает низко, превращая этот вопрос в атаку. – Что ты обо мне думаешь?

Мое сердце стучит так бешено, что действуя по уму, следовало бы свернуть разговор и заняться поиском кардиологии. Немедленно.

– Думаю, что ты… – слова цепляются за горло, отказываясь его покидать. – Думаю, что ты не знаешь, чего хочешь!

В глазах Люцифера столь острые эмоции загораются, что я едва держусь, чтобы не отвернуться.

– Ошибаешься, Шмидт, – произносит он хрипло. Лицо выглядит каменным, как и большую часть времени, но в этой маске появляется едва заметная трещина. – Я знаю.

– И чего же? Ты у Чары, еще когда впервые заявил о женитьбе, перед друзьями вел себя так, будто меня не существует!

– Я пытался держаться в стороне! – взрывается он, и голос становится низким, наполненным странной смесью злости и боли. Дальше цедит с давлением: – На то были причины.

Лифт останавливается.

Двери медленно открываются, впуская яркий свет и любопытные взгляды.

– Мне напомнить, сколько раз ты по мне прошлась? – невозмутимо вопрошает Фильфиневич, загоняя меня в краску. – И до. И после.

Фыркнув, будто мне не то что не жаль, а даже плевать, резко покидаю кабину.

Он догоняет уже в коридоре.

– Ты же в курсе, как к тебе относится моя бабушка? – задавая этот вопрос, не только меняю тему, но и ненавязчиво подготавливаю к тому, что может выдать Ясмин.

– В курсе, – отсекает Дима.

Несмотря на снующих туда-сюда людей, напряжение между нами практически не спадает.

– Ну вот и… – подгоняемый дыханием голос слишком обличительно частит, но я не могу это исправить. – Посиди у палаты.

– Нет уж, – отказывается он. – Возможно, это единственный шанс застать старуху без стандартного набора для проклятий, – прикидывает с намеренной легкостью, словно это шутка. И, прежде чем я успеваю среагировать на «старуху», выносит вердикт: – Зайду.

На посту нас встречают исключительно приветливо.

– К Ясмин Шмидт? – спрашивает улыбчивая медсестра до того, как мы представляемся.

И узнает она, конечно же, Фильфиневича. Не меня. Хотя именно я родственница! И именно я была здесь, оббивая пороги, десятки раз против его одного!

– Да. К ней, – выдаю, опережая Диму.

Но девчонка все равно на него смотрит.

– Ой, а что это у вас в пакете? – хлопает глазами. – Только не говорите, что гостинец для бабушки. Пациентка после комы. Оральное питание в таких случаях вводится постепенно. И уж точно не с таких продуктов.

Идея моя, да. Но ментальных звездюлей за нее получает Люцифер.

Странно, что он от моих убийственных взглядов отбиваться не пытается. Стойко принимает все, что я зрительно выдаю, и снова к медсестре поворачивается.

– В таком случае это вам, – сообщает с улыбкой, передавая пакет через стойку.

Та, конечно, ломает комедию, принимаясь чересчур наигранно всплескивать руками.

– Ой, как неожиданно!

– Да прям… – бубню я, сдерживаясь, чтобы не поругаться. Ее счастье, что благополучие Ясмин для меня на первом месте. – Можно, пожалуйста, как-то живее? Я хочу увидеть бабушку.

Медсестра награждает меня раздраженным взглядом, но с Фильфиневича на работу все же переключается. Вернувшись к своим прямым обязанностям, заполняет какие-то бумаги, дает нам на ознакомление правила посещения больных и просит подписать инструкцию.

– Помните, что ваша бабушка только вышла из комы, – акцентирует после всех формальностей. И снова, зараза, смотрит на Люцифера. – Даже невзирая на то, что Ясмин Соломоновна чувствует себя на удивление хорошо, переутомлять ее категорически нельзя.

– Мы поняли, – заверяю я, все еще стараясь быть вежливой.

– Третья палата по левую сторону, – информирует медсестра, кивком головы указывая в нужном направлении.

Срываюсь с места раньше, чем она договаривает, но слышу, как Дима благодарит и шагает следом.

– Лия…

Не знаю, что он там сказать надумал. Уже стучу в дверь и заглядываю в палату.

А уж увидев бабушку, на пороге не задерживаюсь.

Забыв о Диме, взволнованным голосом выдыхаю:

– Ясмин…

И без промедления пересекаю расстояние от двери до койки.

Опускаюсь на самый край, не решаясь к ней прикоснуться.

– Амелия, – сипит бабуля, испытывая некоторые речевые затруднения.

Но смотрит ласково. С теплотой, от которой начинает тянуть в груди.

Боже… Хвала тебе!

Глаза Ясмин, несмотря на пережитое, живые и ясные. На щеках играет здоровый румянец. Уголки губ подрагивают в мягкой и безумно обнадеживающей улыбке.

– Бабушка… – шепчу, чувствуя, как к глазам подкатывают слезы. – Как ты?

– Лучше, чем можно было ожидать по самым лучшим прогнозам, – отвечает она. Прикрывает на мгновение веки, словно бы собирается с силами. А потом и вовсе говорит с характерными задиристыми нотками: – Врачи чуть не поругались, выясняя, как такое возможно.

Это лучше любых медицинских заключений подтверждает, что ее самочувствие действительно неплохое.

– Твое стремление всех удивлять поистине неискоренимо, – смеюсь я, ощущая, как боль и вина, что копились во мне этот месяц, медленно тонут в бурлящей радости.

Ясмин сжимает мою ладонь и переводит взгляд на Фильфиневича.

– Ну что, темный властелин, – высекает одобрительно. – Смелости тебе не занимать, конечно, раз сунулся ко мне второй раз.

Дима бабулю не знает, а потому уловить это одобрение в резковатой интонации не может.

И все же он не отступает.

– Я пришел с миром, Ясмин Соломоновна, – оповещает с подчеркнутым уважением, не теряя при этом собственного достоинства.

– Если ты ждешь, что я хоть когда-нибудь извинюсь за метлу и распятье, то запомни: такого не будет.

– А внучка-то вся в вас, – бубнит Люцифер, стреляя в меня тем самым взглядом, на который хочется выкатить средний палец.

Жаль, бабушка рядом.

– Ритуал тебе явно не навредил. Такой же нахал.

– А вот вы явно удивлены, что я все еще жив. У меня иммунитет к изгнаниям.

– Ну, от мелких неприятностей не застрахован никто, так что сильно не расслабляйся.

– И верите вы в меня прям, как внучка, слабо.

– Дорогой мой, – Ясмин обводит его взглядом, который мог бы сжечь дотла целую деревню. – Я такие заговоры на кишечный дрыст знаю, что тебе никакая вера не поможет, – информирует Ясмин. – Ни моя, ни твоя, ни даже моей внучки.

Фильфиневич застывает. Выражение лица – между культурным шоком и дестабилизирующим негодованием в стиле «черт меня дернул сюда прийти».

И я, конечно, не выдерживаю. Хоть и прижимаю ладонь к губам, заливаюсь хохотом.

– Вот такой я рассчитываю видеть свою внучку рядом с тобой. Смеющейся, – подытоживает бабушка. – Так что разрабатывай план, Люцифер.

Он, кажется, только-только собирался что-то ответить, но по итогу прикусывает язык, видимо, решив, что споры с ведьмой не особо его захватывают. Вместо этого, скрестив руки на груди, мозолит меня взглядом.

Ясмин между тем принимает самый серьезный вид.

– У меня мало времени. Послушайте меня сейчас оба, – заостряя внимание на Диме, крепче сжимает мою ладонь. – Особенно ты, Люцифер.

Общее напряжение вмиг достигает максимума.

Дима сохраняет привычное хладнокровие, но по тому, как смотрит на бабушку, понятно: слушает крайне внимательно.

– Шесть раз вы пытались, но снова и снова выбирали боль. Ты, Владыка, ломал ее силой. А ты, Лия, забывалась в своей злости и губила себя из-за нее.

– Не только себя, – признаю я, не желая это больше замалчивать.

Ясмин, глядя на меня, только вздыхает.

Если бы у нее была возможность взять на себя часть груза моих ошибок, она бы, не задумываясь, это сделала. Но такой возможности нет, и мы обе это понимаем.

– Я видела все, что вы пережили, – шепчет Ясмин, слегка качая головой. Голос хриплый, пропитанный искренней усталостью. – Еще до вашей встречи видела. И боялась повторения. Понимая неизбежность, надеялась, что смогу предотвратить. Простите, – хрипит то, чего я совсем не ожидала. – Я не хотела, чтобы ты снова все это проходила, – обращается ко мне, и в глазах столько боли, что мне становится трудно дышать. – Чтобы снова из-за него умирала… Ментально и физически. Поэтому я стала препятствием. Не в первый раз.

Мою грудь с такой силой сдавливает, что кажется, будто весь внутренний мир рушится.

– Не в первый? – бормочу, совершенно не понимая, о чем говорит бабушка.

Она смотрит на меня с пугающим раскаянием.

– Ты не простишь мне… И правильно.

– О чем ты, Ясмин? – голос буквально крошится от сиплой слабости.

– В коме я увидела страшное… Я была твоей свекровью в вашей прошлой жизни, – оглушает признанием меня. А затем, для полной ясности, и Диму: – И твоей матерью.

Впрочем, он как раз потрясенным не выглядит.

А может, как обычно, хорошо скрывает свои эмоции.

Смотрю на Ясмин, чтобы столкнуться с вытекающими из первого заявления подробностями.

– Я опаивала тебя, – разбивая мне сердце, бабушка говорит именно то, чего я сильнее всего боялась. – Писала письма от вымышленной беременной женщины. Платила служанке, чтобы она мелькала с животом, когда ты в бреду…

По моим венам разливается ледяная вода. Настолько ледяная, что в какой-то миг возникает ощущение, будто она кристаллизируется, разрывая меня осколками.

– Я хотела спасти тебя! – доказывает Ясмин. – Разлучить вас, не дав тебе снова погибнуть. Но вышло все… как вышло, – голос ее срывается, и она прикрывает глаза, чтобы вернуть себе самообладание.

Когда снова их открывает, замечаю, как в ее густых волосах пробивается серебристая прядь.

Господи…

– Второй раз я убедилась, что не в силах что-то изменить. Все, что я делаю, ухудшает ситуацию, ускоряет смерть и увеличивает количество жертв. Ни одна защита, ни одно мое проклятие не изменит того, что вы должны пройти свои уроки. Ваши жизни в ваших руках. Я больше не вправе вмешиваться.

Ясмин берет паузу, словно хочет сказать что-то еще, но вместо этого переводит взгляд на Диму.

– Она не помнит одно из своих воплощений. Но ты помнишь, да? – ее голос звучит как вызов. – Помнишь, что случилось в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом?

В ступоре смотрю на то, как он кивает. Его лицо темнеет, как будто та самая тень прошлого рвется наружу.

– А теперь я скажу главное, – голос Ясмин становится мягче, но каждое слово остается весомым, словно высеченным из определенного типа пород. – Вы приходите в этот мир, чтобы пережить любовь. В том, что вам никак не удается это сделать, виноваты оба. Ваша гордыня, ваш эгоизм, непомерная жадность, безрассудная мстительность, тотальное недоверие, пылающая ненависть… – Ясмин вздыхает. И на мгновение возвращает себе свою естественную категоричность: – Учитесь слышать друг друга, отпускать плохие эмоции и относиться друг к другу честно, бережно, уважительно. Вы или спасете друг друга, или снова разрушите. Отныне только вы решаете.

В моей голове шум. Полнейшая неразбериха. Сотни вопросов, но я не могу выдать ни одного.

Даже когда Ясмин добавляет:

– Я пойму, если ты больше не захочешь меня видеть.

Не успеваю ответить, потому что дверь палаты открывается.

– Молодые люди, время посещения исчерпано, – сообщает медсестра.

– Все, о чем я молюсь, чтобы вы не услышали подобного в глобальном смысле, – шелестит Ясмин с изнеможденной улыбкой.

Дима подходит ко мне, чтобы помочь подняться.

Описать наш путь от палаты до машины не могу. Будучи контуженной, я двигаюсь как в тумане. Если бы не Фильфиневич, не уверена, что дошла бы.

Увязнув в тишине салона, пытаюсь что-то сказать, но ничего не получается.

А Дима вдруг объявляет:

– К Чаре поедем. Там все наши. Отвлечешься.

– Я бы лучше поговорила с тобой… – хриплю, впервые используя какие-то странные резервы, месторождение которых в своей жесткой душе только-только обнаружила. – Но я не знаю, что сказать.

Дима вздыхает.

– Я тоже не знаю, Ли, – протягивает с едва уловимой дрожью. – Поэтому начнем с друзей, перед которыми я, как ты думаешь, стыжусь своих отношений.

Машина трогается с места.

И все, что мне остается – попытаться справиться со своими эмоциями вхолостую.

24

Как с этим жить?!

© Амелия Шмидт

Все, и правда, у Чары. Вся свора.

Шумные, свободные, беззаботные. Уверенные в себе настолько, что кажется, будто на их широких плечах держится мир. И Дима, несмотря на то, что сегодня он уже далеко не тот хохмач, которым я увидела его впервые, вливается в эту компанию как недостающее звено.

А я? Каким боком здесь я?

Обмен рукопожатиями между дерзкими баскетболистами проходит вперемешку с дружескими подколами. Все это время я стою рядом, словно неотъемлемая часть Фильфиневича – его левая ладонь не сдвигается с моей поясницы. Этот, казалось бы, такой простой жест будто бы приклеивает меня к нему, заявляя всем и каждому, что мы вместе.

Понимающих взглядов достаточно, чтобы я пылала от смущения.

Неужели никто не удивлен? Разве не очевидно, что мы не пара? Почему никто этого даже взглядом не покажет?

В вербальных комментариях не стесняется только страдающий полным отсутствием такта Шатохин.

– Запечатан, значит, – толкает он, смазывая нарочитую драму широкой ухмылкой. – Еще один дефицитный артефакт улетел с молотка. И на кого теперь прикажете создавать искусственный спрос? – запрягает не сказать чтобы радостно. Но пока он сетует, большая часть присутствующих гогочет. – Сука, все по парам, – продолжает сокрушаться, скрывая часть искренних эмоций за делаными улыбками. Явно боится остаться один – как никто его понимаю, потому что в жизни не раз приходилось точно так же прятать страхи за дурацкими шутками. – Ну, почти все, – сам себя поправляет Тоха, задерживая взгляд на Прокуроре. – Хозяйскими куклами нас не купить. Не по бартеру мы.

На кого это он намекает? Где Соня?

Эти мысли сбивают меня с возмущения по поводу первых фраз лося. А готовилась ведь отсечь в стиле: «Не все потеряно, мой друг. Не все!».

Прокурор молчит. Настолько апатичен к происходящему, что становится попросту жутко.

– Кончай разглагольствовать, мастер Йода. Не из-за твоих легенд здесь собрались, – осаживает Шатохина Дима.

Но, судя по лицам остальных, сделать это хотел каждый. Просто Фильфиневич первым успел. Как обычно, без лишнего шума, но с необходимым весом.

Тоха фырчит, как настоящий лось. И, не удержавшись от патетики, выписывает:

– Ты можешь вычеркнуть себя из этой легенды, но легенду из себя так и так не выкорчуешь.

Я в данный момент уязвима… Меня это высказывание бьет глубже, чем можно было вообразить, поднимая со дна едкую дрожь.

Дима же в лице не меняется. Без каких-либо эмоций курирует:

– Прижми уже задницу к безопасной поверхности, пока не сбили с ног.

И ведет меня к дивану.

Рассесться не успеваем ввиду того, что почти сразу же в гостиную входят Варя, сестры Чарушина и Лиза.

– О мой Бог, Лия! – выдыхает последняя, озаряя мир улыбкой неземной силы.

Немудрено, что Тема влюбился именно в нее. Она его зеркальное отражение – лучший экземпляр человечества, только с женской стороны. Даже сейчас, когда она идет ко мне, а он за ней только наблюдает, между ними прослеживается потрясающая гармония. Настолько они на одной волне, что буквально взглядами друг друга дополняют.

Не могу не устремиться Лизе навстречу, хоть вроде и не до веселья мне.

– Какая радость снова видеть тебя, – шепчет она, заключая меня в теплые объятия.

Ну вот как тут можно остаться равнодушной? Как не растаять? Как не прослезиться?

Избранница Чарушина создает вокруг себя ореол тепла, который, я уверена, всех без исключения заставляет чувствовать себя любимыми и счастливыми, даже если сами по себе мы этого не заслуживаем.

– Выглядишь прекрасно, – говорит Лиза, как только встречаемся взглядами.

Ее голос вибрирует от неподдельного восторга, а глаза подтверждают искренность слов.

– Спасибо, – шепчу, ласково сжимая ладони подруги. Ее энергия, обволакивая, словно теплый плед, успокаивает меня и возвращает какое-то забытое чувство равновесия. Откапываю в себе не только возможность говорить, но и вдохновение: – Ты потрясающая. Мой кумир среди женщин.

Боль, горечь, неловкость, раздражение… Куда все девается рядом с ней! Сама того не подозревая, эта девушка дарит мне отсрочку от тех терзаний, что пожирают меня изнутри. Здесь и сейчас я могу просто быть. Просто дышать. Просто верить, что все когда-нибудь станет легче.

Чарушин, который не донимал меня вниманием сразу по приходу, оказавшись рядом с женой, приобнимая ее за плечи, с обезоруживающей улыбкой оповещает:

– Тоже рад тебя видеть, Фиалка-хулиганка. Тем более с Филичем. Думаю, ты можешь сделать его счастливым.

Залившись жаром, в растерянности моргаю.

Не то чтобы задачи такой нет… По правде, я даже не допускала мысли, что это возможно.

– Пока у Филича вид, будто только отпели, – хмыкает гадский лось, вставляя свои пять копеек, как всегда, без запроса.

– Это очистка перед следующим обрядом, – огрызаюсь я, воспрянув духом.

Мирно беседующий с Прокурором Дима застывает, обрывая на полуслове речь. Медленно поворачивая ко мне голову, пронизывает таким глубоким, вскрывающим самые дальние слои, взглядом, что между нами тут же невидимые искры разносятся. Удивление, напряжение, тихий вызов и, без сомнения, запись в долговую книгу – вот, что скрывается за непоколебимым фасадом стойкости Фильфиневича.

Я, блин, почти воочию наблюдаю, как он добавляет эту фразу в список вещей, который мне не стоит забывать, но улыбаться не прекращаю. Не хочу, чтобы кто-либо уловил мою растерянность и понял, что броня Фиалки пробита сразу в нескольких местах.

С усиленно тарабанящим сердцем возвращаюсь к Чарушиным.

– Что тут ответишь, когда перед тобой не просто семейная пара, а созданный Богом шедевр единства? Поздравляю с заключением священного союза! Пусть ваш дом будет тем оплотом, где всегда горит свет благодати, звучат слова любви и царит нерушимый мир.

– После таких-то пожеланий… – тянет Тема со своей ослепительной улыбкой, прижимая ладонь к груди. – Спасибо!

Лиза ловит его взгляд и кивает, еще раз подтверждая тот факт, что когда они вместе, она всегда ниже. Не в смысле значимости, нет. Просто ее мягкость и безусловное доверие словно бы дают Чарушину главенство и полное управление, когда дело касается их как пары. При этом, будучи частью этого союза, Лиза не теряет себя.

Интересно, этому можно научиться? Или это дается как-то свыше?

Господи… Мне-то что с того? Думать больше не о чем?!

– Лия, – окликая, машет из противоположного конца комнаты Варя. – Мы тоже очень рады твоему возвращению! Правда, Бойко? – почти незаметно пихает мужа в бок.

– Угу, – отзывается тот.

Впрочем, едва скользнув по мне взглядом, вскоре сосредотачивается на стоящих перед ними закусках.

– Попробовал бы он сказать нет, – тут же пропихивает свои сексистские наблюдения Тоха. – Каблук. Каблучара.

– Умение соглашаться со своей женщиной – признак зрелости. Пламенный привет тебе из мира взрослых мужиков, – отбивает Бойко без каких-либо психов.

Он реально верит в то, что говорит. Именно этот твердый, лишенный сомнений тон ставит точку в споре, который мог бы разгореться, отреагируй он иначе.

Пока я с благодарностью киваю Варе, в разговор вступает младшая из сестер Чарушина.

– И что?.. Ты с нами надолго теперь?

Ее голос звучит вполне нормально, без колкостей, но сам вопрос ставит меня в дико неудобное положение.

И ребята это, конечно же, видят.

– Блядь, Рина… Ты временами прям Тоха в юбке, – скрипит зубами Темыч. – Думай, что говоришь.

– Да все в порядке, – пытаюсь вступиться за нее я, дабы не усугублять ситуацию.

Но Чара, как брат, это совсем другой Чара. Вынося жесткий вердикт, холодно ссылает сестру в угол к невоспитанным:

– Иди, сядь рядом с Тохой. Между собой кусайтесь хоть до крови. Народ мне не трогайте.

Рина надувает губы, но беспрекословно исполняет приказ. Молча топая к Шатохину, бросает на меня виноватый и одновременно недовольный взгляд. Я отвечаю ей сожалением.

Лось же с ухмылкой хлопает по широкому подлокотнику кресла, будто бы предлагая ей королевское место.

– Че, мелочь, как дела?

– Не фонтан, – уныло протягивает Рина, неожиданно укладываясь ему на плечо.

– Не фонтан, но брызги будут? – поддевает Тоха в каком-то блаженном азарте.

Все резко обращают на них свои взгляды. Я-то уже давно смотрю. Смотрю и офигеваю.

Оцениваем сначала сестру Чарушина, которая, то ли реально не уловив подтекста, то ли накинув вид непроходимой невинности, лежа у него на плече, с кислой моськой рассматривает свой маникюр.

Шатохин же, поймав общую обеспокоенность, в немом негодовании разводит руками.

– Вообще уже? Не о том речь, – цедит лобырь глухо. – Займитесь своими делами.

Типа мы все извращенцы, а он нет. Абсолютно нет.

Прокашлявшись, рассеиваем взгляды по периметру.

– Эм… – мычит Лиза, нервно сжимая перед собой ладони. – А давайте-ка все обедать!

Таким вот образом мы благополучно перетекаем из гостиной в столовую. Ну а сама трапеза, учитывая, кто управляет атмосферой, проходит практически без казусов. Артем задает темы, Бойка с Прокурором развивают, а Лиза с Варей чутко вставляют соответствующие замечания. В общем, все идеально: и разговоры, и взгляды, и даже порядок расставленных тарелок.

До тех пор, пока лось не набивает брюхо.

– Ты совсем не бухаешь в последнее время? – пристает к Фильфиневичу, потому как он единственный из парней полностью отказался от алкоголя. – Колись, закодировался?

– Он бухает в одиночку, – встреваю я.

Зачем???

Осознаю мотивы, только лишь когда Дима находит меня среди толпы. Приняв темный взгляд, абсолютно не удивляюсь тому, что в области солнечного сплетения зажигаются самые яркие эмоции.

Их я и дожидалась. По ним скучала.

– Берегу анекдоты, – растолковывая, по сути продолжает мою реплику.

– А что, есть проблемы? Заканчиваются? – усмехается Тоха.

– Стремительно, – подтверждает Фильфиневич с тем же беспристрастием.

Ни смущения. Ни огорчений. Ни сожалений.

Я бы сказала, что контроль – его вторая кожа. Но это не так. Контроль, которым обладает Люцифер – это что-то глубинное. Лианы, оплетающие стержень и делающие его несгибаемым.

Повисает тишина.

Секунда, две, три… Никто не торопится ее нарушить.

Все будто разом затаили дыхание.

– И че вы снова замолчали? – разогревает замершую публику Шатохин. Вытягиваясь на стуле, вкидывает рацпредложение: – А давайте устроим вечер откровений.

– Еще не вечер, – бубнит Прокурор, не поднимая глаз.

– Херня, – отмахивается наш распрекрасный, блин, массовик-затейник. На фоне общего натянутого молчания его чертов голос звучит крайне громко. И обращается он, чего и следовало ожидать, ко мне: – Вот ты, Фиалка… – впивается в меня взглядом. – Где эти полгода была?

– Тормози, – рубят, не сговариваясь, остальные парнокопытные.

– Да ладно, че вы? Не о культуре же нам чесать языками, – бомбит Тоха, одаривая собравшихся вызывающей улыбкой. – Расслабьтесь. Я ж как скорая помощь. Вскрываю нарывы.

– Тормози, – давят парни жестче.

А я… Мои мысли о прошлом вступают в бой с этой реальностью. Вспышки заскорузлых боли, злости и ненависти врезаются в чувства, которые я испытываю в текущем моменте. Силы равные. Ни одна не уступает. И победить тоже ни одна не способна. А потому в стремлении захватить мой организм они объединяются.

Увы, я не единственный свидетель этой войны – ловлю на себе сквозной взгляд Димы. Напряженный и чуть прищуренный, он словно бы пытается сдержать то, что внутри меня уже рушится.

– Пыталась забыть свое прошлое воплощение, – обрушиваю, наконец, стараясь, чтобы голос звучал относительно спокойно.

Дима напрягается. Мгновенно и ощутимо.

Железная маска дает трещину: взгляд становится острее, дыхание замедляется. Стискивая лежащую до этого свободно на колене руку в кулак, он словно бы пытается унять то, что бурлит внутри.

Этот момент – ведь не только обо мне.

Это и его воплощение. Его боль. Его переживания. И его вина, несмотря ни на что. Я это чувствую.

Едва мой взгляд проясняется, вижу в глазах Фильфиневича пылающий на основе горечи и ярости огонь. И хоть он ни слова не говорит, они кричат громче любых признаний.

Но…

Мне нужно услышать.

– Воплощение? – напоминает о себе не скрывающий сарказма Тоха.

– Свою жизнь из тысяча девятьсот тридцать седьмого, – продолжаю в спешке, ощущая, как к горлу подступает комок.

– Сейчас два куска пятьдесят восьмой, – пытается вразумить меня лось, но его реплика звучит как выстрел в пустоту.

В общем и целом впечатлений не производит.

Однако в пожароопасной атмосфере вспыхивает сам воздух. Воспламеняется, как газ. И я чувствую, как меня накрывает с головой.

– Ага, в курсе я про настоящий год. Только мы с Люцифером седьмую жизнь вместе, – ознаменовываю, глядя Диме в глаза, как нечто исключительно важное. – Седьмую несчастливую жизнь. Возможно, скоро кто-то умрет.

Присутствующие охают. Эффект достигнут. Да не тот.

– Я, конечно, не гинеколог, – протягивает Шатохин, – но по-моему, это пизда.

– Не пизда, а реинкарнация, – невозмутимо поправляю его я. Дальше голос начинает серьезно дрожать. Не управляю им, когда озвучиваю самое важное: – И сегодня я узнала, что измен, из-за которых я в прошлом сошла с ума, сдала Фильфиневичей НКВД и загубила дочь, не было, – последние слова – самый натуральный крик.

Он вырывается из меня вместе с кровавыми сгустками, которые отходят из души. Периферийно ловлю движение – Дима подается ко мне, но останавливается. Его лицо снова зашито, но глаза выдают: он горит. Горит вместе со мной. Горит из-за меня.

Он не успел. Тогда. И не успеет сейчас.

Выбегаю из дома прежде, чем теряю способность видеть. На задний двор выскакиваю. Как есть выскакиваю.

Без верхней одежды. Без надежды. Без четкого понимая, что буду делать дальше. Практически без памяти.

В панике. Господи Боже, в истерике.

Холодный и свирепый ветер хлещет по лицу, но я ничего не чувствую. Слезы текут по щекам, словно горячая лава, которая выжигает меня изнутри.

Я не могу остановиться, пока не упираюсь животом в перекладину пирса.

Вот и все. Достигла предела. Все, что держала месяцами, сорвалось, словно лавина. Она не оставит меня в живых.

Вглядываясь в темную морскую пучину, задаюсь единственным здравым вопросом: «Прыгнуть?».

Странно, я не чувствую страха. Только боль. Глухую и беспощадную. Она заглушает все остальное.

Заледеневшие пальцы сжимают перекладину пирса до побелевших костяшек.

Один барьер до исчезновения. Всего один.

И вдруг сквозь шум ветра и хлест волн доносятся шаги. Негромкие, почти беззвучные. Но в этом вся их мощь.

Я знаю, кто это. Знаю еще до того, как ощущаю его присутствие позади себя.

– Не делай этого, – его голос звучит твердо, но в нем нет приказа, только мольба.