Текст книги "Песня о любви (ЛП)"
Автор книги: Эль Кеннеди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)
Глава 36. Уайатт
Я никогда не знаю, что делаю
Мой папа – один из лучших людей, которых я знаю. Думаю, именно поэтому мысль о том, что я могу разочаровать его, всегда вызывала у меня невыносимую тревогу. Всю свою жизнь я старался полюбить хоккей так, как любит его он, но у меня просто не получалось. И это привело к разрыву между нами.
Что самое худшее? Я хорошо играю в хоккей. От природы спортивный. Если бы я провалился, папа был бы рад, что я не позорюсь на льду. К сожалению, я достаточно талантлив: если бы приложил усилия, мог бы стать профессионалом. В старших классах я играл в основном чтобы порадовать его.
Но меня всегда тянуло к музыке. В конце десятого класса я наконец сказал ему, что ухожу из команды. И, поскольку он хороший отец, он не стал возражать. Не пытался меня отговорить. Просто сказал, что мне нужно идти своим путём. Я должен был воспринять это как доказательство его поддержки, но меня всегда терзали – и до сих пор терзают – сомнения. Страх, что я его подведу. Он не даёт мне покоя почти каждый раз, когда мы вместе.
Сегодня утром мы тренируемся в спортзале в подвале. Папа страхует меня, пока я лежу на скамье для жима и поднимаю вес больше, чем обычно.
– Чёрт, – присвистывает он. – Не знал, что ты так усердно занимаешься этим летом.
– Ну, больше особо нечем заняться.
Мой летний распорядок довольно однообразен: пишу музыку, плаваю, дремлю, тренируюсь, трахаюсь с Блейк. И так по кругу.
– Спасибо, что присматривал за Блейк, – говорит он, возвращая штангу на стойку. – Пока был здесь.
Я сажусь и разминаю плечи.
– Это было нетрудно. Она классная.
– Когда собираешься обратно в Нэшвилл? Всё ещё нацелен на конец лета?
– Думаю, да. Но, возможно, не в Нэшвилл. Этот продюсер, Тоби Додсон, работает в нью – йоркской студии и вернется в город в сентябре.
– Как у тебя с деньгами?
Я встаю со скамьи и иду к полке с полотенцами, которые Управляющий Генри приходит стирать и пополнять каждые несколько дней. Беру одно и вытираю пот с шеи.
– У меня ещё много денег в трастовом фонде, – уверяю я его. – Плюс деньги, которые я зарабатываю выступлениями, и те, что я скопил на стройке. Честно говоря, я почти не трогал свои сбережения.
– Это хорошо. Если тебе платят за выступления, значит, ты настоящий музыкант. – Папа подмигивает мне, но я не могу не заметить искорку гордости в его серых глазах.
– Ага. И я неплохо зарабатываю на стримах и видео, которые выкладываю на своём рекламном аккаунте.
– Что ж, если тебе понадобится помощь от нас с мамой, просто дай нам знать.
Я киваю, но не собираюсь просить о помощи в ближайшее время. Через два месяца мне исполнится двадцать пять. Я уже не должен принимать подачки от родителей. Но я ценю это предложение. Не у всех есть такая поддержка, как у меня, и я никогда не стал бы воспринимать это как должное.
Мы закончили в спортзале, но прежде чем я успеваю спуститься по лестнице, папа говорит:
– Подожди. Хочу тебе кое – что показать.
Мы проходим мимо кинозала и игровой зоны к тому, что раньше было огромной кладовкой. Теперь здесь пустое пространство, все вещи убраны.
– Здесь я хочу устроить мамину студию. Надеялся, что ты мне поможешь. Подберёшь оборудование и всё остальное, что ей нужно. – Он смущённо пожимает плечами. – Я мог бы построить хоккейную арену с закрытыми глазами и заполнить раздевалку всем необходимым, но это не моё.
Что мне нравится в отце, так это то, что он не какой – то хвастливый мачо, который притворяется, что может всё. Он умеет быть скромным. Наверное, потому что его отец не знал значения этого слова. Мне никогда не нравился дед. В те редкие разы, когда мы его видели, он производил впечатление фальшивки. Манипулятора. Вспоминается, как Блейк говорила об Айзеке: он блестящий человек. То же самое можно сказать о Филе Грэхеме. С виду он блестящий, но присмотришься – весь в царапинах.
– Конечно, могу помочь. – Я морщу лоб. – Но разве не разумнее просто спросить у мамы, чего она хочет?
– Я бы так и сделал, если бы это не был сюрприз на день рождения, – говорит он с ухмылкой. – Она понятия не имеет, что я задумал. Я попросил Генри освободить это место. Он все лето перетаскивал коробки в кладовую в лодочном сарае, по чуть – чуть за раз.
– Все лето? Как же мы его ни разу не видели?
– Он как ветер, – торжественно произносит папа.
– Серьёзно.
Следующие десять минут мы ходим по комнате и обсуждаем, как обустроить музыкальную студию. Позже папа уходит пить пиво с друзьями, а я иду на кухню, где застаю маму у плиты.
– Я делаю жареные бутерброды с сыром, – говорит она, заметив меня. – Хочешь, милый?
– Да, пожалуйста. – Я плюхаюсь на табурет у стойки, улыбаясь, глядя, как она переворачивает бутерброд на сковороде.
Это напоминает мне о том времени, когда мы с Джиджи были маленькими. Когда мама готовила, Джиджи всегда убегала смотреть хоккей с папой в кабинет, а я сидел на кухне и болтал с мамой. Иногда она пела, пока готовила, и я подпевал ей, разучивая гармонии. Это одни из лучших моих воспоминаний.
– Прости, что был груб, – выпаливаю я под наплывом вины.
Мама поворачивается от плиты, широко раскрыв глаза.
– О чем ты говоришь?
– Я знаю, что ты просто пытаешься помочь, когда дело касается моей музыки. А я вечно на тебя срываюсь. – Я проглатываю комок, застрявший в горле. – Мне стыдно. И я прошу прощения.
Она мягко улыбается.
– Всё нормально. Я понимаю.
– Правда понимаешь?
Мама проводит лопаткой под бутербродом с сыром и переворачивает его, чтобы поджарить с другой стороны.
– Конечно, это похоже на удар по твоей гордости. Напоминает о твоём отце. Иногда он бывает слишком гордым. Но даже твой отец знает, когда нужно принять помощь.
– Дело не в том, что я не хочу твоей помощи...
– Обещаю, я все понимаю. И я ценю твои извинения. Но, как бы то ни было, причина, по которой я пытаюсь предложить свою помощь – в рамках свода правил, конечно, – добавляет она с ухмылкой, – не в том, что ты мой ребенок. Я делаю это, потому что ты очень талантлив, Уайатт.
Я прикусываю губу.
– Я одинаково люблю тебя и твою сестру – вы оба мой мир. Но ты… ты ещё и моя душа. Ты чувствуешь музыку так же, как и я. Я сочиняла песни всю жизнь, как и ты. – Она делает паузу, и её голос становится мягче. – Я никогда не говорила тебе об этом, но в подростковом возрасте я пережила тяжёлое время. Довольно серьёзную травму.
В животе всё сжимается от беспокойства. Хочу спросить, что случилось, но в глубине души сомневаюсь – нужно ли мне знать ответ.
– Мне потребовались годы терапии, доброты и бережного отношения к себе, чтобы справиться с этим. И всякий раз, когда мне казалось, что я больше не выдержу, я отвлекалась на музыку. Погружалась в песни. – Она смеется. – Иногда я слышу музыку в голове, когда пытаюсь уснуть.
– Я знаю это чувство.
– Конечно, знаешь. Потому что ты унаследовал это от меня. И я хочу, чтобы ты знал: если я когда – нибудь давлю на тебя, то только потому, что хочу, чтобы другие люди испытали на себе твой дар.
– То есть, если бы я не умел петь, ты бы не пихала меня, как богатенького сыночка, ко всем этим воротилам из индустрии?
Мама фыркает.
– Боже, нет. Я бы нашла какой – нибудь деликатный способ подтолкнуть тебя к выбору другой профессии
Я ей верю. Мама, может, полна сострадания, но не даёт волю иллюзиям. Трезво смотрит на вещи.
Она пододвигает тарелку через стол, и я откусываю бутерброд, не обращая внимания на то, что он только что со сковороды. Пока пытаюсь дуть на еду во рту, она смеётся и приносит стакан воды. Я запиваю, а затем, потому что мазохист, снова откусываю.
– Подожди, пока остынет, – упрекает мама, заливаясь смехом.
– Нет. Он слишком хорош. Лучше всего, когда сыр еще дымится. – Я медленно жую. – Эй, так... у меня есть несколько треков, по которым я хотел бы услышать твоё мнение. Я хочу отправить их Тоби на этой неделе.
Её глаза загораются.
– О, я бы с радостью. Мне не терпится услышать, над чем ты работал этим летом.
– Думаю, это одни из моих лучших работ, – признаюсь я.
– Ничего себе. Ты никогда не хвалишь свою музыку.
– Знаю, но... да, – хрипло говорю я. – Это хороший материал. Кажется, я нашел свое вдохновение.
Его зовут Блейк.
Но эту часть я оставляю при себе.
Все родители уехали в город на ночь, оставляя лодочный домик в распоряжении «Золотых мальчиков». Моя социальная батарейка отчаянно нуждается в подзарядке, так что я отказываюсь от вечеринки и остаюсь в главном доме. Джиджи тоже решает остаться, что срывает планы заманить Блейк наверх и трахнуть её до потери сознания.
Вместо этого мы втроём собираем пазл в столовой.
– Ничего себе, вы так много сделали вдвоём, – замечает Джиджи. Она любуется пазлом, который заполнен примерно на три четверти. – Сколько времени вы на это потратили?
– Мы делали понемногу каждый вечер, – говорит Блейк. – Я сделала большую часть неба, потому что этот мудак, видимо, слеп на чёрный цвет.
Джиджи усмехается.
– Что значит «слеп на чёрный цвет»?
– Он не может отличить оттенки чёрного.
– Потому что есть только один оттенок чёрного! – протестую я. – Он называется чёрный. – Я выхватываю два кусочка из коробки. – Видишь это? Это чёрный. А видишь этот? Тоже чёрный.
– Этот второй явно на пять тонов светлее, – надменно отвечает Блейк. – Он ближе к угольному. Придурок.
У меня отвисает челюсть.
– Знаешь, я не пытался унизить тебя, когда ты не могла отличить центр луны от лебединой шеи.
– Потому что они одного оттенка белого. – Она тычет пальцем в лебедя, потом в луну. – Белое и белое.
– Да. Белые с перьями. Белые с лунной пылью.
– Что, черт возьми, такое «лунная пыль»? Знаешь что? Мне плевать. Пошёл ты.
– Пошла ты.
– Я первая сказала.
– Я сказал вторым.
– Кхм. – Джиджи прочищает горло.
Мы оба смотрим на неё.
В животе всё сжимается. Потому что это моя сестра – близнец, а значит, я знаком с каждым её выражением лица, с каждым блеском в глазах, и сейчас...
– Вы спите, – обвиняет она.
В столовой повисает гробовая тишина. Блейк выглядит как олень, выбежавший на середину дороги и вот – вот готовый врезаться в лобовое стекло.
А затем, как человек, который не умеет врать, она выдаёт:
– Нет, не спим.
– Вот чёрт. – Джиджи тяжело вздыхает. – Ох, ребята, вы влипли. Как давно это продолжается? Все лето? Или началось недавно?
– Ни то, ни другое, потому что ничего не происходит, – упрямо говорит Блейк. Я молчу, и она умоляет меня взглядом. – Скажи ей, что ничего не происходит.
Губы Джиджи дёргаются.
– Да, близнец, скажи мне, что ничего не происходит.
Я стискиваю зубы.
– Ты будешь держать это при себе, Стэн?
– Уайатт! – говорит Блейк, чувствуя себя преданной. – Скажи ей, что это неправда.
Я вздыхаю.
– Не волнуйся, Веснушка. Это между мной и близнецом.
Моей сестре требуется пугающее количество времени, чтобы обдумать мой вопрос. Но потом она улыбается, и я понимаю, что она надо мной издевается.
– Расслабься. Я никому не скажу, кроме своего мужа.
Глаза Блейк снова наполняются паникой.
– Расслабься, – успокаивает ее Джиджи. – Райдер ни с кем не разговаривает. В буквальном смысле.
Я фыркаю, потому что она права. Мой зять не из болтливых.
Смирившись со своей участью, Блейк смотрит на Джиджи.
– И ты... нормально к этому относишься?
– Ну, зависит от того, что это. Летнюю интрижку – я могу поддержать. – Моя сестра бросает на меня предостерегающий взгляд. – Если только это не больше?
– Это летняя интрижка, – немедленно отвечает Блейк, и, хотя это правило, которое мы установили, убеждённость в её голосе по какой – то причине меня беспокоит.
Тем не менее, я киваю в знак согласия.
– Мы просто развлекаемся до конца лета. – Когда скептический взгляд Джиджи переключается между нами, я закатываю глаза. – Не придавай этому больше значения, чем есть.
Когда я отодвигаю стул, Джиджи хмурится.
– Ты куда?
– Нужно покурить.
– Думала, ты бросил, – говорит она с неодобрением.
Я игнорирую это и говорю:
– Сейчас вернусь.
Непринуждённым шагом я выхожу на улицу, но, когда сестра находит меня на причале десять минут спустя, я уже выкуриваю третью сигарету.
Джиджи подходит ко мне, ее темный хвост раскачивается из стороны в сторону.
– Слушай, я не хотела говорить это при Блейк, но... – Она качает головой в неверии. – Какого чёрта ты творишь?
Да, я знал, что так и будет.
– Ничего страшного, – говорю я, даже когда нервно затягиваюсь, выкуривая почти половину сигареты.
Было легко притворяться, что я не делаю ничего плохого, когда это был наш маленький секрет, но теперь, когда кто – то ещё знает, все причины, которые заставляли меня отрицать влечение к ней, возвращаются.
– Она практически наша сестра, – упрекает Джиджи.
– Поверь, я никогда не считал её сестрой.
– Боже. Мужчины оправдают что угодно ради секса.
– Эй, не превращай это в гендерный вопрос.
– Если ты сделаешь ей больно, она никуда не денется. Ты понимаешь это, да? – черты лица Джиджи суровы, но голос звучит мягко. – У тебя не самый удачный опыт в отношениях без обязательств. Они всегда в тебя влюбляются – без исключений. Если ты разобьёшь ей сердце, это будет не как с теми девушками, которых ты бросаешь и никогда не видишь. Ты не можешь свалить в Бостон на несколько месяцев, пока тебя не забудут. Ты будешь видеться с ней, возможно, до конца своих дней, если только по какой – то совершенно невероятной причине папа не перестанет общаться с Логаном.
А мы оба знаем, что этого никогда не случится. Они братья навек.
– Когда это закончится, ты увидишь её следующим летом на Тахо, – продолжает сестра. – Ты будешь видеть её на Рождество, на дни рождения. Ты уверен, что знаешь, что делаешь?
Я закусываю щёку изнутри, чувствуя себя неуверенно.
– Я никогда не знаю, что делаю, Стэн.
Джиджи качает головой.
– Ага, ну, может, тебе стоит начать это выяснять.
Предупреждение сестры не даёт мне покоя, но оно не настолько сильное, чтобы помешать мне каждую ночь пробираться в комнату Блейк. Я понимаю, что это чертовски рискованно, ведь все комнаты заняты, и каждое утро, возвращаясь в свою постель на рассвете, я стараюсь не задаваться вопросом, зачем иду на такой риск ради этой девушки.
Всё, что я знаю, – всё становится тише, когда она рядом. В хорошем смысле. Она успокаивает хаос в моей голове, иногда даже полностью затыкает его. Когда я лежу, свернувшись калачиком рядом с ней, я не ворочаюсь всю ночь, уставившись в потолок. Я не спал так хорошо годами, с самого детства.
Но Джиджи права. Мне нужно понять, что мы делаем. Действительно ли Блейк готова попрощаться со мной через несколько недель.
Блейк? – насмехается голос в голове.
Ладно. Я. Мне нужно понять, почему мысль о том, чтобы разойтись, наполняет меня такой грёбаной тревогой.
Но какая альтернатива? Блейк возвращается в Брайар на последний курс. Мне нужно записать альбом. Будут ли у нас отношения на расстоянии? Отношения вообще? У меня не очень хорошо получается строить отношения. Я всегда их порчу.
Мысли путаются, пока я спускаюсь к пирсу. Сегодня прекрасное, солнечное утро, так что все либо в воде, либо отдыхают на пляже. «Золотые мальчики» исполняют сальто назад с платформы для купания. Я вижу только вспышки загорелой кожи и мокрых волос, пока группа буйных хоккеистов бросается с платформы. Рядом Блейк и Кейт плавают на спине, их длинные волосы тянутся, как водоросли.
Я нахожу Такера, спящего в шезлонге, красная бейсболка с логотипом одного из его спортзалов закрывает лицо. Я не хочу его беспокоить, так что сажусь в самое дальнее от него кресло и некоторое время пишу в песеннике.
Около полудня мама кричит с перил, что обед готов и все желающие могут присоединиться. Я слышу радостный возглас – Эй Джей хватает свою девушку за руку, и они оба прыгают с платформы, чтобы поплыть обратно на берег. Грей и Стелла следуют их примеру и ныряют в воду, а Блейк не прыгает – спускается по лестнице, цепляясь за перекладины.
Не могу отвести от неё взгляд. Её кожа приобрела золотистый оттенок от летнего загара, а крошечное белое бикини только подчёркивает его. Я смотрю, как трусики от купальника задираются на её ягодицах, обнажая упругую попку. Член шевелится в плавках. Хочется как следует отшлёпать эту задницу.
Бо срывается с места, не замечая, что Блейк спускается по лестнице. Его левая нога задевает ее висок, и мое сердце уходит в пятки, когда я вижу, как голова Блейк запрокидывается за секунду до того, как она уходит под воду.
И не выныривает.
Я не думаю. Не колеблюсь. Инстинкты берут верх. Срываюсь с шезлонга и ныряю с пирса, даже не осознавая, что делаю. Я плыву к ней на бешеной скорости, рассекая воду руками.
– Блейк, – кричу я и заглатываю полный рот воды.
На какую – то ужасную секунду я не вижу ничего, кроме пузырьков и ряби у лестницы, но потом она выныривает с кашлем, выбросив руку, чтобы схватиться за край платформы.
Мой драматичный прыжок с пирса и крик привлекли внимание всех, потому что я внезапно слышу взволнованные голоса с песка. Я игнорирую их и сокращаю расстояние между нами, прижимая её к своему мокрому телу, пока мы плывём и держимся за деревянный край.
– Ты в порядке?
Она смахивает воду с ресниц и потирает висок.
– Да.
– Можешь плыть?
Когда она кивает, мы отталкиваемся от платформы и плывём к берегу. Выходим на песок, где я обхватываю её лицо обеими руками, осторожно массируя висок. Моё тело всё ещё переживает фантомный страх, пульс бешено стучит, кожа ледяная. Всё из – за того момента, когда она ушла под воду, – тогда казалось, что весь мой мир остановился.
– Черт, детка. Когда я увидел, как ты ушла под воду... – я перевожу дыхание.
– Я в порядке, – говорит она, убирая мокрые волосы с глаз. – Меня просто на секунду оглушило, а потом я потеряла ориентацию. Я не понимала, где нахожусь.
– Ты меня до смерти напугала. – Облегчение, текущее по моим венам, заставляет меня наклониться и быстро поцеловать её, просто чтобы убедиться, что она действительно здесь.
Она издаёт сдавленный звук, когда наши губы встречаются. Сначала я принимаю её реакцию за гнев.
Но потом я понимаю, что это паника.
И тут я вспоминаю, что мы не одни.
Я назвал её «детка».
Я поцеловал её.
И мы не одни.
Кто – то прочищает горло, и я поворачиваю голову, чтобы увидеть, как каждый человек, которого мы знаем на этой земле, смотрит на нас.
Чат отцов
ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Ну. Это случилось.
ДЖОН ТАКЕР: 
ДЖОН ЛОГАН УДАЛИЛ ГАРРЕТА ГРЭХЕМА ИЗ «ЧАТА ОТЦОВ»
ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Взрослый поступок.
ДЖОН ЛОГАН: Отвали, Дин.
КОЛИН ФИТЦДЖЕРАЛЬД:
ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: 
ДЖЕЙК КОННЕЛЛИ ДОБАВИЛ ГАРРЕТА ГРЭХЕМА В «ЧАТ ОТЦОВ»
ГАРРЕТ ГРЭХЕМ УДАЛИЛ ДЖОНА ЛОГАНА ИЗ «ЧАТА ОТЦОВ»
ДЖОН ТАКЕР: Отец члена должен унижаться перед отцом вагины.
ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Согласен.
КОЛИН ФИТЦДЖЕРАЛЬД: Я не знаю...
ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: Я вижу тебя, Фитц. Ты так говоришь только потому, что у тебя четверо сыновей с членами.
ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Это чушь. Это не я должен унижаться.
ДЖОН ТАКЕР: Я создаю опрос.
ДЖОН ТАКЕР: Ладно, голосуйте.
«ЧЕЙ ОТЕЦ ДОЛЖЕН УНИЖАТЬСЯ?»
«ОТЕЦ ЧЛЕНА» 7 голосов
«ОТЕЦ ВАГИНЫ» 2 голоса
ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС: И это победа вагины.
ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Чёрт возьми.
ГАРРЕТ ГРЭХЕМ ДОБАВИЛ ДЖОНА ЛОГАНА В «ЧАТ ОТЦОВ»
ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: Хватит ныть, как маленький, чувак. Он не специально.
ДЖОН ЛОГАН: О, то есть он случайно переспал с моей дочерью?
ДЖОН ЛОГАН УДАЛИЛ ГАРРЕТА ГРЭХЕМА ИЗ «ЧАТА ОТЦОВ»
ДЖОН ТАКЕР ДОБАВИЛ ГАРРЕТА ГРЭХЕМА В «ЧАТ ОТЦОВ»
ГАРРЕТ ГРЭХЕМ: СДЕЛАЙ ЭТО ЕЩЁ РАЗ, МУДАК. ДАВАЙ, РИСКНИ.
Глава 37. Блейк
Мы разбираемся с чрезвычайной ситуацией национального масштаба
– Как давно это продолжается?
– Кто был инициатором? Это он, да?
– О, отвали. Это так сексистски с твоей стороны.
– Что здесь сексистского?
– Что, думаешь, раз он мужчина, значит, он сделал первый шаг? Это современный мир, Джон. Женщины тоже бывают инициаторами.
– Не называй меня, блять, Джоном, Гаррет.
О нет, они уже перешли на имена друг друга.
Это серьёзно.
Со своего места на угловом диване я посылаю Джиджи безмолвную мольбу. Помоги нам. Пожалуйста. Она единственная «незаинтересованная сторона» (как выразился мой отец), которой позволили войти в гостиную, потому что, судя по всему, это допрос только для Грэхемов и Логанов. Всех остальных изгнали на терассу, чему я благодарна. От меня не ускользнула обида на лице Бо, когда он понял, что мы с Уайаттом спим. Но я не готова никому ничего объяснять.
– Не важно, кто был инициатором, – вставляет Джиджи. – Ну, они тусовались. Подумаешь.
– Что значит «тусовались»? – требовательно спрашивает Гаррет, в то время как мой отец рычит: – Определи значение слова «тусовались».
Ханна переглядывается с моей мамой.
– Ладно, – встревает она. – Давайте все выдохнем и успокоимся.
– Да, давайте успокоимся, – раздается чей – то голос.
– Нет причин паниковать, – подхватывает другой голос. – Мы всегда знали, что это когда – нибудь случится. Я просто предполагал, что это будет кто – то из «Золотых мальчиков».
Мы все оборачиваемся и видим Такера, прячущегося за кухонной стойкой. Затем появляется Дин, словно в игре «Убей крота». Должно быть, они пробрались в дом через парадную дверь и подкрались так, что никто их не заметил.
– Убирайтесь, – рявкает отец. – Мы разбираемся с чрезвычайной ситуацией национального масштаба.
– Ладно, мы уйдём, но потом нам будет нужен отчёт в групповом чате, – умоляет Дин.
– Разумеется, – фыркает папа.
Их шаги гулко разносятся по коридору, и мы слышим, как они смеются, выходя из дома. На другом конце дивана мама расслабленно складывает руки на коленях и смотрит на меня.
– Слушай, ты, конечно, не обязана ничего нам объяснять...
– Как бы не так, – говорят папа и Гаррет в унисон.
– Боже мой, – бормочу я, краснея от смущения. – Мы просто проводим время вместе. Ничего такого.
– Значит, это отскок*? – ворчит папа. – Отскок – это всегда плохая идея, сладкая горошинка.
(*прим. пер.: термин «отскок» в отношениях означает ситуацию, когда человек вступает в новые отношения вскоре после серьёзного разрыва, ещё не оправившись от предыдущих).
– Нет, не всегда. Иногда это хороший способ очистить вкусовые рецепторы. – Краем глаза я вижу, как губы Уайатта дёргаются – его забавляет мысль, что он выступает в роли «очистителя вкуса». – Ты бы предпочёл, чтобы я всё ещё была с Айзеком? – бросаю я вызов отцу.
У него отвисает челюсть.
– Не ставь меня в эту невозможную ситуацию. Картофелина против бабника?
– Эй, – встревает Ханна, тыча пальцем в моего отца. – Я понимаю, это твоя единственная дочь, и ты, как бы помягче сказать… психопатически гиперопекающий…
Мама тихо фыркает.
– Но ты знаешь Уайатта всю его жизнь, – заканчивает Ханна. – У него есть голова на плечах.
– Спасибо, мам, – бормочет Уайатт.
Это первые слова, которые он произнёс с начала допроса. Но, похоже, ему совсем не неловко. Он просто сидит, глядя на свои кроссовки и крутя кольца на пальцах, и выглядит как легкомысленный, невозмутимый плохой парень – каким и является. Не только я это замечаю: мой отец вдруг прищуривается, глядя на Уайатта.
– Хватит строить из себя крутого, – говорит он ему. Я смеюсь, и он снова бросает на меня испепеляющий взгляд. – Не смейся над тем, что он крутой.
– Я не над ним смеюсь, а над тобой. – Я тяжело вздыхаю. – Ребята, вам серьёзно нужно успокоиться. Мы просто проводили время вместе этим летом. Наслаждались обществом друг друга.
– У вас был половой акт? – требовательно спрашивает папа.
– Я не собираюсь отвечать на этот вопрос.
– Да, не думаю, что вы хотите знать ответ на этот вопрос, – соглашается Уайатт, пока его сестра смеётся, уткнувшись в руку.
Папа снова мечет кинжалы взглядом в отца Уайатта.
– Ты слышишь своего сына, Гаррет? А если она забеременеет?
– О, потому что он обрюхатил столько других девушек? Что – то я не вижу толпы внуков, бегающих вокруг, Джон.
– И не увидишь, потому что младенцы не умеют бегать, – самодовольно отвечает папа.
– Позволь познакомить тебя с таким понятием, как фигура речи, мудак.
И так далее, и тому подобное. Они ходят вокруг да около. Хмурятся. Требуют подробностей.
Наконец я делаю нечто очень нехарактерное для Блейк. Поднимаю руку и рявкаю:
– Вы оба не заткнётесь?
– Следи за языком, – упрекает папа.
– Я буду следить за языком, когда ты начнёшь следить за своим. – Подавив разочарование, я сосредотачиваюсь на маме и Ханне, потому что они явно самые разумные люди в этой комнате.
– Мы с Уайаттом сблизились за то время, что были здесь. Нам нравится проводить время вместе. Но осенью я вернусь в колледж, а он поедет в Нэшвилл записывать свой альбом. – Теперь я поворачиваюсь к отцам. – Никто не беременный. Никто не бросает учёбу. Никто никому не разбивает сердце. И даже если бы что – то из этого случилось, мы взрослые и вполне способны справиться сами. При всём при этом мы вас очень любим...
– Ну, не прямо сейчас, – протягивает Уайатт и ухмыляется, когда я бросаю на него сердитый взгляд.
– И с нашими семьями все будет в порядке, – заканчиваю я.
– Я совсем не в порядке, – ноет папа. Он качает головой, глядя на Гарретта. – Мне это не нравится.
– О, а я прыгаю от радости?
– Я ненавижу это больше.
– Ты бы предпочёл, чтобы это был Ди Лаурентис? – парирует Гаррет, после чего мой отец поднимается на ноги и выходит из комнаты.
Остаток дня я провожу в своей комнате, притворяясь, что у меня болит голова. И это не такая уж и ложь. Она раскалывается от всей той ерунды, которую ей пришлось сегодня пережить.
После того как новость о нашей связи разорвалась как бомба, было решено, что всем нужно «переварить» услышанное. Как будто это вообще чьё – то дело, кроме моего и Уайатта. Но я должна была это предвидеть.
К счастью, девочки понимают, когда я говорю, что сегодня мне не хочется ничего обсуждать. И, слава богу, «Золотые мальчики» куда – то запропастились. Наверное, пошли пить в город.
Решив лечь спать пораньше, я принимаю душ и переодеваюсь в пижаму. Возвращаюсь в свою комнату и вижу маму – она сидит на кровати, дожидаясь меня.
– Есть минутка для меня? – спрашивает она. – Или мы всё ещё прячемся?
– Мы всё ещё прячемся, но никогда от тебя.
Я закрываю дверь и устраиваюсь поудобнее на кровати. Мама подходит и ложится рядом, мы обе сворачиваемся калачиком. В детстве это было одно из любимых занятий с мамой. Мы обнимались в постели и часами болтали. Я рассказывала ей о школе, друзьях и обо всём, что приходило мне в голову. Мама рассказывала о своей студенческой жизни, о том, как она познакомилась с моим папой, о своей работе на новостном канале, где проработала продюсером почти двадцать лет.
– Так. Мне не нужны подробности. На самом деле, пожалуйста, не рассказывай мне подробностей, – умоляет она, и я фыркаю. – Всё, что я хочу знать: предохраняетесь ли вы и счастлива ли ты?
Моё сердце распирает от эмоций. Я так сильно люблю свою маму.
– Да, мы предохраняемся, и да, я счастлива.
Она на мгновение замирает.
– Говори, – подбадриваю я.
– Слушай, ты знаешь, я люблю Уайатта. Твой отец просто драматизирует сейчас, потому что он такой, какой есть. Но я не беспокоюсь о намерениях Уайатта. Не думаю, что он когда – либо намеревался кого – то обидеть... – Мама снова замолкает.
– Но ты думаешь, он обидит меня, – заканчиваю я.
Её тон становится осторожным.
– Я думаю... он уйдёт.
Меня пронзает боль.
– Ты имеешь в виду, что он бросит меня?
– Нет, он просто уйдёт. Это то, что делает Уайатт. Он уехал из Нэшвилла и отправился на озеро Тахо, не сказав своей семье. Он не любит быть привязанным к одному месту. Никогда не любил.
Потому что он пытается убежать от хаоса.
Потому что он потерян.
Я не высказываю ни одной из этих мыслей; я не чувствую себя вправе раскрывать уязвимости, которые Уайатт показал мне. Но я знаю, почему он сбежал на озеро Тахо. Потому что в его голове слишком шумно и он отчаянно пытается это заглушить, но не только поэтому. Он застрял в придуманной истории, как машина, увязшая в грязи.
Не знаю, избавится ли он когда – нибудь от этого жесткого самовосприятия, но я определенно заметила в нем перемены. Он уже не тот, каким был, когда я приехала сюда в конце мая. Он больше не курит одну сигарету за другой на пирсе. Не заливает в себя алкоголь, чтобы уснуть. Не огрызается на меня и не говорит, что я не стою его времени.
Теперь он по ночам пробирается в мою комнату и крепко спит до утра. Он часами сочиняет музыку, вместо того чтобы бороться с ней. Он спрашивает у мамы совета по поводу своих песен, хотя раньше скорее проглотил бы битое стекло, чем обратился к ней за помощью. Он начинает обретать внутренний покой, и, может быть, это все, что ему нужно, чтобы... не уходить.
Чтобы остаться.
Когда мама желает мне спокойной ночи, я беру телефон, чтобы написать Уайатту. Несмотря на то, что мы держались на расстоянии, мы переписывались весь день.
БЛЕЙК: Я скоро лягу спать. День был напряжённый.
ПОЮЩИЙ МАЛЬЧИК: Детка, кажется, ты отточила искусство преуменьшения.
БЛЕЙК: «Искусство преуменьшения» было бы хорошим названием для песни.
ПОЮЩИЙ МАЛЬЧИК: Нет, слишком много слов.
БЛЕЙК: Придёшь сегодня ночью?
ПОЮЩИЙ МАЛЬЧИК: Наверное, не стоит.
Разочарование оседает в груди, но я понимаю его нежелание.
ПОЮЩИЙ МАЛЬЧИК: Слишком рискованно. Твой папа, наверное, патрулирует коридор.
БЛЕЙК: Думаю, слово «наверное» в этом предложении лишнее.
ПОЮЩИЙ МАЛЬЧИК: Дадим им пару дней? Пусть привыкнут к этой мысли.
БЛЕЙК: Ладно. Спокойной ночи, Поющий мальчик.
ПОЮЩИЙ МАЛЬЧИК: Спокойной ночи, Веснушка.
Я уже собираюсь зарыться под одеяло, как вдруг раздается стук в дверь. На мгновение я думаю, что Уайатт передумал, но, когда дверь приоткрывается в ответ на моё поспешное «войдите», появляется Бо.
Он не заходит внутрь, просто остаётся в дверях. На нём спортивные штаны, его светлые волосы влажные после душа. Когда наши взгляды встречаются, я замечаю в его взгляде неодобрение.
– Просто скажи уже, – вздыхаю я.
– Уайатт? Это тот парень, с которым ты встречаешься? Могла бы сказать мне в тот вечер.
– Мы держали это в секрете.
– Ну, у тебя хреново получилось, потому что теперь это, блин, из «под шумок» превратилось в... – он делает паузу, —... «на всеобщее обозрение»?
– Разве не «напоказ»?
Он игнорирует это.
– Ты даже не представляешь, какой скандал ты развязала. Отцы сейчас проводят по этому поводу собрание.
– Пусть собираются, – раздражённо говорю я. – Это их не касается.
Бо качает головой.
– Ты умнее этого, Би. Я люблю этого парня до смерти, но мы оба знаем его репутацию. Он разобьёт тебе сердце.
– Может быть. А может, и нет. – Я раздражённо выдыхаю. Меня бесит, что все суют нос не в своё дело. – В любом случае, это не касается никого, кроме меня.
