Текст книги "Тебя одну (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)
29
…не намолиться…
© Амелия Шмидт
С широких зонтов летних площадок еще стекают редкие капли прошедшего дождя, но солнце уже пробивается сквозь рваные облака, уверенно разгоняя остатки унылой серости и наполняя пространство пронзительно чистым светом.
Соль моря, терпкая горечь свежесваренного кофе, сладость выпечки – запахи моего детства. Крики продавцов, многоязычные вопросы туристов, спорящие о жизни старики и задорный смех молодежи – голоса. А целующиеся у памятников парочки и разбросанные, как яркое конфетти, дети – изображения, вспыхивающие, словно кадры старой пленки, и наливающиеся красками в настоящем.
Улыбаюсь прохожим. Все, как всегда. Я люблю дарить настроение.
Но… Внутри больно.
С того дня, как Ясмин обнажила истину, которая разрушила нашу прошлую жизнь, истекло три недели, а я все еще ловлю себя на этом ощущении.
Да, сейчас боль не острая. Не кричащая. Не разрушительная.
Но она есть.
И, скорее всего, останется со мной навсегда. Как слишком грубый шов, который взялся спайками и ноет под предлогом, что на погоду. На самом деле ему нет дела до погоды. Это все успокоение, чтобы усыпить тревогу. Ну вот же эта боль. Она следует за мной как тень, даже когда светит солнце.
Может, если бы я нашла в себе силы извиниться перед Димой за свое недоверие, истерики, предательство и весь тот ужас… Может, тогда бы стало легче? Но как это сделать, если я сама себя простить не могу? Если каждый раз, когда вспоминаю, внутри сжимается что-то настолько темное, что страшно даже той, кого я считала своим главным монстром – змеюке?
Она ведь всегда питалась моей болью.
Но это… Это даже ей не под силу сожрать.
– Как я могу тебя не простить? – выдохнула я в тот вечер, вернувшись к Ясмин. Выдохнула и заплакала так сильно, что в груди все затряслось. – Если я что-то и усвоила из всех своих непройденных уроков, так это то, что чужую реальность своей не измерить. Нет. Все показатели правильности – иллюзия. Мы все – обычные люди. Идеальных нет! Мудрых, справедливых, непогрешимых – нет! Ошибаются все! И далеко не всегда со зла. Посмотри, какие гибкие у нас границы. Ты думала, что спасаешь! Я думала, что заслужила возмездие! И каждая из нас свято верила в свою правоту! – выплеснув это, я почувствовала, как под гнетом тяжелейшей вины умирает душа. – К чужой реальности, как к отдельному государству, можно подходить только с глубоким уважением. С чистым сердцем. С принятием. И, конечно же, с миром.
Осознание этого оглушило меня настолько, что я еще пару дней приходила в себя.
Я моментально открылась Елизару. Но никак не могла преодолеть рубеж на пути к Диме. Тянулась всеми своими росточками, вырывая себя буквально с корнями. Но все как-то тайком. Так тихо, что он этих потуг не мог заметить.
Каждый шаг… Прыжок сквозь вечность.
Чего мне стоил каждый взгляд, каждый намек, каждое прикосновение – одному Богу известно!
Зато потом…
Когда обняла полноценно…
Его грудь задышала под моей щекой – не намолиться.
Не оторваться. Ни за что и никогда.
Та точка невозврата, которой я так боялась, пройдена. Мы вступили в необратимую фазу. Фазу полного слияния.
Без шансов на отступление. Без того самого права на отказ.
Свернув в кафе, которое облюбовала совсем недавно, заказываю два карамельных латте и устраиваюсь на террасе в ожидании Рени. К счастью, она не задерживается. Появляется одновременно с несущим наши напитки официантом.
– Как жизня, змея? – заряжает с улыбкой, едва успев плюхнуться на стул.
– Ты делаешь ее лучше! – выкидываю ей в тон.
И тут Реня, хлопнув ладонями по столу, затягивает на всю Дерибасовскую:
– Oh no, not I! I will survive! – паясничая, качает в такт головой. Руки вверх, с трясучкой вдоль лица вниз – ну просто диско-дива. – Oh, as long as I know how to love, Iknow I ' ll stay alive [1]!
Ну и что, что мы в кафе? Подобным поведением здесь никого не удивишь. Неподалеку парень поет «Мурку», а за углом гремит Металлика, еще чуть дальше девушка отбивает хиты Эминема.
И я, конечно, включаюсь в концерт подруги, подхватывая ритм:
– I've got all my life to live! I've got all my love to give! Аnd I'll survive, I will survive [2]!
– Хэй, хэй! – круто закругляет сцену Реня.
Выдыхая, откидываемся на спинки стульев и заливаемся радостным смехом.
– Давай, выкладывай, что там у тебя за горячие новости, – подбадривает подруга мгновением позже.
Я делаю глоток кофе и, не в силах перестать улыбаться, выпаливаю:
– Дима нашел для меня помещение под студию!
– Серьезно?! А-а-а! – выкрикивает Ривкерман, не забыв сверкнуть отвисшей челюстью.
– Серьезнее некуда! – со смехом уверяю ее я. – И оно просто… Я себе даже представить не могла! Лучшее из лучших! Последний этаж небоскреба, панорамные окна во всю стену… Ты представляешь? Там та-а-акие закаты!
– Ничего себе у вас с Фильфиневичем шуры-муры! – выдает Реня удивленно и вместе с тем одобрительно.
Как это часто бывает, случайно брошенная фраза выуживает из глубин нашей памяти очередную допотопную песню, и мы, не сговариваясь, в один голос затягиваем: «Шуры-муры мы крутили с тобою! То ли летом, то ранней весною…».
И преспокойно продолжаем разговор.
– Не, ну ты даешь, Шмидт! – Реня трясет головой, вцепляясь в свою чашку. – Это же реально бомба! Как же я рада за тебя, Фиалка! Кстати, клип – топ!!! Видела, сколько миллионов просмотров собрал?! И это за три дня!
Я улыбаюсь шире.
– Было реально сложно, – делюсь на волне бурных переживаний. – Это не клубная сцена, где ты полагаешься только на свое видение. Там сотни дублей, придирающийся к мелочам оператор, такой же дотошный режиссер, трудоемкая постановка света, умение правильно ему открыться… В общем, куча заморочек!
– Зато результат какой, – Реня в восторге. – На сцене тоже далеко не всем позволено показывать сугубо свое видение – это я так, к слову. А ты молодец! Я же говорила, что у тебя талант! Вот не зря тебя везде выделяли!
– Может, и не зря… – легко пожимаю плечами. – Но мне надо другое. Свобода. Свои правила.
– Понимаю, – кивает Реня. – На что потратишь первый гонорар?
– Часть сегодня выдала… Вот сейчас не поверишь! – хлопаю в ладони, разгоняя предвкушение. – Я записалась на курсы вождения! Представь! Я!
– Ого-го, – подруга искренне округляет глаза. – Вот это поворот!
– Да, вот так. А знаешь, что подтолкнуло? Елизар! Хочу в следующем году отдать его в обычную школу. Сама возить буду, чтобы поменьше этой наемщины… Ну, ты знаешь, я не против рабочего класса, никак нет. Сама из них. Но когда детей вешают на чужих людей – негодую категорически!
– В этом вся ты, – хмыкает Ривкерман. – Но погоди… – прищуривается. – Значит, себя ты уже не считаешь чужой?
Вопрос хороший. Первый раз с ним сталкиваюсь.
Но с ответом не задерживаюсь.
– Конечно, нет.
– Вот это… с твоим-то характером… дикость… – бормочет Реня растерянно. – Может, Елизар в какой-то из жизней тоже с вами был?
После того срыва у Чарушиных я рассказала кое-что о прошлом и Ривкерман. Вот теперь периодически и интересуется.
– Мне тоже так кажется, – признаюсь с дрожью. – К счастью, я не помню, в качестве кого… Иначе бы точно сошла с ума! Достаточно того, что я чувствую в нем близкую душу.
– С кем еще у тебя такое? Ну-ну? Может, со мной?
Мотаю головой.
– С отцом Димы, – делюсь неохотно. – Но по нему ощущения двойственные. То он мне нравится, то… отзывается во мне какой-то тревожной нотой, будто я что-то важное о нем забыла.
Реня округляет глаза и зависает. Сидит и даже не моргает.
А потом вдруг, махнув рукой, подытоживает весь наш диалог:
– Твой мужик – крутой производственник, который придумал стальные канаты и, вероятно, видел самого Гитлера. Пацан – родственная душа. Будущий свекор – серый кардинал. Свекровь – перевоплощение королевы Англии. А ты – бизнесвумен с панорамными окнами.
– Господь с тобой… Дима не видел Гитлера! – шикаю на нее, прикрывая ладонями лицо. – И стальные канаты, уж конечно, не он придумал. Это технологии из-за бугра…
– От Гитлера!
– Уймись уже!
– Ладно-ладно…
– И с чего ты взяла, что Катерина Ивановна – какая-то там королева? Пф-ф! У нее только замашки! Королева в нашем междусобойчике только одна!
Реня гогочет, абсолютно не заботясь о том, как это выглядит со стороны.
– Я помню, как ты мне втирала, что у тебя дара Ясмин нет! А у тебя – еще похлеще! Ну вспомни уже, кем была я!!! Ну!
Я со смехом бросаю в нее смятой салфеткой.
– Лучше скажи… – подбираюсь издалека. – В студию ко мне перейдешь? – толкаю и замираю, не дыша.
– В студию, значит? – повторяет подруга, растягивая слова. – А что, босс, условия какие?
Явно пытается скрыть, как сильно потрясена моим предложением.
– Сказочные, – подмигиваю ей. – График гибкий, босс душевный, кофе бесконечный.
– Зарплата?
– Первые месяцы – на бич-бутерброды, а потом – делим все напополам.
Реня присвистывает.
– А делать-то что? Ты же знаешь, что с фантазией у меня туго. Я только по сценарию могу танцевать.
– Да брось… Ты у меня станешь звездой, Ривкерман!
– Угу, – скрещивает руки на груди. – Ты лицо студии, а я… голос?
– И харизма!
– Харизма у тебя своя есть.
– Дабл всегда ярче горит!
– А если я облажаюсь? Конкретно так…
– Это моя прерогатива.
– Ну все-таки…
– Тогда я просто скажу, что у тебя не тот лунный день.
Она смеется, качает головой.
– Ну ты и проныра, Шмидт… – откидывается на спинку стула, прищуривается. – Нет, серьезно?
– Серьезно. Ты крутая, я это знаю. И люди это увидят.
Реня делает вид, что размышляет, но я уже вижу, что зацепило.
– Ну… – тянет с нарочитым сомнением. – Спроси меня еще раз.
– Легко, – ухмыляюсь. – В студию ко мне перейдешь?
Она смотрит на меня секунду, потом срывается на смех и всплескивает руками.
– Да ну тебя! Пробуем!
На радостях вскакиваем, чтобы обняться. Но сначала, по приколу, обмениваемся важным рукопожатиями. А потом уже, выдавая настоящие эмоции, затискиваем друг друга.
Еще немного болтаем, допивая латте.
И с верой в светлое будущее разбегаемся по домам.
В автобусе, рассеянно глядя в окно, думаю, что приготовить на ужин. В последнее время часто беру на себя эту обязанность. По возможности, конечно. Если вечер занят, или устала, то прошу Зою о доставке из общей кухни Фильфиневичей.
Уже дома, когда я готовлю начинку к блинам по-мексикански, прилетает сообщение от Димы.
Твой Идол: Как дела?
Первое за день. На работе он, кажется, забывает обо всем. Но, как ни странно, меня это не задевает.
Во-первых, я помню именно такого Диму.
Во-вторых, в этот момент он, кроме того, что зарабатывает деньги, можно сказать, заботится о Елизаре.
Твоя Богиня: Живу свою лучшую жизнь!
Обычно я почем зря эмоции не расплескиваю. Но тут вдруг не могу сдержаться.
Пусть знает.
Твой Идол: Не слишком ли ты счастливая, когда меня нет?
Глядя на экран, усмехаюсь.
Твоя Богиня: Но ты же без меня тоже находишь счастье. В любимом деле.
Ответ уходит, но ощущение, будто разговор только начинается.
Твой Идол: Это относительно.
Твой Идол: Прям в натяжку.
Твой Идол: Я то точно знаю, что когда тебя нет, то эта работа не заполняет дыры.
Замираю, чтобы перечитать это сообщение несколько раз подряд, но так и оставляю его неотвеченным.
Пока готовлю ужин, пытаюсь отстоять хотя бы чуточку здравомыслия – ту его часть, что твердит: вечной любви не существует, верность непостоянна, преданность невозможна, а боль неизбежна.
Только вот сердце упорно живет другим.
И… Стоит Диме только появиться дома…
Мне странно.
Стыдно.
Неловко.
А еще…
Горячо. Остро. Счастливо.
Боже мой, до удушья!
До подступающего к горлу смеха. До ощущения, что я снова целая. До веры в вечность.
Ругать и воспитывать поздно.
Та голодная часть меня, которой всегда мало, требует подойти к нему и обнять.
Снова все пережить.
И молиться, молиться, молиться…
Господи, спасибо. Господи, сохрани. Господи, оставь.
[1] Перевод строчек из песни «I Will Survive» Gloria Gaynor, которую поет Рената: Ох, нет, не я! Я выживу! Я буду жить, пока умею любить!
[2] Перевод строчек, которые поет Лия: У меня впереди вся жизнь! Мне нужно отдать столько любви! Я выживу, я буду любить!
30
Только ты знаешь, чего стоишь.
© Амелия Шмидт
«Это не сложнее танца», – убеждаю себя, застывая на мгновение у входа.
По сути, та же игра.
Раз, два, три… Глубокий вдох, и я на сцене.
Это ведь что угодно, но не зал для торжества. Это арена. Это полигон. Это квинтэссенция власти.
Декорации выстроены таким образом, что дураку понятно, где можно только стоять и улыбаться, где дозволено вступить в беседу, а где – сорваться в столь же формальный танец.
Даже накрытые белоснежными скатертями огромные столы больше напоминают ритуальные алтари, нежели место гостеприимного угощения.
Свет мягкий, но холодный.
Музыка не играет, а будто колышется, растекаясь по воздуху.
У каждого здесь своя роль. Фигуры расставлены. И ходить полагается только в рамках намеченных линий, по своим клеткам, не нарушая чужого пространства. В пределах своего статуса.
И вот он – центр тяжести.
Фильфиневичи.
Спокойный, но пригруженный весом прожитых лет и взятой за них ответственности Эдуард Дмитриевич и надменная статуя, оказывающая всем честь своим присутствием, Катерина Ивановна.
А рядом с ними тот, ради кого на этом гребаном торжестве появилась я – чистый, как нетронутый лист, Елизар. Зная мальчишку около месяца, подозреваю, что лист этот тоже из металла. Но все же… Я та самая волчица, которая не позволит оставить на нем ни царапины.
Зачем теперь таскать его по этим сборищам?! Что еще за дань приличиям?! Чертова показуха!
К счастью для многих, первым мой разъяренный взгляд перехватывает Дима. Я цепляюсь за него, как за нечто непредусмотренное, но неизбежное. Меняющее мой настрой на сто восемьдесят градусов. Просто… мы – ось друг для друга.
Между нами секунда, и я способна без разрушений перевести дыхание.
– Привет, – здороваясь в первую очередь с ним и с Елизаром, расплываюсь в бодрой улыбке.
Наклонившись, целую сначала парнишку, а затем, потянувшись вверх, Диму. Уже пристроившись между братьями, встречаюсь взглядом с Катериной Ивановной.
На мне стильный брючный костюм – просто не придраться! Укладка из салона. Плюс профессиональный макияж за двести баксов.
Но эта чваня, разбирая меня по деталям, находит несовершенства. Пусть и не говорит о них вслух, достаточно того, как подсвечивает взглядом.
– Добрый вечер, – здороваюсь сдержанно.
– Добрый вечер, Амелия, – тепло отзывается Эдуард Дмитриевич.
Катерина Ивановна медлит, будто прикидывая, стоит ли тратить на меня свой драгоценный ресурс.
– Я думала, это семейное торжество, – роняет словно невзначай, приподнимая уголки губ в уничижительной улыбочке.
Не на ту напала, стерва.
В драматическом жесте прикладываю ладонь к груди.
Дима предпринимает несколько вежливых попыток увести меня в сторону, но я не поддаюсь.
– Ой, как же неловко должно было быть… – вытягиваю, глядя на чваню с ответной гримасой улыбки. После трагического вздоха милостиво обращаю ее внимание на очевидные вещи: – Откройте глаза пошире, мадам, вокруг сотни людей, – еще раз вздыхаю. И без спешки заканчиваю: – Хотя, боюсь, вам и очки не помогут – кроме себя все равно никого не заметите.
Катерина Ивановна прищуривается, но в целом сохраняет аристократическую невозмутимость, все еще рассчитывая разбить меня, не запачкав ручек.
– Что за специалист работал над твоим лицом, дорогая? Напомни мне после праздника дать тебе контакты проверенных мастеров.
Я наклоняюсь, якобы затем, чтобы изучить ее.
По итогу морщусь.
– Боже упаси. У меня нет желания выглядеть как отполированный мрамор.
«Ах ты сучка!» – вот, что читается в глазах чвани.
И я считаю это победой.
Широко улыбаюсь.
Не знаю, сколько бы я себя хвалила… Минутку моей славы прерывает Дима.
Смерив мать предельно жестким взглядом, он высекает:
– Я тебя предупреждал.
И без того бледное лицо Катерины Ивановны становится буквально прозрачным, обнажая вместе с тоненькой сеточкой капилляров эмоции, которые она так тщательно умеет скрывать.
– Дмитрий… – стонет она, дергаясь в сторону старшего сына.
Но тот уже хватает меня за руку и уводит прочь. Тормознуть его нет возможности. Оборачиваясь, машу Елизару, что ехал за нами.
– По-моему, мы нарушили весь протокол… – тарабаню на ходу, едва поспевая за Димой. – Надеюсь, это не протокол безопасности. Никто же не умрет из-за того, что мы сделали неправильный ход и поставили королеве мат? – пытаюсь ко всему еще шутить.
Он не отвечает.
Не останавливается.
Просто шпарит вперед, как будто разрезает собой воздух, а не продирается сквозь толпу.
У меня разрывается сердце.
В чем причина, не знаю. Но чувствую себя ужасно.
Едва не влетаю Диме в спину, когда спадает темп. Он сжимает мою ладонь, будто извиняясь за это, и осторожно подтаскивает меня к столу с закусками.
– Ты же прямо из студии ехала? – выдыхая, делает приглашающий жест.
– Да… Но я не голодна.
Озираюсь, чтобы увидеть останавливающегося рядом Елю. И снова смотрю на Диму. Какое-то время изучаем эмоции друг друга, но не говорим ни слова.
– Ты в порядке? – спрашивает, в конце концов.
Вижу, что еще не остыл.
Желваки ходят. Грудь вздымается. И во взгляде еще присутствует резкость.
– Да, конечно, – заверяю торопливо. – Прости, что защищала себя, – выдавливаю, буквально перешагивая через себя. – Это по привычке. Я постараюсь себя контролировать. Во всяком случае, во время таких мероприятий.
– Ты не обязана сдерживаться, пока она себя так ведет.
Я так растеряна, что могу лишь кивнуть.
Отворачиваясь, улыбаюсь Елизару.
– Ну что, чемпион? Какое топливо выберешь, чтобы подкрепиться?
Мальчишка проницательнее всех взрослых. Подхватывает тему, помогая мне прийти в себя.
– А что интересного там есть?
– Так-так… – выдаю я, разглядывая закуски. – Есть брускетты с лососем и авокадо, канапе с морепродуктами, мини-тосты с крабом и икрой, тарталетки с тунцом… мм-м… что-то неопознанное, но, вероятно, безумно дорогое… и… еще что-то странное в виде ярких сфер…
Елизар на секунду задумывается, но потом уверенно просит мини-тост. Подаю ему на тарелке. И поворачиваюсь, чтобы взять себе пару брускетт, а к ним и шампанского.
Дима делает тот же выбор, что и брат.
Но удивляет не это.
А то, что он подмигивает Еле и бросает ему первую, не вынужденную обстоятельствами, фразу:
– Чемпионам требуется белковое топливо.
Мальчик расплывается в восторженной улыбке.
А я… Со мной столько всего в этот момент происходит… Понять бы, что сильнее… Желание рассмеяться или заплакать?
Молча подкрепляемся, пережевывая не только еду, но и все эти эмоции.
После перекуса уже не разлучаемся. Двигаясь по залу, следуем за Димой.
– А куда мы? – спрашивает Елизар, не сдержав энтузиазма.
– К своим, – отвечает Дима, указывая на точку сбора.
Успев порадоваться тому, как именно он ответил брату, сосредотачиваю взгляд на группе парней, которая, несмотря на шикарные костюмы, выделяется среди этого глянца не меньше, чем мы с Елей.
– Ну, наконец-то… – басит Прокурор, подавая Диме руку.
Полностью расслабляюсь в их компании, когда осознаю, что показного официоза здесь не будет. Все жесты свободные, выражения лиц живые, разговоры веселые.
Как заявляет в какой-то момент Тоха:
– Мы здесь, чтобы брать, а не вымаливать.
Соглашаюсь с ним. Такой подход близок мне. Дима тоже одобряет, не требуя какого-то нездорового поклонения своей семье.
Елизару, на которого все реагируют более чем адекватно, Тохин выпад поясняет Чара:
– Везде носи с собой свои правила, чтобы не жить по чужим.
Парнишка сжимает губы, осмысливая услышанное.
– Типа быть всегда главным? – уточняет в сомнениях.
Тема усмехается, качает головой, но не спешит отвечать.
Я же, наклоняясь ближе, обнимаю парнишку за шею, касаясь подбородком его макушки.
– Типа быть собой.
Елизар задумчиво моргает, пропуская эту фразу через себя.
– Сцену с родителями видел? – встревает Дима, сразу же обращая на себя все внимание. – Мама хотела, чтобы Лия играла по ее правилам. А Лия оставалась собой.
Я резко выпрямляюсь.
– О, нет-нет, – тараторю сбивчиво. – Не думаю, что это удачный пример.
Фильфиневич даже не моргает.
– Удачный, – стоит на своем.
Я замолкаю, уступая, чтобы не спорить.
Боже мой…
Я. Уступаю.
Раньше могла вести себя, как вздумается. Ни страха, ни тормозов не было.
А теперь… Даже не знаю…
Вроде и задаю не самый корректный тон… А с другой стороны, разве хочу я быть тем взрослым, который искажает истины, навязывая ребенку удобные для себя правила? Тем взрослым, который лжет «во благо», когда правда оказывается слишком сложной для объяснений? Тем взрослым, который учит приспосабливаться?
Наклоняясь к Елизару, резюмирую, как есть:
– Дима прав. Мир без конца проверяет нас на прочность. Через других людей. Нужно уметь постоять за себя. Даже если перед тобой твой самый близкий человек, держись своих позиций. Не потому что упрямство и умение пререкаться – добродетели. А потому что только ты сам знаешь, чего ты стоишь. Никому не позволяй себя обесценивать. Ни словами. Ни действиями. Ни ожиданиями, которые люди так любят навешивать на других, – задерживаю дыхание, когда замечаю, что это сделал Еля. Сглатываю. А потом шумно выбиваю: – Ну? Понял меня?
– Понял!
Стукаемся по моей инициативе кулаками, но в моменте у обоих в глазах слезы стоят.
Выпрямляюсь и ловлю на себе Димин взгляд.
Воздух в груди спрессовывается, пока я усилием не заставляю себя выдохнуть.
Зря.
Потому что именно в этот момент Дима кивает.
Четко. Одобрительно. Без слов.
И мне от этого почему-то резко делается горячо.
Благо в этот самый момент стихает музыка, и ведущий призывает нас сосредоточиться на стоящей в центре сцены чете Фильфиневичей. Хватаюсь за игру по протоколу, как за спасательный круг.
– Долгие годы наше предприятие было флагманом мощи, надежности и несокрушимости. Мы создавали канаты, способные выдерживать колоссальные нагрузки, служить опорой для мостов, судов, гигантских сооружений. Мы прошли путь от прочности к легкости, от стабильности к инновациям, от традиции к будущему, – вещает Эдуард Дмитриевич внушительно, уверенно держа внимание огромного зала. – И сегодня мы делаем очередной шаг вперед. Сегодня «ФИЛИНСТАЛЬ» открывает новую главу не только в своей истории, но и в развитии отечественной металлургии. Сегодня мы связываем не просто металл. Мы связываем землю с небом. «ФИЛИНСТАЛЬ» запускает производство канатов для аэрокосмической индустрии. Ультралегкие, сверхпрочные, меганадежные канаты нового поколения будут держать конструкции, подвешенные в невесомости, и станут частью технологий, которые покорят космос, открывая новые горизонты для всего человечества.
Толпа взрывается громом аплодисментов. Я машинально к ним присоединяюсь, оценивая то, как сдержанно принимает эти овации Эдуард Дмитриевич.
Позволив им погреметь, тем же ровным тоном продолжает:
– Мы шли к этому больше пяти лет. Но решающий рывок пришелся на последние полгода. И заслуга в этом – одного человека. Моего сына, – он делает едва заметный поворот головы, задерживая взгляд на Диме. И зал вновь разражается аплодисментами. – Я бы хотел пригласить его на сцену.
