Текст книги "Песня о любви (ЛП)"

Автор книги: Эль Кеннеди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 28 страниц)

Глава 48. Уайатт

Так было правильно

Блейк выписывают из больницы менее чем через сутки после госпитализации. Кажется, что это слишком рано, но, судя по всему, это обычная операция, настолько малоинвазивная, что шрама почти не останется. Тем не менее мне не нравится, что её отправляют домой, когда она ещё так слаба. Она плачет из – за всего, даже когда выходит из больницы. Её везут в инвалидном кресле, потому что таковы правила, и когда мать с маленьким сыном не помещаются в лифт, говоря: «Мы подождём следующий», Блейк разражается слезами, потому что им не хватило места.

Мама говорит, что это совершенно нормально. У Блейк падает уровень гормонов, и, как сказали, может пройти несколько недель, прежде чем «гормон беременности» выведется из её организма. Но на это тяжело смотреть. Нет – это невыносимо, особенно когда она почти не смотрит на меня. Почти не разговаривает со мной. Мы даже не оставались наедине с тех пор, как она обвинила меня в том, что я притворяюсь, будто нормально отношусь к её беременности, а потом предпочла искать утешения у своей матери, а не у меня.

Я стараюсь не принимать это на свой счёт. Блейк близка с матерью, и я знаю, что Грейс – её опора, – вполне естественно, что она тянется к ней.

Но мне бы хотелось, чтобы она хоть немного опиралась на меня.

На следующий день после выписки я решаю приготовить ей обед и посмотреть, не поест ли она со мной на террасе, как мы делали раньше. Она не выходила из своей комнаты с тех пор, как вернулась из больницы.

Мама застает меня на кухне и улыбается.

– Он готовит.

– Он готовит, – подтверждаю я. – Ну, вроде того. Это просто жареный бутерброд с сыром.

Я снимаю бутерброд со сковороды лопаткой и кладу его на тарелку. Когда беру нож и собираюсь разрезать его пополам, всплывает воспоминание, и я смотрю на маму.

– Эй, помнишь, как я спросил вас с папой, почему вы режете не ровно пополам, а по диагонали, и вы ответили, что это потому, что по диагонали – значит, что ты любишь человека? – Я фыркаю. – А потом папа как – то раз приготовил нам жареные бутерброды и специально нарезал их по диагонали для всех, кроме меня?

Мама усмехается.

– И ты убежал наверх плакать. Боже, твой папа такой мудак.

– Нет, надо признать, это была довольно смешная шутка.

– Ну, очевидно. Но он всё равно мудак. Ты расскажешь об этом Блейк?

– Посмотрю, спустится ли она. Присмотри за бутербродами, ладно? Не дай отцам их забрать.

– Клянусь жизнью, – обещает она. Прежде чем я успеваю уйти, мама касается моей руки. – С ней всё будет в порядке, милый. Она просто пережила травму, но она сильная.

Я киваю.

– Я знаю.

– И эти гормоны могут быть настоящей сукой. Постарайся не принимать близко к сердцу всё, что она говорит. Ей, наверное, потом будет стыдно.

– Ты слышала, как она на меня рычит, – криво усмехаюсь я.

– Да, но она рычит на всех, если тебе от этого легче.

– Вообще – то, легче.

Поднявшись наверх, я обнаруживаю, что дверь в желтую комнату закрыта. Я действительно нарушил всю экосистему комнат, заняв голубую не подумав. Поскольку Блейк спала в желтой комнате, Джиджи и Райдеру пришлось расположиться в горной, а значит, мне пришлось слушать, как сестра бесконечно жалуется, как она ненавидит горную комнату, потому что на той стороне дома слишком много комаров. Кому не нравится величественный вид на горы? Моя сестра – настоящая дива.

Я стучусь в дверь, и меня приветствуют тихим:

– Войдите.

Это обнадёживает.

Первое, что я вижу, войдя в комнату, – это чемодан на кровати.

Беру свои слова назад. Совсем не обнадёживает.

– Зачем ты пакуешь вещи? – хмуро спрашиваю я.

Блейк отрывается от стопки футболок, которые она складывает. На ней синие спортивные штаны и белая футболка, волосы заплетены в свободную косу. В остальном она выглядит как обычно. Но я никогда раньше не видел такого пустого выражения в ее глазах.

– Я возвращаюсь в Бостон, – отвечает она. – Ну, в Гастингс.

– Ты не должна уезжать до воскресенья.

– Я решила уехать пораньше. – Она складывает ещё одну футболку и добавляет её к стопке. – Хочу обустроиться у дедушки.

Я киваю. После разрыва с Айзеком она жила с родителями в Бостоне, но ей нет необходимости ездить так далеко, когда отец Грейс живёт в старом доме в Гастингсе, который находится всего в десяти минутах езды от кампуса. Блейк будет жить у него в течение последнего года учёбы.

– Значит, ты возвращаешься в колледж?

– Да.

Я сжимаю губы, чтобы остановить поток слов, пытающийся вырваться наружу. Все вопросы. Так много гребаных вопросов.

Ты злишься на меня?

Что это значит для нас?

Почему ты на меня не смотришь?

Вместо этого я подхожу и сажусь на подоконник, положив руки на колени, и наблюдаю за ней. Она методично складывает вещи, аккуратно расправляя каждую. Это полная противоположность тому, как я собираю вещи. Всё равно потом всё вынимать, так что я просто сваливаю всё в кучу и разбираюсь, когда приезжаю домой.

– Думаю, я тоже возвращаюсь в Бостон, – говорю я ей.

Она даже не моргает.

– Круто.

Круто? И всё?

– Несколько недель я буду дома и буду работать с мамой в ее студии. Она помогает мне доработать несколько треков, прежде чем я отправлю их Додсону.

Всё ещё никакой реакции.

– Да, я знаю, знаю. Расту над собой, да?

Никакого ответа. Блейк снимает несколько сарафанов с вешалок в шкафу. Те милые платьица с цветочным принтом, в которых она ходила все лето, которые заставляли мое сердце биться чаще, а член – твердеть.

Наконец я не выдерживаю.

– Веснушка.

Она не отвечает.

Я встаю и иду к ней, хватая её за руки, когда она сворачивает платья. Конечно, она сворачивает их при упаковке – она из тех, кто не хочет, чтобы на одежде оставались складки. Я разнимаю её руки, освобождая ткань.

– Пожалуйста, посмотри на меня.

Её голубые глаза обращаются ко мне. За бесстрастной маской я замечаю печаль.

– Хочешь поговорить об этом? – тихо спрашиваю я. – О ребёнке?

Ее голос звучит ровно и безэмоционально.

– Никакого ребёнка не было.

В груди все сжимается от боли.

– Был. Только потому, что он имплантировался в неправильном месте, не значит, что ребёнка не было. Ты можешь поговорить со мной об этом.

Ее взгляд внезапно приковывает меня к месту.

– Что ты делаешь?

Я запинаюсь.

– Пытаюсь утешить свою девушку.

Она издаёт смешок, который, не буду врать, ранит. Сильно. Я стараюсь не показывать, что это меня задевает, изображая понимающую улыбку – именно таким мне сейчас и нужно быть. Понимающим. Я должен позволить этим гормональным уколам отскакивать от меня, потому что это не настоящая Блейк. Я знаю, что в глубине души она добрая. Она не смеётся, когда кто – то предлагает утешение.

– Я не твоя девушка, Уайатт.

Я медленно вдыхаю. Это просто гормоны.

– Перестань притворяться, будто ты мой парень, ладно? Мы просто трахались всё лето.

Теперь я не могу сдержаться.

– Это было больше, чем секс, и ты это знаешь.

– Ладно, хорошо, это было больше, чем секс, – уступает она. – Это была интрижка, летний роман, называй как хочешь. Но я не твоя девушка, и единственная причина, по которой ты меня так называешь, это то, что я случайно забеременела.

– Это неправда, – возражаю я.

– Да, правда. До того положительного теста на беременность мы оба согласились, что всё закончится, когда закончится лето. Это было главным правилом, помнишь?

– Мы создали эти правила в самом начале. Многое изменилось с тех пор.

– Да, я забеременела.

– Нет, это изменилось до этого. Я влюбился в тебя ещё до того, как появился ребёнок.

Она молча смотрит на меня. Это ощущается как нож в сердце.

– И я знаю, что ты тоже меня любишь.

Она ничего не говорит, и нож вонзается глубже.

– Я хочу, чтобы мы продолжали встречаться, – говорю я. – Да, беременность гарантировала бы это, но мне не нужно использовать её как повод. Я хочу быть с тобой.

– Ты сказал, что любишь меня только после того, как я сказала, что беременна.

От разочарования у меня перехватывает горло. Что, черт возьми, я делаю не так? Я люблю ее. Что еще я должен сделать, чтобы убедить ее?

Мои руки сжимаются в кулаки, и мне приходится медленно разжать пальцы, чтобы не сломать их.

– Я уже сказал тебе, что планировал сказать это раньше.

– Ага, ну, ты не сказал.

– Значит, ты думаешь, что я... – Мой голос дрожит. – Ты думаешь, я, блять, вру тебе? Говорю, что люблю тебя, хотя на самом деле это не так?

– Я думаю, тебе жаль, что я потеряла ребёнка. Думаю, ты пытался поступить правильно, когда сказал это.

Я не верю услышанному.

– Правда. Я сказал тебе, что люблю тебя, потому что так было правильно.

– Не знаю, Уайатт. – Ее глаза блестят, и когда она моргает, из них вырываются слезы.

У меня самого щиплет в глазах, и дело не в гормонах. Только в панике из – за того, что она ускользает от меня. И в неверии, и… да, может быть, в гневе из – за обвинения в том, что моё признание в любви, по её мнению, было просто словами.

Впервые в жизни я полностью открыл своё сердце, а она думает, что это было притворством.

– Думаю, нам нужно придерживаться наших правил, – безучастно говорит она. – Если кто – то из нас хочет остановиться, мы останавливаемся. Разве не так ты сказал? Без вопросов, без объяснений, помнишь?

– К чёрту правила, – срываюсь я, снова чувствуя подступающую панику. – Ты не можешь так поступить. Ты любишь меня. Я знаю, что любишь. Я, блять, чувствую это.

Она проводит руками по мокрым от слёз щекам.

– Я сама не понимаю, что со мной происходит. Я рыдаю каждые пять секунд. Мои эмоции на пределе. Мне просто нужно вернуться в Брайар и сосредоточиться на выпускном и на том, чтобы понять, что делать со своей жизнью.

– Я могу помочь тебе разобраться.

– Я не хочу твоей помощи. Я не хочу...

– Меня, – заканчиваю я ровным тоном. – Ты не хочешь меня.

– Так будет лучше, Уайатт. Это всегда должно было закончиться. Всегда, блин. На расстоянии бы ничего не получилось.

– Ты не знаешь этого.

– Просто прекрати. Пожалуйста. – Она снова плачет, с тем же беспомощным выражением лица, что и в больнице. Как будто не может понять собственный мир. – Я больше не беременна. Ты свободен.

– Это была не ловушка, – хрипло говорю я.

– Ты не понимаешь.

– Тогда помоги мне понять. – Я провожу обеими руками по волосам. Теперь мы оба взвинчены. – Пожалуйста, не делай этого. Не уходи.

В приоткрытую дверь стучат, и Грейс заглядывает внутрь.

– У вас всё в порядке? – Я не могу не заметить сочувствия в ее глазах, когда она видит мое лицо.

Блейк поворачивается спиной и к двери, и ко мне, и идет к шкафу за новыми платьями.

– Я почти закончила собираться, – говорит она матери, даже когда слёзы всё ещё текут по её щекам. – А Уайатт как раз уходил.

Меня пронзает боль. Она не хочет меня здесь видеть. Она не хочет меня видеть нигде.

Когда я подхожу к двери, все мое тело словно ватное. Как будто меня только что избили до полусмерти. Все болит, и я почти ничего не вижу из – за пелены слез.

До того, как мы впервые поцеловались, я сказал ей, что разобью ей сердце.

Смеяться следует надо мной.

Она разбила моё.

1 НОВОЕ ПИСЬМО

От: Архив округа Мерсер

Тема: Договор купли – продажи, 1229 Sycamore Lane

Уважаемая мисс Логан,

Во вложении вы найдёте запрашиваемые документы: акт и договор купли – продажи на следующую недвижимость:

1229 Sycamore Lane

Трентон, округ Мерсер, Нью – Джерси, 08610

Участок и квартал: Участок 42, Квартал 19

Покупатели: Рэймонд К. Локлин / Долли Галлахер Локлин

Продавец: Evergreen Properties LLC

Не стесняйтесь обращаться, если вам потребуется дополнительная помощь. Всегда рад помочь!

С уважением,

Девин Горчук

Архив округа Мерсер

Глава 49. Блейк

Доказательство жизни

Сентябрь

Когда я возвращаюсь в Гастингс, жизнь снова становится нормальной.

Если под «нормальным» понимать внезапные приступы парализующей печали и случайные вспышки гнева, перемежающиеся ощущением полного безразличия.

За две недели я к этому привыкла, и, честно говоря, мне становится лучше. На прошлой неделе я сдала анализ крови, и уровень гормонов выровнялся. Через пару недель я узнаю, почему мне хочется забиться в угол и умереть: из – за гормональных скачков или из – за того, что я рассталась с любимым мужчиной.

Но это было необходимо. Я должна была применить наше правило, и не только потому, что в глубине души не могу избавиться от страха, что он остался со мной только из – за беременности. Теперь я уже никогда не узнаю, так ли это было на самом деле, остался бы он со мной, если бы не ребенок, хоть он и утверждает, что остался бы. Когда я рассказала об этом маме, она сказала, что мне стоит воспринимать Уайатта таким, какой он есть, и верить его словам.

Но сомнения все равно остаются. Они терзали меня все лето, ведь я понимала, что меня недостаточно, чтобы удержать его. Он все время собирался в Нэшвилл, все время хотел записать свой альбом. Однажды он станет звездой. А я так и останусь собой. Бесцельной и заурядной. Не супермоделью, как Алекс, и не спортсменкой, как Джиджи. Я даже не понимаю, что он во мне нашел.

Хватит раскисать.

Это рациональный голос, который иногда пробивается сквозь мою природную склонность к депрессии и ненависти к себе. Иногда я прислушиваюсь к нему. Но в других случаях, как сейчас, неуверенность заглушает его.

Это никогда бы не сработало, – огрызается она на него.

Дедушка Тим разрешает мне ездить на его машине в кампус, кроме пятниц, когда у него тренировка по керлингу. На прошлой неделе я ездила с ним, и это было довольно весело. Да, теперь я провожу время, играя в кёрлинг с пенсионерами. Разительная перемена по сравнению с месяцем назад, когда меня тайком трахали за лодочным сараем.

Я отгоняю воспоминание. Лето кончилось. Мы с Уайаттом не вместе. Он сейчас в Бостоне или, может, в Нью – Йорке. Я заставляла себя не следить за ним, но он выложил несколько историй в Инстаграм, и я не удержалась – нажала на них. В одной из них он играет на пианино со своей мамой. В другой – показывает чистый нотный лист. В глубине души я надеюсь, что это для меня, но с моей стороны было бы самонадеянно так думать. Скорее всего, он вообще обо мне не вспоминает с тех пор, как я с ним порвала.

Занятия в этом семестре такие же скучные, как и в любом другом. Даже мой курс по политологии, на котором я изучаю огромное количество материалов о коммунизме, не зажигает во мне огонь. На самом деле ничего не зажигает.

Последние несколько недель Маленький Спенсер обрывал мой телефон, умоляя записать еще один выпуск подкаста, но и это меня не увлекает. Черт, мне даже плевать на документы, которые прислали по электронной почте на днях.

Еще до того, как я узнала о беременности, мне удалось выяснить, что Рэймонд Локлин и Долли Галлахер продали недвижимость в Олбани и купили другую в Трентоне, Нью – Джерси, но никакие поиски не привели меня ни к номеру телефона, ни даже к адресу электронной почты. Если я хочу проверить, живут ли Рэймонд и Долли по этому адресу, мне придётся поехать туда лично. Что в нормальных условиях звучит как отличное приключение. Спенсеры даже предлагали поехать со мной и сделать из этого путешествие, но я не могу набраться энтузиазма даже для того, чтобы, возможно, разгадать эту тайну.

В четверг днём я выхожу из аудитории политологии и получаю сообщение от Бо с вопросом, не хочу ли я встретиться в Coffee Hut. Я уже собиралась отказаться – я избегала практически всех, кого знала с тех пор, как вернулась в Брайар, – но тут появилось продолжение:

БО: Не говори нет. Мне нужны доказательства того, что ты жива, Би. Пожалуйста. Я скучаю по тебе.

Я никому не рассказывала о беременности или операции. Мы с Уайаттом взяли с семей клятву молчать, потому что это наше дело, и меньше всего мне нужно, чтобы десятки друзей семьи спрашивали, всё ли у меня в порядке, или писали соболезнования.

Это был не ребенок, черт возьми. Мне все равно, что скажут другие. Нулевой шанс выжить – значит, человека никогда не будет. Это было ненастоящим, значит, я не имею права это оплакивать.

Но я оплакиваю. Мое сердце сжимается всякий раз, когда я думаю об этом. И каждый раз, когда я провожу пальцами по своему крошечному шраму от сальпингостомы, это напоминает мне о том, что мне пришлось перенести операцию, чтобы удалить... альтернативное будущее, наверное. Путь, по которому мне никогда не суждено пройти.

Но я знаю, что, если продолжу отгораживаться от всех в своей жизни, они в конце концов заподозрят, что что – то не так. Что – то более тяжёлое, чем мы с Уайаттом, которые просто «разошлись», как я всем сказала. Поэтому я заставляю себя принять приглашение Бо.

БЛЕЙК: Я сейчас в кампусе. Могу быть там через пять минут.

БО: До скорой встречи.

Я встречаюсь с ним в университетской кофейне. На нём белая футболка и спортивные штаны, через плечо перекинут рюкзак. Светлые волосы убраны со лба, подчёркивая его великолепные черты. Он, как всегда, прекрасен и приковывает к себе взгляды всех вокруг – как мужчин, так и женщин.

– Привет. – Бо приветствует меня объятиями и, отпустив, хмурится. – Почему ты такая худая?

Я пожимаю плечами.

– Я на диете. – Правда в том, что у меня почти не было аппетита. Сначала из – за токсикоза, потом из – за депрессии.

– Тебе не нужно сидеть на диете. – Он хмурится еще сильнее, когда мы подходим к стойке для заказа. – Ты плохо выглядишь.

– Спасибо, – сухо говорю я.

– Нет, я имею в виду... Ты болела?

Понимая, что он не отстанет, я вру, что переболела гриппом в конце лета и только теперь восстанавливаюсь. Бо, к счастью, принимает объяснение, и мы берём кофе и находим столик в глубине переполненного зала.

Бо выдвигает стул и садится, вытянув длинные ноги перед собой. Он все еще смотрит на меня, и его кривая улыбка говорит о том, что он не поверил в историю с гриппом.

– Можешь признать, что это диета от разбитого сердца.

В последнее время я была настолько подавлена, что овладела искусством не показывать реакции. Я даже не моргаю на это насмешливое обвинение.

– Что ты имеешь в виду? – я прикидываюсь дурочкой.

Он пожимает плечами.

– Вы с Уайаттом расстались. Ты имеешь право расстраиваться. У тебя все хорошо?

Я пожимаю плечами в ответ.

– Я в порядке. Я знала, что так будет.

– Что он разобьёт тебе сердце?

– Он не разбивал мне сердце, – отвечаю я. Это я разбила его. – Мы с Уайаттом оба согласились, что когда лето кончится, закончится и наша интрижка. Так и случилось. – Я непринуждённо отпиваю кофе. – Как проходит семестр?

– Всё хорошо. С учебой все в порядке.

– А с Эй Джеем? – подсказываю я.

Лица Бо тускнеет.

– Не очень.

В последний раз, когда я читала наш женский чат, Эй Джей всё ещё отказывался принимать извинения Бо. Они не разговаривали с июля, а мы уже близимся к концу сентября.

– Почему ты до сих пор не исправил это? – спрашиваю я.

– Он не хочет ничего исправлять. Он закончил.

– Он не закончил. Вы дружите с пелёнок.

– Он закончил, Би. – Бо делает быстрый глоток. – Мы как – то вечером ходили выпить пива...

Я оживляюсь.

– Видишь, это не похоже на «закончил».

–...и он сказал, чтобы я перестал с ним связываться, – заканчивает Бо.

– О.

– Сказал, что никогда меня не простит, и что настоящий друг так бы не поступил. Назвал меня куском дерьма и сказал, что никакие годы дружбы не заставят его смотреть на меня иначе, чем как на кусок дерьма.

– О. Ничего себе. Мне жаль.

– Да, мне тоже.

Я не могу представить, чтобы «Золотые мальчики» перестали быть «Золотыми мальчиками». Особенно учитывая, что они в одной команде.

– А как же хоккей? Как это будет работать?

– Понятия не имею. Мы начали тренироваться на этой неделе. Мы в разных звеньях, так что это уже хорошо, но всё равно тяжело. Он обращается со мной как с любым другим товарищем по команде. А если разговор не о хоккее, он смотрит сквозь меня. Посмотрим, как пойдёт. – Бо вздыхает. – Тренер Дженсен заметил напряжение, но он не вмешивается, если это не влияет на игру. Пока не влияет. Но да, отвечая на твой вопрос, я не могу это исправить, потому что это неисправимо.

Я понимаю это.

Именно так я себя сейчас чувствую.

Неисправимо.

Глава 50. Уайатт

Кто ты, черт возьми, такой и почему ты так хорош?

В конце сентября я еду на Манхэттен вместе с мамой. Она пробудет в студии несколько дней, а я должен встретиться с Тоби, который задержался на несколько недель. Ему понравились песни, которые я ему отправил, так что официально: я записываю альбом с Тоби, мать его, Додсоном. Наша встреча, на которой мы обсудим организационные вопросы, состоится только через два дня, так что я слоняюсь по студии, пока мама надевает свою продюсерскую шляпу.

Она работает с парнем по имени Фрэнки Стивенс, молодым соул – певцом из Филадельфии, чей лейбл попросил маму написать и спродюсировать для него трек.

В аппаратной темно, не считая свечения светодиодных индикаторов. Мама наклоняется вперед, положив одну руку на микшерный пульт, а другой обхватив наушники.

– Так, отмотай на пять секунд назад. – Когда её звукорежиссёр крутит ручку, она говорит: – Нет, прямо перед тем, как он берёт эту ноту.

Мне нравится наблюдать за ней во время работы. Это так круто.

За стеклом Фрэнки терпеливо ждёт, выглядя счастливым просто от того, что он здесь. И конечно, он счастлив. Он на пороге своего большого прорыва. Вся его музыкальная жизнь впереди. Кажется, я сейчас на том же пороге.

Мама качает головой.

– Чёрт. – Она прокручивает запись назад, давая ей поработать несколько секунд. – Да. Кажется, мы поймали эхо от монитора. Нужно перезаписать, чисто.

Вилмер, звукорежиссёр, кивает.

– Понял, Ханна.

Она нажимает на кнопку, чтобы связаться с певцом.

– Фрэнки, нужно перезаписать. Та же энергия, с самого начала. Остальное исправим в сведении, но этот трек мне нужен чистым.

– Так точно, мэм, – говорит Фрэнки в микрофон.

Мама смотрит на меня.

– Тебе, наверное, уже надоело слушать одни и те же четыре строчки снова и снова. В соседней комнате есть пианино, если хочешь поработать.

– Да, наверное, так и сделаю. Сначала возьму кофе. Тебе что – нибудь принести? Вилмер?

– Я бы выпила латте, – говорит мама, а Вилмер просит чёрный кофе.

Перед студией есть кофейня, которую все считают в тысячу раз лучше Starbucks, так что я выхожу на улицу и иду прямо к ней. Пока я жду заказ, звонит Коул, так что я отхожу от очереди, чтобы ответить.

– Ты все еще собираешься заезжать к моей маме перед моим нью – йоркским концертом в ноябре? – спрашивает он. – Потому что она спрашивает, что ты хочешь на ужин.

Тур Коула стартует через шесть недель на Мэдисон – сквер – гарден, а это значит, что я буду в первом ряду, поддерживая друга. Он навещает маму накануне концерта, и, видимо, он так много обо мне ей рассказывает, что она тоже захотела меня видеть.

Я усмехаюсь.

– Мне нужно сделать заказ на ужин за месяц вперед?

– Мама такая. Я просто скажу ей, что ты любишь любое красное мясо, да?

– Идеально. – Я смотрю на кофейню, но мой заказ ещё не готов. – Ты вообще волнуешься перед туром?

– Не – а. Скорее, взволнован. На меня сейчас начнут бросаться женщины всех сортов. Американки. Европейки. Австралийки. Эти австралийки – крутые девчонки, чувак. Они занимаются серфингом и борются с крокодилами.

– Почти уверен, что большинство из них этого не делают, но все равно круто. Когда остановка в Австралии?

– Не раньше зимы. У них, наверное, лето. У меня есть шесть недель здесь, в Штатах, прежде чем я отправлюсь за океан, – говорит он с ужасным британским акцентом. – Сначала Лондон. Ирландия. Потом Европа, а потом Австралия. Этот отрезок будет жестоким.

– Готов?

Коул усмехается.

– Всегда. Ты меня знаешь. Если я перестану двигаться, я сойду с ума.

Я киваю. Я понимаю это. Движение держит призраков на расстоянии.

Бариста выкрикивает мой заказ, так что я быстро прощаюсь и иду за ним. Я запихиваю стаканчики в картонную подставку, когда у тротуара начинается суматоха. Собирается толпа, и я понимаю, что это папарацци, все с нетерпением смотрят на дорогу. Подъезжает чёрный лимузин с полностью тонированными стёклами, за ним второй, потом третий.

Из каждой машины выходят по два здоровяка. По их поведению сразу понятно, что это телохранители. Мама не говорила, что сегодня приедет кто – то из знаменитостей, но это точно кто – то из них. Уровень защиты как у президента.

Я стою в стороне и смотрю, как один из здоровяков открывает заднюю дверь второго лимузина. Мельком замечаю фигуру в капюшоне. Серая толстовка, из – под которой выбиваются длинные каштановые кудри. Большие серьги – кольца, которые почему – то кажутся знакомыми.

Хотя дождя нет, телохранитель раскрывает зонт, и фигура ныряет под него, прежде чем поспешить к главному входу в здание в сопровождении двух других охранников. Папарацци начинают кричать.

– Молли Мэй!

– Молли Мэй!

– Сюда!

Чёрт возьми, это была Молли Мэй?

Я знаю, что она записывала здесь дуэт, который написала мама, но, как я слышал, обычно она работает в своей частной студии в Лос – Анджелесе. Интересно, почему она сегодня здесь.

Я захожу внутрь, прохожу ещё один контроль безопасности, затем отдаю маме и Вилмеру их кофе, прежде чем воспользоваться предложением занять пустую комнату с пианино.

Никогда нельзя ставить напиток на музыкальный инструмент, так что я оставляю свой кофе на подоконнике за спиной и кладу пальцы на клавиши. Я играю песню, от которой Тоби Додсон впал в экстаз, – и, как ни странно, это не «Смотритель маяка». Его любимый трек – «Останови мир», но он рекомендует сделать его акустическим. Только фортепиано, может быть, немного струнных. Мне нравится идея сделать все просто, чтобы не было ощущения, что это студийная запись, но иногда я переживаю, что моего голоса недостаточно, чтобы вытянуть трек без поддержки группы.

Я проигрываю песню, пальцы порхают по клавишам, а голос отчетливо разносится по комнате с идеальной акустикой. Я как раз дохожу до бриджа, когда замечаю какое – то движение в аппаратной. Сквозь стекло я вижу ее.

Мгновение спустя из динамика раздается хриплый голос.

– Кто ты, черт возьми, такой и почему ты так хорош?

Невольно улыбаюсь. И хотя я даже не являюсь ее поклонником, я все равно немного потрясен, когда слезаю с табурета. У меня даже ноги подкашиваются.

Поп – принцесса открывает дверь аппаратной и, покачивая браслетами, с важным видом направляется ко мне. Никто не станет отрицать, что эта женщина просто сногсшибательна: каштановые локоны, большие карие глаза, сексуальная родинка над верхней губой. Эй Джей как – то назвал её «Крошка – ракета», потому что Молли Мэй крошечная. Ростом она не выше полутора метров, но выглядит потрясающе.

На ней короткая юбка и укороченный топ, который подчеркивает ее впечатляющую грудь и пресс. Я бросаю взгляд на ее наряд и спрашиваю:

– А где толстовка и зонт?

– А?

– Я видел, как ты заходила в здание, – объясняю я. – Ты была одета в серую толстовку с капюшоном.

– О, это была не я. – Молли Мэй машет рукой, смеясь. – Это мой двойник. Мы с Антонио зашли через чёрный вход минут за тридцать до этого. Тони – мой телохранитель. – Она кивает в сторону аппаратной, где стоит огромный мужчина с ястребиным взглядом.

Я приподнимаю бровь.

– Он не переживает, что я что – то сделаю, раз мы здесь одни?

– Не – а, тот, кто так красиво поёт, не причинит мне вреда. – Её магнетические глаза скользят по мне. Сверху вниз. – Почему я тебя не знаю? Я должна тебя знать.

– Ну... я никто, – пожимаю я плечами.

– Сильно сомневаюсь. – Несмотря на флиртующие нотки в голосе, взгляд у нее проницательный, сверкающий умом.

Я застигнут врасплох её поведением. На сцене, на её распроданных стадионных шоу, она кажется легкомысленной – даже глупой. Может, это плохое суждение, но такое у меня сложилось впечатление. И она всегда гиперактивна до предела: с бахромой и яркими тенями для век, сапогами на каблуках и дикими танцевальными движениями.

Но сейчас её энергия спокойная. Сдержанная.

– Я Уайатт, – говорю я. – Уайатт Грэхем.

Она оживляется.

– Грэхем? Родственник Ханны?

– Она моя мама.

– Чёрт возьми. Ты понимаешь, что твоя мама – икона?

Когда это говорит другая икона, я невольно улыбаюсь.

– Да, она довольно крутая.

– Она написала дуэт для меня и Стило. Это один из моих любимых треков – из всех, что я пою вживую. Когда он включается, публика сходит с ума. – Молли Мэй кивает в сторону пианино. – Это она написала? Ту песню, которую ты только что играл?

– Нет. Это была оригинальная композиция Уайатта Грэхема.

Она выглядит впечатлённой.

– Ты сам пишешь всё своё дерьмо?

– Да. Я не умею работать в соавторстве. – Я с сожалением вздыхаю. – Но стараюсь.

Это заставляет её усмехнуться.

– Раньше я была такой же. Настаивала, чтобы всё писать самой. Мой первый альбом был полностью моим. Каждый трек. А на втором я буквально плакала, потому что пришлось отдать кредит продюсеру, который изменил одну строчку, и, оказывается, этого достаточно, чтобы он значился в соавторах. На третьем альбоме я отдавала кредиты уже всем, блять, подряд – потому что знаешь, что я поняла?

– Что? – Мне искренне интересен этот разговор.

– Что это самонадеянно – думать, что другим людям нечего мне предложить.

– Я и сам пришел к такому выводу, – признаюсь я. – Я только что провел месяц в Бостоне, позволяя матери указывать мне на все недостатки моей песни.

– Но от этого стало лучше, правда? – Она понимающе наклоняет голову.

– Да, – ворчу я. – Но не говори ей, что я это сказал.

Это вызывает у неё очередной довольный смешок.

– Так кто она?

– Кто – кто?

– Девушка, чья улыбка останавливает мир. О ком песня?

Боль сжимает моё сердце.

– О, просто кто – то, кого я...

Я не могу закончить. Я не знаю как.

Кто – то, кого я когда – то любил? Нет, потому что я всё ещё люблю её каждой клеткой своего существа.

Кто – то, кто когда – то любил меня?

Кто – то, с кем я создал жизнь?

Кто – то, кто не видит со мной будущего?

– Кто – то, кого я когда – то знал, – наконец говорю я.

– Прошедшее время. Мне нравится прошедшее время. – Она наклоняется и касается моей руки. Её ногти покрыты глянцевым чёрным лаком. – Как долго ты будешь в городе?

– Несколько дней. Я встречаюсь со своим новым продюсером.

– С кем? – спрашивает она.

Я неловко пожимаю плечами.

– С Тоби Додсоном.

– Ну охренеть. Тоби тебя взял? Ты записываешь альбом? – Когда я киваю, в её глазах танцует любопытство. – Когда он будет готов?

– Не знаю.

– Сколько треков?

– Не знаю.

Она снова усмехается, а потом ошеломляет меня словами:

– Давай поужинаем, пока я в городе. – Она решительно кивает, как будто это уже решённое дело.

– О. – Я моргаю. – Ладно. Конечно.

– Мой агент возьмёт твой номер.

– Молли Мэй, – прерывает голос. Её телохранитель говорит через микрофон. – Нам пора, девочка. Санчес ждёт тебя.

– Нет, я жду Санчеса, – кричит она в сторону аппаратной. Она поворачивается, чтобы подмигнуть мне. – Никогда не позволяй людям думать, что они контролируют твоё время. Они всегда ждут тебя.