Текст книги "Песня о любви (ЛП)"

Автор книги: Эль Кеннеди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

– Запомню.

Пока она выходит из комнаты, я провожаю взглядом её задницу в этой крошечной джинсовой юбке. Чёрт, она симпатичная. И совсем не такая, как я ожидал.

После того как Молли Мэй и её телохранитель исчезают, я внезапно замечаю, что моя мама тоже там, наверху. Я захожу в аппаратную, гадая, сколько из этого она слышала.

– Ты понимаешь, что самая популярная поп – звезда в мире пригласила тебя на ужин? – говорит мама.

Видимо, она слышала всё.

Я пожимаю плечами.

– Думаю, она просто хочет поговорить о моём альбоме.

– О, милый, она не хочет говорить об альбоме. Это был флирт.

Я снова пожимаю плечами.

Мама всматривается в моё лицо.

– Ты говорил с Блейк?

– Тебе не нужно спрашивать меня об этом каждый день. Ответ не меняется. Нет. Она со мной не разговаривает.

Её взгляд смягчается.

– Она просто переживает тяжёлый период.

– Она думает, что я никогда её не любил.

– Дай ей время, – советует мама. – Ей нужно пережить это, смириться с тем, что случилось. Она потеряла ребёнка.

– Я тоже его потерял, – жёстко говорю я. – Но все об этом забывают, не так ли?

Она выглядит ошеломлённой.

– Уайатт...

– Забудь. Всё нормально. – Я иду обратно в студию и возвращаюсь к пианино, игнорируя обеспокоенный взгляд матери через стекло.

Глава 51. Уайатт

Она заставила меня чувствовать

Октябрь

Я так и не увиделся с Молли Мэй во время поездки в Нью – Йорк. Она так и не позвонила, а я не собираюсь связываться с мировой суперзвездой и писать: «Эй... как насчёт того ужина?».

Я встретился с Тоби, который очень хочет поработать со мной в студии. Настолько хочет, что я возвращаюсь на следующей неделе, чтобы начать запись с ним. Вместо того чтобы лететь в Нэшвилл, я возвращаюсь в Бостон, чтобы побыть с родителями до возвращения в Нью – Йорк. Провожу время с нашими собаками, Коротышкой и Бержероном, хотя мне грустно видеть, что Бержерон, наш энергичный хаски, стал менее подвижным. Он стареет, и мысль о том, что его больше не будет рядом и он не будет ходить за мной по пятам, пристально и настороженно глядя на меня… Разбивает сердце.

Но ничто не вечно, верно?

Всё заканчивается, и все, черт возьми, уходят.

Я выхожу на нашу просторную каменную террасу, чувствуя себя более меланхолично, чем обычно. Впервые за несколько недель пью пиво и курю, и это напоминает начало лета, когда я был полной развалиной. Пил пиво по утрам, курил одну сигарету за другой, хандрил и срывался по любому поводу.

Может ли человек так сильно измениться за столь короткий срок? Стать другим? Потому что я чувствую себя другим. Это правда так.

Она изменила меня. И, думаю, к лучшему. Хотел бы я сказать это ей, но мои последние несколько сообщений остались без ответа. Я беспокоюсь, что она наказывает меня за то, что я не писал ей почти три недели после того, как мы уехали из Тахо, но я сделал это ради нее. Я пытался дать ей время на скорбь и исцеление, хотя сама мысль держаться на расстоянии убивала меня.

В последний раз, когда Джиджи связывалась с ней, Блейк сказала, что сосредоточилась на учебе. Вопреки моему желанию, Джиджи упомянула о неотвеченных сообщениях, на что Блейк сказала, что, по ее мнению, нам нужно пространство друг от друга. Конечно, мне было больно это слышать.

Джиджи сказала, что она хотя бы лучше звучала – менее подавленно. Надеюсь, это правда. Мне невыносима мысль о том, что ей грустно, а меня нет рядом, чтобы ей помочь.

– Привет. – Папа выходит на улицу, держа в руке бутылку пива. На нём толстовка «Брюинз», его волосы влажные после душа.

– Привет, – говорю я.

Он садится за столик на террасе, ставя бутылку на колено. Какое – то время он молчит, просто уставившись в темный двор. Затем вздыхает.

– Твоя мама кое – что сказала на днях.

Я смотрю на него.

– Что?

– Она сказала, что ты считаешь, будто никому нет дела до твоей потери.

Чёрт возьми.

– Нет, не смотри так. Она не пытается лезть в твои дела или заставлять тебя говорить об этом.

– Значит, это не она послала тебя сюда?

– Нет. – Он усмехается. – Если честно, она велела мне ничего не говорить. Но я должен был, потому что это нужно было сказать.

– Что именно?

Он делает еще один вдох, выглядя немного встревоженным.

– Я просто хочу, чтобы ты кое – что понял. О том, что значит быть мужчиной.

Я опускаюсь в кресло напротив него, хмурясь.

– Что ты имеешь в виду?

– На нас оказывается большое давление. Мы должны быть сильными, обеспечивать семью. И даже сейчас, когда женщины являются кормильцами семьи, а мужчины остаются дома, это ожидание всё ещё существует. Люди не хотят видеть, как мужчины ломаются. Ни один мужчина не показывает эмоции, не расплачиваясь. – Он делает паузу, как будто тщательно подбирает слова. – Но ты тоже понёс потерю. Может, твоё тело не проходило через это, не ты был в больнице, но ты всё равно что – то потерял. И это нормально – грустить об этом.

Моё горло болезненно сжимается.

– Мне кажется, я не должен. И мне кажется, у меня даже не было времени это пережить, понимаешь? Я едва успел свыкнуться с мыслью о том, что стану отцом, как у меня отняли эту возможность.

– Да, я понимаю.

– В больнице Блейк сказала, что потеря ребёнка заставила её понять, что она склонялась к тому, чтобы оставить его. Честно, думаю, меня бы это устроило. И вся эта гребаная ситуация становится печальнее, потому что мы так и не приняли решение. Его у нас украли.

– Его не украли. Просто не дали. Всё случается тогда, когда должно случиться, – тихо говорит папа. – Люди, которых ты встречаешь, ситуации, с которыми сталкиваешься, травмы, которые переживаешь… Всё происходит так, как и должно происходить.

– Опять судьба? – с иронией говорю я.

– Не судьба. Просто жизнь.

Долгая, мучительная тишина опускается на террасу. Мое сердце на последнем издыхании; оно болит уже столько недель, что я не понимаю, как оно еще бьется.

– Она не хочет со мной разговаривать.

Он точно знает, кого я имею в виду.

– Ты пробовал ей звонить?

– Да. Пару раз. И много писал. Но она сказала Джиджи, что ей нужно пространство.

Папа отмахивается.

– Попробуй ещё раз.

– Но она не хочет...

– Уайатт, я ценю, что ты хочешь прислушиваться к женщинам, но, могу сказать тебе по опыту: иногда они говорят, что хотят быть подальше от тебя, а на самом деле хотят, чтобы ты держал их за руку. Чтобы был рядом.

– Она всё закончила. Я не собираюсь заставлять её любить меня. – Господи. Как жалко это звучит вслух.

– Но ты любишь её.

– Чертовски сильно. Но я не могу заставить ее поверить мне.

Между нами снова повисает молчание, на этот раз более короткое, потому что следующие слова срываются с моих губ раньше, чем я успеваю их сдержать.

– Я играл в хоккей этим летом.

Он поворачивается в мою сторону.

– Где?

– В новом общественном центре у библиотеки. Там хороший каток.

– Отличный каток, – соглашается он. – Воздух там такой свежий.

– Ты имеешь в виду холодный, пап. Воздух там чертовски холодный.

Он усмехается.

– Мне это нравится.

– Я знаю, что тебе нравится. – Мой голос становится хриплым. – Прости, это не то, чем я хочу заниматься.

– Что?

– Хоккей. Я знаю, как сильно ты хотел, чтобы я пошёл по твоим стопам. – Чёрт, как одна бутылка так развязала мне язык? – Я долгое время чувствовал, что недостаточно хорош.

Папа выглядит шокированным.

– О чём ты говоришь, в смысле недостаточно хорош? Уайатт...

– Нет, дай закончить. Я всегда чувствовал, что подвёл тебя. Разочаровал тем, что решил уйти из команды в старших классах, хотя, наверное, мог бы неплохо играть.

– Не наверное, а точно, – поправляет он. – Но вот в чём дело с хоккеем, Чемпион. Ты можешь быть технически совершенен, обладать всеми навыками великого игрока. Но если у тебя не лежит душа к этому, какой смысл? – Он делает быстрый глоток пива. – Я послушал твою песню.

– Какую?

– «Смотритель маяка». – Он склоняет голову набок, глядя на меня. – Она заставила меня кое – что почувствовать.

Я не могу сдержать смешок. Может, мой отец и не самый красноречивый человек, когда дело доходит до объяснения, почему ему нравится та или иная музыка, но я понимаю, что он имеет в виду.

– Ты талантлив, – продолжает он. – И твое сердце принадлежит музыке. А не хоккею.

– Тебе правда всё равно, что я не захотел играть профессионально?

– Слушай, когда мы с твоей мамой говорили о воспитании детей, мы сошлись во мнении, что хотим показать им то, что любим сами. Хоккей. Музыку. И если бы наши дети тоже полюбили эти вещи, это было бы бонусом. – Он пожимает плечами. – У меня есть хоккеист. Черт, да твоя сестра играет лучше меня.

– Говорит многократный обладатель Кубка Стэнли.

– Стэн более дисциплинирована. – Он улыбается. – А ты, в конце концов, проникся страстью твоей мамы. Но, видишь ли, дело вот в чем: даже если бы ты решил, что любишь, ну, не знаю, инженерное дело или оригами, мы бы все равно за тебя болели. Мне все равно, что ты делаешь, главное, чтобы тебе это нравилось. Я горжусь тобой, всегда. Несмотря ни на что.

– Спасибо, пап. – Мои глаза горят, так что я прогоняю слёзы огромным глотком пива.

– Что касается Блейк, если ты любишь её, не сдавайся. Навести её, прежде чем уедешь в Нью – Йорк, – предлагает он. – Принеси цветы, напиши письмо, что угодно, чтобы показать ей, что ты говорил серьёзно.

Он прав. Я должен увидеть её хотя бы раз, прежде чем уеду из города на неопределённый срок. Насчёт цветов не уверен, но...

Я знаю одну вещь, которая гарантированно откроет мне дверь.

Я не еду сразу в Гастингс. Сначала останавливаюсь в городе, паркуюсь на улице и молюсь, чтобы меня не увезли на эвакуаторе. В вестибюле я называю портье свое имя. Он берет телефон, быстро кому – то звонит, и я удивляюсь, когда он разрешает мне подняться.

Поднимаюсь на лифте на двадцать третий этаж и решительно иду к квартире 2301. Дважды громко стучу в дверь. Долго ждать не приходится.

Дверь распахивается, являя самодовольного питчера в толстовке без рукавов.

Господи. Этот парень – худший. Кто вообще носит толстовку без рукавов?

Айзек закатывает глаза при виде меня.

– Что ты здесь делаешь, Грэхем?

По крайней мере, он меня помнит. Мы встречались всего раз, когда Блейк привезла его на озеро Тахо в первый год их отношений. Он мне не нравился тогда, не нравится и сейчас.

– Она послала тебя умолять меня принять ее обратно? – насмехается он.

Я сжимаю челюсть. И кулаки. Но заставляю себя держать их по бокам.

– Я за Горячим Парнем, – говорю я ему.

У него отвисает челюсть.

– Серьёзно?

– Абсолютно.

Айзек сверлит меня взглядом. Я даже не моргаю. Я из хоккейной семьи. Я могу справиться с парнем, чья единственная задача – бежать по прямой и не запачкать обтягивающие штаны травой.

– Бро, – говорит он. – Это тостер.

Я скалю зубы в подобии улыбки.

– И всё же... вот мы здесь.

Глава 52. Блейк

Только ты и я

Стук в дверь застаёт меня врасплох. Дедушка всё ещё на игре по керлингу, поэтому я вскакиваю с дивана и иду открывать. Я хмурюсь, открывая дверь, уже готовая разозлиться на того, кто решил заявиться без предупреждения после восьми, поэтому замираю, увидев на крыльце Уайатта.

С Горячим Парнем в руках.

Мой рот открывается от шока. Я перевожу взгляд с тостера на его разбитые костяшки, затем поднимаю глаза к его лицу.

– Что ты сделал?

Уайатт пожимает плечами.

– Он усложнил задачу больше, чем нужно.

Вопреки себе, я смеюсь.

– О боже. Заходи.

Он входит в дом, но не проходит дальше прихожей. Он протягивает мне Горячего Парня, и я с благодарностью принимаю тостер, окинув взглядом Уайатта. Он хорошо выглядит. Очень хорошо. Боже, я скучала по каждому сантиметру этого прекрасного лица.

Я с облегчением вижу, что на нём нет синяков. Насколько я могу судить, все повреждения ограничиваются костяшками, что обнадёживает. Надеюсь, он ударил Айзека по его глупому, ворующему тостеры лицу.

– Не могу поверить, что ты дрался с ним из – за тостера.

Губы Уайатта дёргаются в подобии улыбки.

– Ну, ты с ним всё лето воевала. Моя разборка длилась минуты четыре.

Мне хочется его отругать, но я не могу. Я слишком тронута тем, что он сделал. И слишком засмотрелась на то, как он прекрасен.

– В общем. Это всё, зачем я пришёл. Просто хотел занести его. – Он поворачивается к двери.

– Подожди.

Слово вылетает прежде, чем я успеваю его остановить.

Взгляд Уайатта возвращается ко мне.

– Не хочешь остаться, выпить или еще что – нибудь? В смысле, это самое меньшее, что я могу сделать после того, как ты подрался с моим бывшим в мою честь.

Он колеблется. Потом его взгляд смягчается, и он кивает.

Мы идем на кухню, и я понимаю, что у меня нет ничего, кроме красного вина. Дедушка Тим почти не пьет, но держит наготове несколько бутылок мерло для гостей.

– У нас только красное, – говорю я.

– Я выпью бокал.

Я наливаю нам обоим и протягиваю ему бокал. Мы стоим по разные стороны барной стойки. Мой взгляд снова падает на его правую руку, на разбитые костяшки пальцев.

– Наверное, тебе не стоило этого делать, – с сожалением говорю я. – Айзек злопамятный.

– Я бы сделал это снова.

Пьянящий вкус обволакивает язык и стекает по горлу, но не расслабляет. Тишина, повисшая на кухне, напряжённая и гнетущая. Густая от всего, что случилось в прошлый раз, когда мы виделись; тяжёлая от того, что мы потеряли; искрящаяся от того, чего я всё ещё так сильно хочу.

Я так скучала по нему. Настолько, что физически чувствую, как болит грудь.

– Как там учёба? – наконец спрашивает он.

Я сглатываю. Похоже, мы будем вести светскую беседу.

– Ужасно, – признаюсь я. – Мне скучно и противно. На этой неделе у меня встреча с научным руководителем, чтобы обсудить возможные варианты.

Уайатт хмурится.

– Какие варианты?

– Досрочный выпуск. Возможно, у меня будут зачеты за те два летних курса, которые я прослушала на втором курсе. А если нет, то, может быть, я смогу закончить год онлайн, вместо того чтобы посещать занятия. Мне просто так надоело находиться в кампусе.

– А как же сестринство?

– Я практически отошла от дел. Я пыталась официально выйти из сестринства, но Шей – наш новый президент – не позволила. – Я закатываю глаза. – Она сказала, что это плохо отразится на репутации «Дельта Пи». Так что я по – прежнему являюсь сестрой и должна платить взносы за год, но меня не заставляют участвовать в каких – либо мероприятиях.

– Наверное, это хорошо.

– Да. – Я смотрю на него поверх бокала. – Как продвигается работа над альбомом?

– Начинаем записывать на следующей неделе. Я нервничаю, – признаётся он.

– У тебя всё получится.

На кухне снова воцаряется тишина. Мы пьем под гудение холодильника, и молчание затягивается так надолго, что мне приходится отвести взгляд.

Он нарушает тишину первым, его низкий, хриплый голос прорезает напряжение.

– Ничего не изменилось, Веснушка.

Я ставлю бокал, потому что рука слишком дрожит.

– Что ты имеешь в виду?

– С моей стороны ничего не изменилось. Я всё ещё люблю тебя. Всё ещё хочу быть с тобой. Я просто жду, когда ты скажешь, что тоже этого хочешь.

У меня перехватывает дыхание, в груди все сжимается от боли.

– Это не так просто.

– Да, просто. – Разочарование пронизывает его слова. – Я любил тебя на Тахо. И я люблю тебя сейчас, здесь. Всё, что тебе нужно – это... поверить мне.

– Я не знаю, во что верю. Я всё ещё такая, блин, развалина. Моя голова постоянно кружится. Гормоны скачут. Я всё время плачу. Я даже не могу понять, реальны ли мои чувства.

В его глазах читается боль.

– Ты хочешь сказать, что не знаешь, любишь ли ты меня?

От беспомощности у меня сводит живот. Я кладу обе руки на столешницу, чтобы успокоиться.

– Я говорю, что я на эмоциональных качелях, и пока снова не почувствую себя собой, не могу быть уверена в том, чего хочу. И не могу дать ответы.

На мгновение его лицо напрягается, но потом он сглатывает и расслабляет челюсти. Уайатт медленно сокращает расстояние между нами.

Я прерывисто вздыхаю, разрываясь между тоской в груди и гнетущим грузом сомнений. Он никогда не говорил мне, что любит меня, до того, как я забеременела. Он утверждает, что чувствовал это, но мой разум твердит, что это неправда, и тьма внутри меня хочет оттолкнуть его за это.

Но когда он медленно приближается, и я шепчу: «Уайатт», я не уверена, прошу ли я его подойти ближе или остановиться.

Он убирает прядь волос с моего лица, и его прикосновение такое нежное, такое осторожное, что я едва сдерживаю слезы.

– Скажи мне уйти, – хрипло говорит он.

Я не говорю.

Не могу.

Вместо этого я протягиваю руку и провожу пальцами по его подбородку, чувствуя, как он напряжен.

– Я не хочу, чтобы ты уходил.

Этого достаточно. Я моргаю, и его губы оказываются на моих. От него пахнет вином и едва уловимым дымом, и я гадаю, не вернулся ли он к этой привычке. Если так, то, надеюсь, не из – за меня.

Его губы скользят по моим, и я сбита с толку его поцелуем. Он такой медленный, такой осторожный. Я никогда не чувствовала от Уайатта такой сдержанности.

– Поцелуй меня по – настоящему, – шепчу я. – Как раньше. Пожалуйста.

Эта просьба, кажется, разрушает его. Со сдавленным звуком он целует меня снова, на этот раз глубже, и моё тело загорается под его прикосновением. Я приоткрываю губы, и его язык скользит внутрь. Когда он касается моего, электрический разряд пронзает меня.

Когда он отстраняется, моё дыхание застревает в лёгких. Боже, какой у него взгляд. Как будто я – единственное, что имеет для него значение во всём мире. Или, может, я просто проецирую то, что хочу видеть, но мне всё равно.

– Пойдём в мою комнату, – говорю я.

– Ты уверена?

Уверена ли я? Нет.

Это плохая идея? Вероятно.

Собираюсь ли я его остановить? Ни за что.

Вместо ответа я беру его за руку и тяну к лестнице. Мы не произносим ни слова, поднимаясь в мою спальню. Я закрываю и запираю дверь, и мы стоим в тусклом свете ночника, который я забыла выключить раньше, глядя друг на друга.

Я скучала по тебе. Слова жгут язык. Но я не думаю, что смогу произнести их вслух, не дав волю эмоциям.

Он делает шаг ко мне, обхватывая моё лицо обеими руками. И снова прижимается ко мне губами. Он ведет ими по моей челюсти, спускается к шее, и от каждого поцелуя у меня перехватывает дыхание. Но он теряет контроль. Я чувствую это по тому, как он запускает пальцы в мои волосы и тянет их, чтобы приблизить мои губы к своим. Я слышу это по стону, который вырывается из его груди, когда мой язык оказывается у него во рту.

– Я скучал по тебе, – шепчет он между поцелуями. Его дыхание прерывистое. – Так чертовски сильно скучал.

Я не отвечаю тем же. Просто целую его снова, и он прижимается своим телом к моему, будто в мире недостаточно места, чтобы мы существовали порознь. Когда я чувствую его эрекцию у своего живота, издаю беспомощный, жадный стон.

– Позволь мне позаботиться о тебе сегодня, – говорит он. – Я хочу, чтобы ты просто... отпустила себя. Ничто другое сейчас не важно. Только ты и я, ладно?

Волна жара прокатывается по мне.

– Ладно, – шепчу я.

Я ложусь на кровать, а он нависает надо мной, медленно раздевая меня, стягивая спортивные штаны, трусики, свитер. С каждым обнаженным дюймом его дыхание становится все тяжелее.

– Ты прекрасна, – просто говорит он.

Следом слетает его одежда, и затем его тёплое, обнажённое тело накрывает моё, мозолистые руки скользят по моей голой коже в медленных, дразнящих ласках. Его губы находят мою шею, зубы касаются чувствительного места за ухом.

Я закрываю глаза и теряюсь в ощущениях. В ощущении его рта на моей груди, его языка, дразнящего сосок. Он совсем не торопится, но за каждым поцелуем, каждым прикосновением чувствуется неотложность, будто он заставляет себя замедляться.

– Скажи, чего ты хочешь, – шепчет он.

– Я хочу тебя. – Я сглатываю. – А ты?

Его глаза полны эмоций, когда он приподнимается на локте, чтобы посмотреть на меня.

– Я хотел тебя так долго, что уже не помню, каково это – хотеть чего – то другого.

От его слов у меня кружится голова, но он не дает мне времени их осмыслить. Он спускается поцелуями вниз по моему телу, гладит ладонями внутреннюю поверхность бедер, а затем нежно раздвигает мои ноги. Опускает голову и нежно целует мою киску. Затем нежно обводит языком клитор, и я ахаю.

Он смотрит на меня своим тёмным, напряжённым взглядом.

– Хорошо?

– Да. – Я почти смущаюсь от того, как быстро это слово срывается с моих губ.

Он улыбается, прежде чем снова опустить голову и продолжить свою медленную и усердную работу по моему уничтожению. И у него это получается. Он ласкает меня до тех пор, пока я не теряю рассудок. Длинные движения сменяются дразнящими прикосновениями, его губы обхватывают мой клитор и посасывают его, заставляя меня стонать от удовольствия.

К тому времени, когда он надевает презерватив и скользит внутрь, я – оголённый провод, ждущий искры. И искра приходит в виде его члена, заполняющего меня до конца. Я кончаю от этого первого глубокого толчка, выгибаясь под ним. Мой оргазм лишь побуждает его двигаться быстрее, вколачиваться в меня, не отрывая взгляда от моего лица.

Тебе бы не понравилось, как много я бы от тебя хотел. Как много бы взял.

Его признание, сделанное в начале лета, жжёт мой мозг.

Он ошибается. Мне это не не нравится.

Но это пугает меня.

Я не свожу с него глаз, пока он кончает, и от удовольствия его взгляд темнеет, а из груди вырывается низкий хриплый стон. После он падает на меня, и я обнимаю его. Я лежу под ним, задыхаясь не только от его тяжести, но и от бури эмоций, охватившей нас обоих.

Почувствовав влагу на своем плече, я понимаю, что не только я пережила нечто особенное.

– Эй, – говорю я, проводя пальцами по его волосам. – Ты в порядке?

Его широкое тело дрожит, и моё горло сжимается, когда он поднимает голову и я вижу его слёзы, его покрасневшие глаза.

– Мы потеряли нашего ребенка, Блейк. – Его голос срывается, и мое сердце тоже. Разбивается надвое. Потому что это последнее, что мне нужно сейчас услышать. И вообще когда – либо.

От невыносимой боли я вырываюсь из его объятий и выбираюсь из – под него. Он переворачивается на спину, закрывает глаза предплечьем и тяжело дышит.

Не знаю, что со мной не так. Почему я не могу его утешить. Разумная часть моего мозга знает, что он тоже понес утрату. Это касается не только меня. Это была наша потеря. Не только моя.

Но у меня нет сил на это. Нет сил нести это за нас обоих. Мне вдруг стало трудно дышать. Слезы льются ручьем, пропитывая мои щеки и подушку, когда я прижимаюсь к ней лицом.

Поняв, что я рыдаю, Уайатт скользит позади меня и обнимает моё дрожащее тело.

– Прости, – говорит он, уткнувшись мне в волосы. – Мне не стоило этого говорить. Пожалуйста, не плачь.

Но я не могу остановиться. Я плачу еще сильнее, потому что сегодня меня переполняют не только печаль, но и чувство вины. Потому что я недостаточно сильна, чтобы разделить горе Уайатта. Я едва справляюсь со своим.

– Тебе пора, – выдавливаю я.

Он только крепче обнимает меня.

– Нет. Я не оставлю тебя в таком состоянии.

Каким – то образом я нахожу силы выскользнуть из его рук. Я нащупываю одежду, натягивая штаны.

– Тебе нужно идти. Мы сейчас не можем помочь друг другу.

– Можем.

– Нет, Уайатт. – Вина жжёт моё горло. – Это нечестно по отношению к тебе. Ты так сосредоточен на заботе обо мне, что у тебя даже не было возможности пережить эту потерю и справиться со своим горем. А я едва держусь сама, не говоря уже о нас обоих.

Уайатт садится на кровати. Он выглядит уставшим. Опустошённым.

Я натягиваю свитер через голову, готовая рухнуть на пол и снова разрыдаться.

– Мой дедушка скоро вернётся, – наконец говорю я.

Спустя мгновение Уайатт тянется за боксерами.

– Тогда не буду тебе мешать.

Хотя моё сердце кричит от боли, я позволяю ему уйти.

Потому что, если я буду умолять его остаться, это будет несправедливо по отношению к нам обоим.