Текст книги "Песня о любви (ЛП)"
Автор книги: Эль Кеннеди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)
Глава 5. Уайатт
Тебя это заводит, что ли?
Боурайдер мчится по озеру, ударяясь корпусом о воду. Блейк прибавляет газу, и рёв двигателя эхом отражается от поросших деревьями берегов, а по обеим сторонам катера взлетают белые фонтаны брызг.
В обычной ситуации я бы наслаждался этим. Мелкая морось обволакивает мое лицо, над нами голубое небо, а под нами – голубая вода. К несчастью, за рулём сумасшедшая.
– Сбавь скорость, – кричу я Блейк.
Она смотрит на меня, ее хвост развевается на ветру, голубые глаза блестят от возбуждения.
– Нет, – кричит она в ответ.
Боже мой. Может, её отец был прав, когда заставил меня присматривать за ней. Почему я не знал, что Блейк Логан – сорвиголова? Такую безответственную хрень мы могли бы творить с друзьями. И мне не нравится быть тем, кто выступает в роли взрослого в этом уравнении.
Я хватаюсь за поручень, когда нос катера подпрыгивает от каждого сильного удара о неспокойную воду.
– Чёрт возьми, Логан!
Она смеётся ещё громче, пока Тахо проносится вокруг нас диким размытым пятном. Когда я уже собираюсь подойти и силой вытащить её из кресла водителя, она сбавляет газ, и мы начинаем замедляться. Ветер стихает, и я снова слышу свои мысли. Затем она полностью убирает газ и включает нейтралку. Наконец – то, блять.
– Довольна? – спрашиваю я.
Она поворачивается и улыбается мне. Ее волосы спутались, и я с ненавистным мне восхищением наблюдаю, как она распускает их и расчесывает пальцами, пока они не рассыпаются по плечам.
– Так приятно управлять катером без моего отца, следящего с пирса в бинокль, – говорит она со счастливым вздохом.
Я усмехаюсь. Из всех друзей моего отца Джон Логан – самый интересный, надо отдать ему должное. Такер слишком милый, весь такой приторно – сладкий. А Дин порой так самоуверен, что это начинает утомлять. Типа, чувак, может, перестанешь быть таким обаятельным? Он даже не старается, это просто часть его личности.
Логан – тот ещё весельчак. Надёжный, спокойный, всегда рядом, когда нужен. Если он любит тебя, он не скрывает этого. У него сердце нараспашку, в отличие от его дочери, этой темноволосой дикарки с настороженными глазами. Я всегда гадал, что Блейк прячет за этим непроницаемым взглядом. Меня это интриговало даже когда я был ребёнком.
Теперь, во взрослом возрасте, эта мысль пьянит куда сильнее, потому что мне хочется не только знать все её секреты, но и заставить эти глаза сиять. Я хочу видеть их настоящими, беззащитными. Я хочу увидеть, насколько тёмными и тяжёлыми от страсти они становятся, когда она испытывает оргазм.
Черт. Готов поспорить, ее глаза выглядят очень красиво, когда она кончает.
– Бросим якорь здесь? – Она уже сбрасывает сандалии.
– Конечно. – Кашляю я, выныривая из своих неуместных мыслей.
Я хватаю бухту каната и иду к носу, чтобы бросить якорь. Удилище с приятным всплеском падает в воду, леска свистит в моих пальцах и наконец натягивается. Меня охватывает чувство умиротворения, пока катер покачивается на волнах, а солнце, стоящее высоко над нами, рябит на воде. Это завораживающее зрелище. Словно золотые монеты, разбросанные по озеру.
Я сохраняю этот образ в памяти. Он прекрасен. Может быть, он достоен песни.
Под палящим солнцем я снимаю рубашку и отбрасываю ее в сторону. Блейк расстёгивает свою укороченную толстовку, оставаясь в розовом топе от бикини и крошечных джинсовых шортах, которые едва прикрывают ее попу.
– Позагораю немного, – говорит она, расстегивая пуговицу на шортах, а я делаю вид, что ничего не замечаю.
Я босиком иду в заднюю часть лодки, где на мягком сиденье валяется моя гитара. Ох, Бетти. Моя старушка. Эта гитара многое пережила. Она больше не блестит, а стала тускло – коричневой. Пара колышков погнуты, а сбоку на грифе глубокая царапина.
– Ты уверен, что твоя драгоценная гитара должна быть на борту? – насмехается Блейк. – Не переживаешь? Ну, знаешь, вдруг на нас налетит волна – убийца.
– Нет. Бетти – лодочная гитара. Она знает все риски.
– Твоя лодочная гитара по имени Бетти? И вообще, что такое «лодочная гитара»?
– Это гитара, которую я готов потерять. Если она упадёт за борт, я переживу. Я купил её за двадцать баксов в комиссионке. Что, думаешь, я бы притащил одну из своих настоящих гитар сюда?
– Я не посвящена в твои логистические привычки касательно гитар, Уайатт.
Она стягивает с себя шорты. Я отвожу взгляд. Потом снова смотрю, потому что я мужчина и у меня нет силы воли, когда дело касается этой девушки. У нее такое чертовски подтянутое тело. Упругая задница, длинные ноги, красивая грудь. И эти веснушки. Они повсюду. Я хочу исследовать их языком.
Я сдвигаю солнцезащитные очки со лба на переносицу. Это моя единственная защита от дикого взгляда, которым я, уверен, ее одариваю. Это также позволяет мне смотреть, как она наносит солнцезащитный крем, не выглядя так, будто я откровенно пялюсь, пока она втирает его в руки, ключицы, живот, между грудей...
Хватит пялиться.
Точно. Сглотнув, я расстёгиваю рюкзак и роюсь внутри в поисках своего песенника, пока пальцы не натыкаются на потёртую кожаную обложку. Мне нужно сосредоточиться на чём – то, кроме сисек Блейк. Она слишком молода для меня.
Ей двадцать, – напоминает голос в голове.
Верно. И скоро ей исполнится двадцать один год – её день рождения в июле. Так что, как бы мне ни хотелось продолжать смотреть на нее таким образом, она на самом деле уже не ребенок.
Я, кстати, тоже. Мне будет двадцать пять этой осенью. В связи с этим возникает вопрос: какого чёрта происходит со временем? Такое чувство, что только вчера мне было восемнадцать, и я говорил родителям, что не хочу поступать в колледж и что переезжаю в Нэшвилл, чтобы начать музыкальную карьеру. А потом я моргнул – и прошло шесть лет, а карьеры как не бывало. Конечно, я зарабатываю на жизнь выступлениями. У меня приличное количество прослушиваний на музыкальных платформах и тонны просмотров на моём видеоканале. Но я не собираю стадионы и не выигрываю Грэмми, не так ли?
Моя мама выиграла свою первую Грэмми, когда ей было двадцать пять.
Я ненавижу, что мой мозг постоянно зацикливается на этом факте. Мне всё время приходится напоминать себе, что музыкальный путь мамы – не типичный. Большинство людей не получают работу у крупного продюсера сразу после колледжа. У них нет возможности работать над альбомом подающего надежды хип – хоп исполнителя, написать и спродюсировать хит, который позже соберёт все награды в том году.
Моя мама невероятно талантлива, но ей еще и повезло. Другим авторам песен приходится не так легко. Например, мне.
Ирония в том, что мне могло бы быть легко. Но я никогда не стану использовать связи своей матери для продвижения по карьерной лестнице, даже если все вокруг будут считать меня полным идиотом за то, что я этого не делаю.
Наш катер начинает покачиваться сильнее. Я слышу звук мотора, а следом – свист, который разносится над водой в нашу сторону.
– Это ты, Уайатт? – щебечет женский голос.
Гладкий белый катер подплывает ближе, открывая взгляду трёх женщин постарше в больших солнечных очках и широкополых шляпах. На всех надеты откровенные бикини, и все демонстрируют впечатляющие формы.
Прищурившись за стеклами «Ray – Bans», я прячу улыбку, узнав Лиз Браун. Ей принадлежит дом неподалеку.
– Привет, миссис Браун, – окликаю я.
– Милый, что я тебе говорила насчёт «миссис Браун»? Я Лиз. – Она сдвигает солнцезащитные очки на лоб и вглядывается в нашу лодку. – Это ведь не Джиджи, да?
– Нет, это я, – отвечает Блейк нашей соседке, неловко махая рукой. – Блейк. Привет, миссис Браун.
– Блейки? О боже. Посмотри, какая ты красивая. – Повернувшись ко мне, Лиз одаривает меня озорной улыбкой. – Мы здесь на неделю. Девичник...
– Девичник! – вопят её подруги, размахивая пластиковыми бокалами для вина. Очевидно, пьют они уже... давно.
– Но ты же знаешь, что мы всегда рады тебе, Уайатт, – заканчивает Лиз. – Заходи на бокал вина.
– Спасибо, – уклончиво отвечаю я. – Может, и зайду.
– Обязательно заходи, милый.
Я ухмыляюсь, когда они уносятся прочь, и волна от их катера окатывает нас брызгами.
– Всегда рады тебе, – передразнивает Блейк.
– Завидуешь? – Спрашиваю я, глядя на неё.
– Да, Грэхем, я завидую тому, что ты трахаешь женщин вдвое старше себя на Тахо.
– Эй, ей даже сорока нет, кажется.
– Часть про трах ты не отрицал...
– Один раз. Давным – давно.
– Но свою первую «пуму» не забывают, верно?
Со смехом я поднимаю тюбик с солнцезащитным кремом, который она оставила на стуле, и открываю крышку. Я уже собираюсь выдавить немного крема на ладонь, как вдруг краем глаза замечаю, что ее изящные пальцы развязывают ярко – розовые завязки на спине.
Два треугольника соскальзывают и...
Шлёп.
– Многовато крема, – замечает она.
Я смотрю вниз на свою руку и обнаруживаю, что выдавил на нее почти половину тюбика.
Господи Иисусе.
Не смотри, мать твою, – приказываю я себе.
Вслух я рявкаю на неё, упорно глядя строго на уровне глаз:
– Завяжи обратно свой лифчик.
– Нет. Я же сказала, что хочу позагорать. – Она смотрит на меня так, будто это я ненормальный.
– Загорай в купальнике.
– Я не хочу, чтобы у меня остались полоски от купальника.
Понятия не имею, как мне удаётся поддерживать разговор, когда её голая грудь – прямо у меня перед лицом. Несмотря на все мои героические усилия, мой взгляд на секунду опускается вниз.
Я знал, что соски у неё розовые.
Когда я поднимаю голову, она ухмыляется, как наглая девчонка.
– Я не шучу, – предупреждаю я.
– О, я знаю. Я тоже. Лифчик останется снятым, – беззаботно говорит Блейк. – Смирись.
– Ты невыносима, – бормочу я, пристально глядя себе под ноги. Боюсь, что если я хоть на секунду подниму глаза, даже просто взгляну на нее, то потеряю последние остатки сдержанности, которые выстраивал годами, притворяясь, что не вижу её.
Боже, надо было просто остаться на пирсе. Хотя в свое оправдание могу сказать, что, когда я настаивал на этой прогулке на катере, я не учёл, что она может решить снять свой чёртов лифчик.
Услышав, как звонит мой телефон, я бросаюсь к нему, отчаянно пытаясь отвлечься.
МИРА: Мама Паулы только что видела тебя на озере. Ты не говорил, что приехал на Тахо.
Чёрт. Плохое отвлечение.
Мира живёт на северной стороне озера. Мы пару раз переспали прошлым летом, но я порвал с ней после того, как она сказала, что влюбилась в меня. Они, блять, всегда в меня влюбляются.
Это мудацкий поступок, но я игнорирую ее сообщение. Не хочу начинать всё заново или посылать неверные сигналы.
Потом приходит второе сообщение.
МИРА: Набери меня, если будет настроение.
И третье сообщение.
Это нюдс (прим. пер.: фотография интимного характера).
Чёрт, у неё шикарная грудь...
Нет. Нельзя хранить это в телефоне. Слишком велик соблазн поддаться и позвонить ей, когда буду пьяным и возбуждённым.
Но я не успеваю его удалить, потому что Блейк – все еще с обнаженной грудью – успевает мельком взглянуть на него, когда подходит ко мне.
– Ты смотришь порно? – восклицает она.
– Нет. – Фото исчезает с экрана, когда я нажимаю «Удалить».
– Значит, мои сиськи – это чрезвычайная ситуация национального масштаба, а на сиськи в телефоне можно пялиться. Поняла.
– Успокойся, Логан. Кто – то прислал мне голую фотку. Я ее удалил.
У неё отвисает челюсть.
– Ты удалил? Ничего себе. Ни за что не говори ей, а то у неё самооценка рухнет.
– Определись уже. Ты хочешь, чтобы я пялился на сиськи в телефоне, или нет?
Хихикнув, она проходит мимо меня, и ее грудь задевает мою руку.
Господи Иисусе.
Сиськи в моем телефоне. Сиськи на моем катере. Боже, помоги мне.
Я перевожу взгляд обратно на воду, но его словно магнитом тянет обратно к Блейк. Она направляется к открытому носу катера и расстилает полотенце в красно – белую полоску на мягком полу. Её сиськи на виду у всего озера.
– Серьёзно, убери это.
– Ты ведёшь себя нелепо, – отвечает она.
Я не могу понять, делает ли она это нарочно. Пытается ли она вызвать у меня реакцию. Но она уже даже не замечает моего присутствия. Она ложится на полотенце, вытягивается на спине и надевает солнцезащитные очки на свой веснушчатый нос.
– Твой отец меня убьёт, – стону я.
– Только если ты ему расскажешь.
Подавляя ругательство, я поднимаю её лифчик и иду к носу катера.
– На, – говорю я, пытаясь всучить ей бикини.
Она приподнимается на локтях и смотрит на меня поверх солнцезащитных очков. Ее соски блестят. Я знаю, что это из – за солнцезащитного крема, но они выглядят влажными. Как будто их только что облизывали, сосали и...
– Возьми, – рычу я, когда она отмахивается от моей руки.
– Да что с тобой не так? Тебя это заводит, что ли?
Разочарование заставляет меня выпалить ответ, о котором я тут же жалею.
– Вряд ли. Думаешь, я сисек не видел? В твоих нет ничего особенного.
Блейк застывает на мгновение, а затем выплёвывает резкое:
– О, пошёл ты.
Я не знаю, зачем я это сказал. У неё идеальная грудь.
Сосредоточившись на воде так, будто от этого зависит моя жизнь, я пытаюсь взять своё тело под контроль, вылавливая самое холодное пиво из маленького холодильника, который мы взяли с собой.
– Так кто прислал нюдс? – В её тоне слышится неохотное любопытство, будто она не хочет спрашивать, но не может удержаться. – Миссис Браун?
– Нет. – Я не вдаюсь в подробности.
– Тогда кто? – наседает она.
– Кто – то, кто услышал, что я в городе.
– Одна из твоих Таховских группи?
– Очевидно. – Я дергаю язычок на банке, и она открывается с резким шипением.
– Можешь кинуть мне одну?
– Не – а. Тебе ещё нет двадцати одного.
– Мне через шесть недель будет двадцать один, – напоминает она.
– Отлично, тогда через шесть недель я кину тебе пиво.
– Если ты не дашь мне пива, я сниму и низ тоже.
Господи.
Иисусе.
Со стоном, застрявшим в горле, я хватаю ещё одно пиво и с грохотом ставлю банку рядом с ней.
– Спасибо, – сладко говорит она.
Раздражённый, я топаю обратно к своей гитаре. Потому что хватит. Я отказываюсь играть с ней в эти игры. Если она хочет светить сиськами перед каждым проплывающим катером, пусть. У меня сейчас проблемы поважнее.
Мне нужно что – то написать.
Что угодно.
Устроив Бетти на коленях, я хватаю блокнот и карандаш и открываю чистую страницу. Всё, что я написал вчера, было настолько плохо, что даже переделывать не стоит. Начнём заново.
Я смотрю на пустую страницу, пытаясь очистить голову. Позволить тёплым лучам и лёгкому ветерку привести меня к вдохновению. Та строчка про золотые монеты. Она же была неплохая, да? Поэтичная?
«Золотые монеты разлетелись по воде».
«Ветер, запутавшийся в твоих волосах».
Мой карандаш перестаёт двигаться.
Продолжай, – приказываю я себе. – Напиши что – нибудь.
Грёбаное что угодно.
Я набрасываю ещё одну строчку, а потом с отвращением смотрю на то, что написал.
«Сегодня небо знает меня».
И что это, чёрт возьми, значит? Сегодня небо знает меня? Знает как? А вчера оно меня не знало? Что изменилось для неба?
Я сжимаю карандаш в пальцах так сильно, что он начинает гнуться. Это ужасно. Почему я больше не могу написать ничего хорошего?
Мой телефон снова вибрирует. Меня накрывает волна облегчения. О, слава Богу. Хоть кто – то избавит меня от этих бесперспективных страданий.
Это сообщение от Коула, которому потребовалось три дня, чтобы ответить на присланные мной стихи. Я не принимаю это на свой счет: он не только готовится к мировому турне, но и на этой неделе сотрудничает с талантливой молодой певицей из Нэшвилла. Эйми Фэй вот – вот станет суперзвездой, хотя её стиль больше тяготеет к сексуальному поп – кантри в отличие от старой школы, которой верен Коул. Мне не терпится услышать, что у них получится.
КОУЛ: Могло быть и лучше.
Не самый приятный отзыв.
Впрочем, он меня не удивляет. Всё, что я ему отправлял в этом году, достойно только свалки. И я ценю честность друга. Поэтому мы так хорошо сработались, когда были в группе. Я, Коул и Гас – один из самых талантливых барабанщиков, которых я встречал.
Гас играет в группе на подпевке, когда я в студии, но Коул... ну, он теперь на уровень выше нас. Настоящая звезда. Группа распалась, когда мы все поняли, что каждый из нас лучше подходит для сольного творчества, но Коул – единственный, у кого реально получилось. И он, черт возьми, это заслужил. Вдохновляюще видеть, как темнокожий артист добивается успеха в жанре, который не всегда был приемлем для тех, у кого не было бледной кожи и растрёпанной причёски с выбритыми висками. Я горжусь им.
УАЙАТТ: Знаю. Это полная жопа.
КОУЛ: Не полная. Может, только одна ягодица.
УАЙАТТ: Ладно, критикуй.
КОУЛ: Тексты песен не имеют смысла, бро. И твои последние три трека были о небе. У тебя фетиш на небо, что ли?
УАЙАТТ: Ага, я трахаю облака ради веселья.
КОУЛ: Я заскриню.
КОУЛ: Ладно. Серьёзно. Эта песня – просто куча метафор, которые ничего не значат. Понятия не имею, что ты пытаешься сказать. Никакой глубины. Не чувствуется, что это идёт от сердца или от любой другой части тела, если на то пошло. Черт, на этом этапе оставь метафоры и напиши песню о желании потрахаться. Даже это было бы более реальным, чем то, что ты присылаешь мне в последнее время.
УАЙАТТ: Я не пишу о сексе. Это заезженно.
КОУЛ: Потому что людям это нравится. Это их заводит. Этот дуэт, который я записываю с Эйми сейчас? «Мы выступаем на рассвете». Как думаешь, о чём он, бро? О дуэли? О том, что я вожу её в своём пикапе? Хер там. Речь идет о том, как сильно я хочу оседлать ее киску и как сильно ей нравится лишать меня этого и заставлять ждать до утра.
УАЙАТТ: Не мой стиль.
КОУЛ: Сделай это своим стилем. Секс продаётся, чувак. Всегда продавался и всегда будет.
Знакомая мелодия отвлекает меня от лекции Коула. Блейк включила поп – песню на телефоне.
Кстати, о сексе, который продаётся.
– Выключи это, – говорю я ей.
Она без зазрения совести переворачивается на живот и приподнимается на локтях, так что я могу в мельчайших подробностях рассмотреть ее грудь. Она понятия не имеет, что со мной делает. Или, может, имеет.
– Можно тебя кое о чём спросить? – Её тон тревожно вежлив.
– О чём?
– Ты считаешь себя капитаном этого катера? Потому что раздаёшь приказы как капитан. – Блейк говорит суровым голосом. – Надень лифчик. Не пей это. Выключи эту музыку.
– Это не музыка.
– Это Молли Мэй! Она самая популярная поп – звезда в мире.
– Это не делает её музыку хорошей.
– О боже. Ты грёбаный сноб.
– О, и да, я капитан этого катера. Потому что я старше.
– Ага, что ж, капитан, если ты не прекратишь это поползновение к власти, у тебя вот – вот начнется бунт на корабле. – Она плюхается обратно и кладёт щёку на скрещенные руки. – Если я не могу слушать свою музыку, сыграй что – нибудь на Бетти. Я люблю слушать музыку, когда дремлю.
Это разумный компромисс. И поскольку все, что я написал до сих пор, – полное дерьмо, я бросаю сочинять тексты и начинаю бренчать на гитаре. Я играю не что – то конкретное, а просто медленную, воздушную мелодию, которая соответствует настроению – покачиванию на волнах в лучах солнца.
– Красиво, – говорит Блейк, поворачивая голову в мою сторону. – Это настоящая песня?
Я качаю головой.
– Нет. Просто импровизирую.
– Оу.
Я не вижу выражения ее лица за солнечными очками, но что – то в ее задумчивом тоне меня забавляет.
– Почему у тебя такой грустный голос?
– Он не грустный. Я просто... завидую, – признаётся она. – Я завидую тебе.
– Да? Почему?
– Потому что ты такой талантливый. Ты играешь, типа, на пяти инструментах…
– На трёх.
–...у тебя невероятный голос, и твои тексты прекрасны. Конечно, я завидую. Хотела бы я иметь такой талант, как у тебя. Я ни в чём не хороша.
– Ты хороша в том, чтобы меня раздражать, – услужливо говорю я.
– Классно. Буду носить это как почетный знак.
– И ты талантлива, Логан. Разве у тебя не идеальная успеваемость?
– И что это за талант? – Отмахивается она.
– Это значит, что ты очень умная, – указываю я.
– Умных много. Это не делает меня особенной.
Она хмурится. Неужели она и правда считает себя обычной? Достаточно взглянуть на нее, чтобы понять, что она особенная. Сама ее энергия кричит об этом.
Прежде чем я успеваю возразить, она спрашивает:
– Что нового в Нэшвилле?
Моё расслабленное настроение мгновенно улетучивается.
– Ничего особенного. Играю по выходным. Пишу, записываю, выкладываю херню в интернет. Но всё как бы... Успех зависит не только от таланта, понимаешь? Тут всегда нужно немного везения. Нужная песня перед нужной аудиторией в нужное время. – Я рассеянно перебираю несколько аккордов. – Мне нужно написать её. Эту песню. Ту самую.
– Ну, не буду открывать Америку, но разве твоя мама не автор песен с наградами?
Разочарование сдавливает горло.
– Да, так и есть. В этом и проблема.
– Как это может быть проблемой? Серьёзно, Уайатт, подумай о возможности, которая у тебя есть, а у других нет. Ты хочешь ту самую песню. Почему бы не объединиться с Ханной и...
– Я не хочу писать песню с моей мамой. Я не хочу её помощи.
– Такой упрямый, – укоряет Блейк. Моя рука сжимается на грифе гитары.
– Ты не понимаешь. Я хочу чувствовать, что добился успеха сам, без посторонней помощи.
– Всем нужна помощь. – Её голос смягчается. – Тебе повезло, что у тебя есть родители, которые поддерживают тебя и готовы помочь.
– Может быть, – уклончиво говорю я. – Но это не меняет того факта, что я хочу сделать это сам. – Чувствуя её взгляд на себе, я неловко ёрзаю на сиденье. – Что?
– Посмотри на себя, – дразнит она. – Уже десять минут не ведешь себя как придурок.
– Ты же меня знаешь. Люблю держать людей в тонусе.
Блейк торжественно кивает.
– Конечно. Пусть гадают, какого Уайатта Грэхема они получат в этот день. Будет ли он злобным засранцем? Творческим гением? Озёрным бабником?
– Эй, озёрный бабник – отличная должность, – говорю я, и она отвечает улыбкой, которая сбивает меня с ног.
На секунду я замираю. Я и раньше видел ее улыбку, но не такую, и вдруг чувствую себя так, словно впервые вижу цвета. Эта улыбка искренняя. Она мягкая, живая и сияет ярче солнца. От нее у меня перехватывает дыхание.
На мгновение весь мир просто... замирает.
Я моргаю, и в голове всплывает строчка.
«Твоя улыбка останавливает мир».
Когда Блейк возвращается к своим солнечным ваннам, я хватаю блокнот и записываю эту строчку, пока она не ускользнула.
Чёрт.
Я не знаю, что только что произошло.
Но я точно знаю, что ещё долго буду воспевать эту улыбку в своих песнях.
