Текст книги "Песня о любви (ЛП)"
Автор книги: Эль Кеннеди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц)
Глава 8. Блейк
Гипноз
На следующее утро, пока я одеваюсь, мне звонит Джиджи. У нее сегодня рабочий день, но у нее есть домашний офис в Далласе, который она делит со своим мужем, также являющимся ее крупнейшим клиентом. Когда Джиджи не попала в женскую хоккейную команду на Олимпийских играх в колледже, она начала карьеру спортивного агента. Благодаря тому что ей удалось заполучить Люка Райдера, лучшего игрока, вышедшего из студенческого хоккея за последнее десятилетие, она получила должность младшего агента в одном из ведущих агентств страны.
– Мой брат тебя уже достал?
Я натягиваю джинсовые шорты и застёгиваю их.
– О да.
Джиджи смеётся.
– Так и думала. Он тот ещё подарочек.
Скорее, он капризный мудак. Чего раньше я в нем никогда не замечала. Я проводила с ним время во время семейных отпусков, но никогда наедине, когда я так остро ощущаю все, что он делает. Или не делает. Например, не смотрит на меня. Когда я спустилась вниз в пижаме и рассказала ему о своих планах на день, он ни разу не взглянул в мою сторону, пока варил себе кофе.
Но когда я взглянула на него, меня кольнуло беспокойство. Его глаза были опухшими от усталости, а лицо заросло многодневной щетиной.
– Мне кажется, он не спит, – говорю я Джиджи. – Мне стоит беспокоиться об этом?
– О, это не новость. Он страдает бессонницей почти всю жизнь.
– Правда? Я не знала.
– Он особо не говорит об этом. Но обычно можно понять, что ему становится хуже, когда он начинает вести себя по – свински больше, чем обычно.
– Значит, ему совсем плохо. – Я не могу сдержать сарказм. – Прошлой ночью он вёл себя как полный придурок.
Её тон становится резче.
– Что он сделал?
Решив, что сейчас не время открывать эту банку с червями, я иду на попятную.
– Ничего ужасного. Он просто огрызнулся на меня пару раз.
Ты отчаянно пытаешься привлечь внимание любого парня, который уделит тебе пять секунд.
Ты не пытаешься быть дружелюбной. Ты пытаешься быть желанной.
От смущения у меня сдавливает грудь, когда я вспоминаю обвинения Уайатта.
Пошёл он со своими словами. И пошёл он со своими насмешками о том, что все знали, что Айзек мне изменит. Если они все знали, почему не предупредили меня? Почему они позволили мне строить отношения с этим человеком и планировать с ним будущее?
– Он задел мои чувства. – Слова вырываются прежде, чем я успеваю их сдержать. – Это было не круто.
– Ох, Блейки. – Тяжёлый вздох Джиджи наполняет моё ухо. – Слушай, Уайатт может быть придурком, но в глубине души он хороший парень. Если скажешь ему, что он задел твои чувства, обещаю, он воспримет это близко к сердцу и больше никогда так не сделает. Он становится таким сентиментальным, когда пытается загладить свою вину.
Не знаю, хочу ли я видеть сентиментального Уайатта. Я не могу смягчиться по отношению к нему, потому что каждый раз, когда я это делаю, он унижает мою гордость.
– Все в порядке, – легко говорю я. – Я прощаю его.
– Чем сегодня займёшься? – спрашивает она.
– Пойду в библиотеку.
– Ты в курсе, что летом нет учёбы, да?
– В курсе. Но мы прошлой ночью встретили этих паранормальных подкастеров...
– Прости, что?
Смеясь, я ввожу её в курс дела насчёт Спенсеров.
– Они утверждают, что у озера Тахо есть сверхъестественная история, и ты же меня знаешь – теперь я должна это исследовать.
– Ты такая зануда. Но, полагаю, повеселись?
Попрощавшись, я спускаюсь вниз и нахожу Уайатта, ждущего меня на кухне.
– Готова ехать? – резко спрашивает он.
– Нет, – парирую я. – Ты не едешь со мной. Мне не нужен сопровождающий в библиотеку.
Впервые за всё утро его взгляд находит мой.
– Я не в библиотеку. Мне нужно кое – что сделать в городе, так что джип нужен мне. Я тебя подброшу.
Я расслабляюсь.
– О. Ладно. Разрешаю. Дай – ка я возьму термокружку.
Уайатт больше не произносит ни слова, пока мы садимся в джип и едем в Тахо – Сити. Тишина меня нервирует, поэтому я отвлекаюсь на телефон, просматривая бессмысленные фотографии от друзей и блогеров, а также несколько постов из аккаунта «Дельта Пи», в которых мы рассказываем о наших летних благотворительных мероприятиях. Я никогда не думала, что вступлю в сестринство, но мама убедила меня, сказав, что там я найду друзей. И что в итоге? Ничего. Если не считать моей наставницы Чарли, которая выпустилась несколько лет назад, из «Дельта Пи» я близка только с Джульеттой, и мы обе даже не живем в доме сестринства.
Я уже собиралась продолжить листать ленту, как вдруг кое – что привлекло мое внимание – фотография, опубликованная в аккаунте Тайрелла. Тай – один из товарищей Айзека по команде в Брайаре.
У меня внутри все сжимается, когда я понимаю, что вижу. Это групповое фото, сделанное на вечеринке на заднем дворе одного из футбольных домов недалеко от кампуса. Я вижу улыбающееся лицо Тая. Пару других товарищей по команде. Двух девушек, которых я не узнаю.
И Айзека с Хизер.
Изменщик и чирлидерша, собственной персоной.
На глаза наворачиваются слёзы. Прекрасно. Шесть недель без слёз, а теперь они льются без разбора в самые неподходящие моменты.
Меня не должно волновать, что Айзек теперь встречается с Хизер. Он уже изменял мне с ней. Но тот факт, что они вместе идут на вечеринку в Брайаре как настоящая парочка, заставляет меня усомниться в его яростных заверениях о том, что «никаких эмоций не было». Ты же не начнешь встречаться с человеком, к которому не испытываешь эмоциональной привязанности, верно?
Если только они не друзья с привилегиями. Наверное, может быть и так.
Но... Они держались за руки на том фото. Друзья с привилегиями за руки не держатся.
Оох.
Может, мне нужен друг с привилегиями. Или хотя бы интрижка на одну ночь. Джульетта утверждает, что это поможет мне обрести уверенность в себе. Заставит меня снова почувствовать себя желанной. Но единственный парень, который был хоть отдалённо симпатичным в баре прошлой ночью, – это Лэндон, бармен. Я могла бы даже не обращать внимания на маллет, если бы он меня привлекал. К несчастью, невозможно чувствовать влечение к кому – то другому, когда Уайатт Грэхем дышит с ними одним воздухом. Если Уайатт в комнате, моя предательская нервная система отказывается замечать феромоны, исходящие от кого – либо, кроме него.
Уайатт сбавляет скорость, когда мы въезжаем в оживленный горный городок. Я перевожу взгляд в окно и любуюсь знакомыми видами бульвара Норт – Лейк с его маленькими кафе и ресторанами, причудливыми бутиками и несколькими магазинами снаряжения. Во всех патио висят цветочные корзины, которые добавляют ярких красок и немного поднимают мне настроение.
Мы сворачиваем с главного бульвара, проезжаем несколько кварталов к западу от озера и паркуемся на стоянке недавно построенного общественного центра – комплекса, включающего библиотеку, фитнес – центр и спортивную арену.
Я думала, он высадит меня у входа, а сам пойдет выпить или еще куда – нибудь, но он припарковал джип и заглушил двигатель.
– Я думала, тебе нужно что – то сделать в городе, – говорю я.
– Так и есть. Я просто припарковался здесь.
– И пойдёшь пешком до бульвара? – Я в замешательстве. – Он же в двух милях отсюда.
– Будет приятная прогулка. – Он тянется к дверной ручке.
Выпрыгнув из джипа, я перекидываю свою сумку через плечо. Я взяла большую, на случай если решу взять какие – нибудь книги.
– Почему ты так странно себя ведешь? – спрашиваю я Уайатта.
– Я не веду себя странно. Это ты странная. Просто иди в библиотеку.
– Господи, Грэхем. У кого – то месячные?
– Заткнись, Логан. – Он ещё больше сбивает меня с толку, запирая джип, а потом непринуждённо прислоняясь к водительской двери.
– Что, ты ещё не отправляешься в свой эпический поход?
– Нет, сначала покурю. Это разрешено? – С угрюмым видом он достаёт из кармана сигареты, потом засовывает одну в уголок рта, пока ищет зажигалку.
– Ладно. – Я поправляю сумку. – Хорошо. Увидимся через два часа.
– Договорились.
Я направляюсь в библиотеку, но по какой – то причине все, что касается... что бы это ни было... вызывает у меня подозрения. Он определенно вел себя странно. Уайатт намного круче этого. Клянусь, он даже ёрзал, когда засовывал сигарету в рот.
Повинуясь внезапному порыву, я вхожу в библиотеку, но останавливаюсь в маленьком вестибюле у дверей. Затем оборачиваюсь, чтобы посмотреть на парковку.
О да. Уайатт что – то затевает.
Он тушит едва начатую сигарету кроссовком, а потом идёт к багажнику. Я прищуриваюсь, когда он вытаскивает большую чёрную спортивную сумку. Очень знакомую сумку.
С сумкой через плечо он идет через парковку к огромному квадратному зданию с металлическим сайдингом и темно – серой крышей. Стеклянные двери спортивной арены запотели от влажного воздуха внутри.
Я выскакиваю из библиотеки и спешу за Уайаттом. У него в ушах наушники, так что он не слышит, как я подхожу. Я догоняю его прямо в тот момент, когда он проскальзывает в двери.
Он вздрагивает, когда я хватаю его за руку, и разворачивается. Его лицо мрачнеет от неудовольствия при виде меня. Очень осознанно он нажимает кнопку на телефоне, предполагаю, чтобы выключить музыку.
– Ты играешь в хоккей! – обвиняю я.
– Уйди, – ворчит Уайатт.
– Твой отец знает?
– Нет. И я не хочу, чтобы он знал. А теперь, если ты извинишь меня...
– Я не понимаю. Ты ненавидишь хоккей.
– Я не ненавижу хоккей. Мне нравится выходить на лед и забивать шайбы. Или играть для удовольствия – как в Мочилово в День подарков (прим. пер.: нет, мы не сошли с ума, это реальное название соревнований из издательского перевода «Эффекта Грэхема») или в наших семейных перестрелках. Я просто никогда не хотел играть профессионально.
– Почему ты это скрываешь?
– Потому что я знаю своего отца. Он слишком обрадуется. Напридумывает себе больше, чем есть на самом деле.
– О, Боже упаси, чтобы мы хоть раз порадовали наших родителей.
Он бросает на меня сердитый взгляд.
– Блейк.
– Уайатт, – передразниваю я.
Вздохнув, он снова уходит, а я плетусь за ним, как любопытный щенок, который хочет поиграть с хозяином в мяч.
– Уйди, – говорит он через плечо.
– Нет, я хочу посмотреть, как ты играешь.
– С каких это пор? Ты же ненавидишь хоккей.
– Я тоже не ненавижу его. Мне просто все равно, – говорю я. – Но теперь мне интересно. Не каждый день удается увидеть Уайатта Грэхема на льду.
Мы доходим до мужской раздевалки, где он останавливается, чтобы снова на меня уставиться.
– Что? Ты и в раздевалку за мной пойдёшь?
Я обдумываю это.
– Если я подожду здесь, ты попытаешься сбежать через чёрный ход, чтобы я не видела, как ты играешь в хоккей?
– Риск есть.
Мой взгляд снова падает на дверь, и на лице Уайатта появляется усмешка.
– Ты туда не войдёшь, – предупреждает он.
– Почему? Чтобы не увидеть твой член?
Он снова просто вздыхает, но я вижу, что он пытается не рассмеяться.
– О Боже. Просто отвали.
С этими словами он скрывается в раздевалке, а я – меня все – таки учили приличиям, я не в лесу росла – направляюсь к катку. Похоже, сегодня у них свободный час, потому что на льду никого нет, кроме светловолосого мужчины, который учит сына кататься. Мальчику не больше четырех лет, и он буквально самое милое, что я когда – либо видела, – в своей пухлой синей куртке и крошечных черных коньках.
Иногда я думаю, что мой папа, возможно, жалеет о том, что у него не было сына, с которым он мог бы разделить свою любовь к хоккею. Вместо этого у него родилась я – упрямая девочка, которая хотела только читать книги или смотреть футбол. Но надо отдать папе должное: если он и обижался, то никогда этого не показывал. На самом деле он делал все возможное, чтобы наладить со мной отношения. Мужчина, который не любит читать, прочел все книги, которые мы проходили на первом курсе по литературе, чтобы обсудить их со мной и помочь мне с учебой.
Он просто замечательный.
Вместо того чтобы сидеть на трибунах, я нахожу место перед бортиком и встаю там. Обхватив себя руками от холода, чтобы не замерзнуть, я смотрю, как мое дыхание клубится в холодном воздухе. Я провела всю жизнь на ледовых аренах, но никогда не полюблю их так, как мой отец.
Вскоре на арену выходит Уайатт. На нем не полная защитная экипировка, но есть шлем, черная тренировочная майка и хоккейные штаны. Я понимаю, что на коньках он выглядит огромным. Коньки добавляют пару дюймов к его и без того внушительному росту.
Раздраженно взглянув на меня, он надевает шлем и толкает низкую деревянную дверь, ведущую на лед. Через минуту к нему присоединяется еще один мужчина, на этот раз в полной экипировке. Вратарской.
Я иду вдоль оргстекла, следуя за двумя парнями к одному из концов катка, где уже установлена сетка. Новичок бросает ведро с шайбами на лед в центре, а затем с явной неохотой направляется в мою сторону вместе с Уайаттом.
– Блейк, – хрипло говорит Уайатт, его голос слегка приглушен из – за стекла. – Это Мигель. Он играет в местной любительской лиге. Мигель, это Блейк. Друг семьи.
– Приятно познакомиться, – говорю я, улыбаясь Мигелю.
– Взаимно! – В отличие от Уайатта, этот парень улыбается в ответ, сверкая ямочками на щеках, а затем скользит к сетке и растягивается в позе бабочки.
– Не могла бы ты пойти в библиотеку? – ворчит на меня Уайатт.
– Могла бы. Или... – Я поднимаю телефон и делаю фото его недовольного лица. – Могу сделать вот так.
Бормоча себе под нос – подозреваю, что – то не очень приятное, – он подъезжает к синей линии и высыпает на лед горсть шайб из ведерка.
Как бы безразлично я ни относилась к хоккею (и хоккеистам), я не могу оторвать глаз от Уайатта. Глядя на его катание, я понимаю, почему Гарретт так отчаянно хотел, чтобы его сын пошел по его стопам. Уайатт обманчиво медлителен. Он двигается с ленивой грацией, почти соблазнительно, позволяя вратарю привыкнуть к дерзкому темпу игры, расслабиться... а затем внезапно ускоряется и застает Мигеля врасплох, отправляя шайбу в сетку с головокружительной скоростью.
Гол.
В следующие десять минут Мигель не совершает ни одного сейва. Конечно, может, он и худший вратарь на планете, но я всю жизнь смотрю хоккей. У Мигеля есть навыки. У него быстрая ловушка. Просто броски Уайатта еще быстрее. Мигель реагирует быстро, но Уайатт быстрее находит брешь и забрасывает шайбу.
Каток наполняется знакомыми звуками, с которыми я выросла. Резкий удар клюшки Уайатта по шайбе, за которым следует глухой стук шайбы о щитки вратаря. Это завораживает.
Нет, это он завораживает.
Он двигается целенаправленно. Плавно. Мощно. Каждый его удар продуман, но он не выпендривается. Он просто... сосредоточен. На его лбу блестят капли пота, и, как всегда, мне хочется их слизать. Этот парень пробудил во мне какой – то фетиш на облизывание. Я постоянно представляю, как провожу языком по его коже.
Я слежу за ним через оргстекло. Впервые с тех пор, как они вышли на лёд, Мигель останавливает шайбу, отбивая её. Уайатт улыбается мальчишеской, легкой улыбкой, и у меня щемит в груди. Я редко вижу его таким. Последние несколько дней я наблюдала, как он сидит на пирсе и хмурится, пытаясь справиться с писательским кризисом. А сейчас он, кажется, действительно наслаждается игрой.
Хоть он, скорее всего, накричал бы на меня за это, я все равно начинаю фотографировать его на льду. Мне хочется отправить снимки Джиджи, но я сдерживаюсь. Очевидно, что он не хочет, чтобы его семья об этом знала.
Что для меня дико. Он должен гордиться тем, как хорошо у него всё получается. В хоккее, в музыке. Я бы убила за то, чтобы иметь такой талант. Но я просто бесстрастная, бесталанная студентка, которая, скорее всего, закончит тем, что будет вкалывать на скучной, высасывающей душу работе с девяти до пяти после выпуска, пока все вокруг блистают.
Когда холод в воздухе наконец пробирает меня до костей и наступает скука, я прячу телефон в карман и машу Уайатту. Он едет задом наперёд, потом разворачивается, и его коньки скрежещут по льду, когда он направляется ко мне.
– Уходишь? – кричит он.
– Да, я сейчас иду в библиотеку.
Кивая, он снимает перчатку и убирает влажные от пота волосы со лба. Он невообразимо привлекателен.
– Ладно, – говорит он. – Встретимся у машины.
Он уже собирается уехать, когда мой мозг решает захватить управление моим ртом.
– Ты задел мои чувства.
Он останавливается, снова разворачиваясь на лезвиях. Глубокая складка появляется на его лбу.
– Что?
– Ты задел мои чувства, – повторяю я, неловко переминаясь с ноги на ногу. – Вчера. Ты заставил меня чувствовать себя... ничтожной. И жалкой. – Заткнись, Блейк, – ору я на себя. Но эмоции взяли верх. – Будто есть что – то плохое в том, чтобы надеть красивое платье и выйти в свет.
Уайатт заметно сглатывает.
– Ты заставил меня думать, что я сама виновата в том, что мне изменили, – бормочу я, уставившись на свои кроссовки. – Потому что я такая дура, что даже не видела этого.
Тишина с его стороны затягивается, вызывая прилив разочарования. Я нахожу смелость поднять взгляд и встречаю... ничего. Его лицо абсолютно ничего не выражает.
– В общем, – пожимаю я плечами. – Это всё, что я хотела сказать.
Но он всё равно молчит.
Сцепив зубы, я отхожу от оргстекла. Ну и ладно. Пошёл ты, мудак.
– Блейк.
Я останавливаюсь, услышав своё имя, и поворачиваюсь к стеклу.
– Что? – бормочу я.
Наши взгляды встречаются. Когда он говорит, его голос звучит низко и хрипло.
– Это больше не повторится.
Глава 9. Блейк
Хочешь знать, на что я гожусь?
Остаток дня мы почти не разговариваем.
Вот тебе и желание Уайатта загладить вину перед людьми, чьи чувства он задел. Или, может, он так делает только с сестрой. В любом случае Джиджи была не права. Когда я сказала ему, что он меня обидел, он просто перестал обращать на меня внимание.
А теперь уже почти время ужина, и я не знаю, стоит ли мне готовить стир – фрай на двоих или обойтись одной порцией. Уайатт тусуется на пирсе с тех пор, как мы вернулись с нашей библиотечной экскурсии / совершенно секретной тренировки по хоккею.
Я наблюдаю за ним из окна. Он без футболки, его волосы влажные, будто он только что искупался. Гитара лежит на коленях, и он что – то пишет в том самом потрепанном блокноте, который всегда при нем.
Отсюда, сверху, его можно принять за умиротворенного человека. Расслабленного. Но он то и дело с отвращением качает головой, что выдает истинное положение дел. Я видела, как он постоянно делал так на лодке вчера, когда его не устраивали слова на странице.
Что – то внутри меня смягчается. Мне хочется злиться на него. Ненавидеть за то, как он надо мной насмехается и высмеивает мои чувства, обвиняя в желании привлечь внимание. Но трудно удерживать гнев, когда он сидит вот так, явно борясь с чем – то внутри себя. И поскольку сентиментальность – один из моих главных недостатков, мне внезапно становится стыдно за то, что я назвала его угрюмым придурком.
Я не думаю, что его проблема заключается в перепадах настроения. Я думаю... что он застрял. Не в творческом кризисе. И не в бессоннице. Глядя на него сейчас, я вижу не парня, который срывается на всех, потому что он мудак. Я вижу человека, который недоволен своей жизнью и не знает, что делать дальше.
Не успев себя остановить, я выхожу на улицу и спускаюсь по ступенькам к пирсу.
Должно быть, он слышит шлепанье моих сланцев, но не поднимает голову. Карандаш свободно лежит у него в руке. Вдалеке за деревьями начинает садиться солнце, окутывая его голову золотистым сиянием.
– Привет, – говорю я, останавливаясь на небольшом расстоянии от него.
– Привет.
Подхожу ближе, любопытство берет верх, и я заглядываю в раскрытый блокнот у него на коленях. Вижу помарки и кляксы, слова, обведенные кружками, и целые фразы, зачеркнутые резкими штрихами.
– Хотела узнать, придешь ли ты на ужин, – говорю я. – Мне готовить на двоих?
– Ага, конечно. Отлично. – Он звучит рассеянно.
– Как продвигается песня?
– Никак. – Он напряженно смотрит в сторону, выдавая свое разочарование.
– Мне жаль. – Я смотрю, как он захлопывает кожаную обложку и откладывает блокнот в сторону. – Мне нравится, что ты пишешь в блокноте. Это так по – старомодному, – замечаю я, пытаясь разрядить обстановку.
Он наконец бросает на меня мимолетный взгляд, и снова смотрит на карандаш, вертя его в пальцах.
– Да. Мне нравится видеть слова на бумаге.
– Это имеет значение? – спрашиваю я с любопытством.
– Вроде того. Не знаю. – Он снова крутит карандаш. – Когда я записываю что – то от руки, это кажется… более беспорядочным. Более настоящим. Когда я печатаю эту фигню на телефоне или ноутбуке, это не кажется реальным. Всё становится слишком вылизанным еще до того, как я пойму, что на самом деле пытаюсь сказать.
Я медленно киваю.
– В этом есть смысл.
– Правда?
– Ага. Когда пишешь от руки, это как будто… как будто ты физически связан со страницей. Я понимаю.
Он неопределенно хмыкает.
– Так, о чем песня? – спрашиваю я.
– Она не получается.
– Я не об этом спросила.
– Неважно, Блейк. Это дерьмовая песня. Я уже несколько дней сижу здесь и пытаюсь выжать из нее что – то, чего в ней нет.
– Думаю, ты слишком строг к себе.
– Господи, – бормочет он.
Я хмурюсь.
– Что?
– Да ничего. Просто… Я уже год не писал ничего приличного. Всё кажется вымученным. Повторяющимся. Шаблонным.
Я слышу стыд в этом последнем слове. Полагаю, любой музыкант боится, что его назовут шаблонным.
– Мне в этом году стукнет двадцать пять, а у меня даже нет запасного плана. Если я не смогу зарабатывать на жизнь музыкой, что, черт возьми, мне тогда делать?
Я прекрасно понимаю, что он чувствует. Большую часть своей жизни я испытывала такую же всепоглощающую тревогу за свое будущее. Но в отличие от меня, у Уайатта есть талант. Как он не понимает, что это дает ему преимущество? Настоящий шанс на успех.
– Слушай, я знаю, ты говорил, что не хочешь использовать связи твоей мамы, – осторожно начинаю я, но даже не успеваю закончить мысль.
– Оставь это, Блейк. – Он потирает переносицу, его лицо искажается от разочарования. – Думаешь, легко быть сыном Ханны Грэхем? Одной из лучших авторов песен своего поколения? Думаешь, легко быть сыном Гаррета Грэхема? Мистера Совершенство? Это такое чертовски огромное давление. И единственный способ справиться с ним – делать все самому. Иначе это не будет казаться заслуженным. Этим летом мне нужно написать песню. Чертовски хорошую песню.
Меня удивляет, насколько он откровенен. Обычно разговорить Уайатта – все равно что вырвать зуб.
Боясь спугнуть его излишним напором, я стараюсь говорить осторожно.
– Дело правда в песне?
Я жалею о своем вопросе, потому что его выражение лица мгновенно становится непроницаемым.
– Не надо меня психоанализировать. Это пустая трата времени.
– Я не... Я просто пытаюсь...
– Отвлечь меня, – перебивает он. – Вот что ты всегда делаешь. Чертовски отвлекаешь меня.
Я ошеломлена его резким тоном.
– Уайатт...
– Неважно. – Он резко встаёт. – Я не буду ужинать. Пожалуй, лучше пойду куда – нибудь.
– Куда?
Он не отвечает. Просто хватает гитару и идёт к лестнице, оставляя меня одну на пирсе.
Уайатт ушел несколько часов назад. Хотя он не взял машину, а вызвал такси, я все равно раз десять чуть не позвонила Джиджи, чтобы спросить, стоит ли мне волноваться.
В начале двенадцатого тишину ночи нарушает рев двигателя и хлопок автомобильной двери. Я испытываю облегчение. Он вернулся.
Внизу раздается звуковой сигнал, когда он отключает сигнализацию, а затем снова включает ее. Услышав его тяжелые шаги на лестнице, я решаю не выходить из комнаты, но хочу убедиться, что с ним все в порядке. Перед уходом он выглядел очень расстроенным.
Я выхожу в темный коридор как раз в тот момент, когда он появляется на лестничной площадке второго этажа.
– Эй, – осторожно говорю я. – Ты в порядке?
– Нормально, – бормочет он.
А потом он спотыкается о ковровую дорожку и, чтобы не упасть, хватается за стену, задевая фотографию Коротышки и Бержерона, собак семьи Грэхемов. К счастью, рамка не падает.
Я с осуждением смотрю на него.
– Ты пьян?
– Нет, – вызывающе отвечает он. Делает ещё пару шагов и снова спотыкается. – Может, немного.
Он начинает смеяться, но мне не до шуток. Я включаю свет и направляюсь к нему, и мы чуть не сталкиваемся посреди коридора. Он заметно пошатывается.
– Господи, – говорю я. – Сколько ты выпил? Что, чёрт возьми, с тобой не так?
– Сколько у тебя времени?
Я даже не улыбаюсь.
– Уайатт.
Игнорируя меня, он, шатаясь, идёт дальше, пытаясь добраться до своей комнаты. Он в стельку пьян. Глаза расфокусированы. Волосы в беспорядке, потому что он постоянно проводит по ним рукой. И даже в таком состоянии в нём есть что – то невыносимо притягательное. В чёрной футболке, рваных джинсах и с кольцами, поблёскивающими в свете коридора, он – воплощение плохого парня.
– Вот в чём дело, Блейк. – Он пьяно выговаривает моё имя. – Ты появляешься здесь, и моя голова перестаёт работать.
Сердце замирает в груди.
– Что?
– Ты слышала. Моя голова. Перестаёт. Работать. Ты улыбаешься, и говоришь, и задаёшь вопросы, и внезапно я сам себе мешаю.
Я смотрю на него с открытым ртом.
– Ты винишь меня в своём творческом кризисе?
– Нет, – он ругается себе под нос, и в его голосе слышится мука. – Ты… просто ты. Ты здесь.
– Где? – Я так сбита с толку.
– Везде.
Переведя дыхание, я вглядываюсь в его лицо, пытаясь осмыслить его бессвязные слова. Теперь он проводит обеими руками по своим непослушным волосам, будто хочет вырвать их с корнем.
– Я задел твои чувства, – выдавливает он.
Я моргаю.
– Что?
– Ты сказала, что я тебя обидел. – Его голос звучит грубо, как наждачная бумага, а затуманенные зеленые глаза пытаются сфокусироваться на моем лице. – Я мудак, Блейк. Разве ты этого не понимаешь?
Я хмурюсь.
– Уайатт... – начинаю я.
– Нет. Тебе нужно перестать.
– Перестать что?
– Вечно смотреть на меня так, будто я чего – то стою. Я ни хрена не особенный. – Он снова покачивается на ногах, потирая ладонью подбородок. – Помнишь ту ночь, когда ты сказала, что я тебе нравлюсь? Знаешь, что я хотел спросить? О чём, чёрт возьми, ты думаешь. Потому что я не стою твоего времени. Не стоил тогда. Не стою и сейчас.
Тревога поселяется у меня в груди. Я никогда раньше не слышала, чтобы он так говорил. Каждое слово пропитано отвращением. И чем – то еще… Чем – то грубым и постыдным. Я и раньше чувствовала в нем тьму, но только сейчас заметила ее.
– Хочешь знать, на что я гожусь? – грубо спрашивает Уайатт.
– Н – на что? – Моё пересохшее горло заставляет меня заикаться.
– Я гожусь для одного. Для секса. – Он смеётся резким, хриплым звуком, от которого по спине бегут мурашки. – У меня очень хороший член.
Будь я проклята, если это меня не заводит.
– Я отличный любовник. – Он облизывает нижнюю губу, в его глазах вспыхивает дикий блеск. – Я так хорошо могу тебя трахнуть.
Сделай это, хочется мне умолять. Прямо здесь. Прямо сейчас. Я хочу, чтобы он развернул меня, сорвал с меня пижамные шорты и вогнал в меня свой член. Я хочу этого так сильно, что едва могу дышать.
– Они все любят мой член, – говорит он, всё ещё смеясь. – Они его, блин, обожают. А потом они всегда хотят большего. – Его смех растворяется в сдавленном ругательстве. – Но видишь, в этом – то и дело, я не могу дать большего. Нет такого понятия, как «больше». Не со мной. Есть только то, что я даю тебе в моменте.
У меня голова идёт кругом не только от его слов, но и от его пьяного покачивания. Я протягиваю руку, пытаясь удержать его, но он отталкивает мою руку.
– Нет, – бормочет он. – Не трать на меня своё время. Тебе будет лучше без этой фантазии, которую ты выстроила у себя в голове.
Последние нити моего терпения официально лопаются.
– Я не фантазирую о тебе. Больше нет. Думаешь, я хочу такую версию тебя? Этого пьяного мудака, который даже не удосужился извиниться за то, что задел мои чувства? Не дождешься, Уайатт.
С горьким смешком я качаю головой и топаю в свою комнату.
Он не идёт за мной.
Я слышу, как он вваливается в голубую комнату, а затем раздается громкий стук, и я начинаю беспокоиться. Несмотря на все свои намерения, я возвращаюсь, чтобы убедиться, что он не упал и не разбил голову. Я заглядываю в открытую дверь и вижу, что это был звук падения Уайатта на матрас. Он лежит на спине, раскинув руки и ноги, щекой прижавшись к подушке.
Он выглядит таким... потерянным.
Сглотнув ком в горле, я тихо закрываю его дверь и возвращаюсь в свою комнату.
Ненавижу себя за то, что всегда испытываю к нему жалость. Ненавижу себя за то, что из – за этого изматывающего инстинкта продолжаю проявлять эмоции, даже когда он постоянно захлопывает дверь у меня перед носом. Говорит, чтобы я не тратила на него время. Не знаю, имел ли он в виду романтические отношения или дружбу, но я не могу избавиться от ощущения, что он намеренно пытается оттолкнуть меня. Надевает эту маску придурка, чтобы я не лезла не в свое дело. Чтобы никто не лез.
Я ложусь в постель и заставляю себя не прокручивать в голове весь наш разговор. Я пытаюсь забыть, каким убитым он выглядел. Каким сломленным. То, как дрогнул его голос, когда он произнес слова, которые теперь крутятся у меня в голове.
Я ни хрена не особенный.
