Текст книги "Песня о любви (ЛП)"

Автор книги: Эль Кеннеди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 28 страниц)

Глава 44. Блейк

Это

Несмотря на то, что мы договорились держать это в секрете, мы решаем сделать немыслимое – рассказать обо всём отцам. Не потому, что мы отчаянно жаждем прозрачности, а потому что токсикоз обрушился на меня, как рой саранчи. Он настигает меня внезапно, на следующий день после нашего с Уайаттом разговора на пирсе, превращая жизнь в сплошное страдание.

Мама рассказывала, что, когда она была беременна мной, ее тошнило только по ночам. Моя тошнота начинается утром, потом (веселье) продолжается до самого вечера, а потом (какое везение) растягивается до глубокой ночи.

Беременность – отстой.

В первый день нам удалось убедить отца, что у меня двадцатичетырёхчасовой желудочный грипп.

На второй день, который я провела в обнимку с унитазом, было сложнее – он начал волноваться и предложил съездить в приёмный покой. Мама убедила его, что это, наверное, сорокавосьмичасовой грипп, а сама тайком съездила в город и привезла безопасные для беременности желудочные средства. Они не помогли.

На третий день, когда папа уже был готов сам отвезти меня в отделение неотложной помощи, мы с Уайаттом наконец созвали семейный совет.

Шестьдесят секунд назад мы рассказали отцу и родителям Уайатта о беременности. Теперь мы сидим в своих шезлонгах и ждем взрыва.

Он не происходит.

Папа и Гаррет на мгновение переглядываются. Затем они кивают и снова поворачиваются к нам.

– Ладно, – говорит папа.

– Хорошо, – говорит Гаррет.

Я морщу лоб.

– Что происходит?

– Ты беременна, – говорит папа.

– Да, я знаю! Я спрашиваю, что здесь происходит. – Я машу рукой между ними. – Вы двое нормально к этому относитесь?

Они пожимают плечами, и это усиливает мои подозрения. Уайатт рассказывал мне о той ночной прогулке на лодке, которую устроил для него мой отец. Что, если они снова увезут его?

– Пожалуйста, не топите его, – выпаливаю я.

Все вздрагивают.

– Милая, – начинает мама.

– Нет, – перебиваю я. – Именно это и происходит сейчас. Вот почему они так спокойны. – Я обращаюсь к родителям Уайатта. – Вы не можете позволить ему убить вашего сына.

– Я никого не собираюсь убивать! – протестует папа, сгибаясь от смеха.

– Нет, она права, – с тревогой говорит Уайатт. – Вы слишком спокойны. Я этому не доверяю.

Мама Уайатта с любопытством смотрит на него.

– Ты сам довольно спокоен.

– Да, потому что, как мы только что сказали, мы подождем результатов сканирования, прежде чем принимать какие – либо решения.

Ханна кивает.

– И мы поддержим любое ваше решение.

Я испытываю облегчение. Хотя за Ханну я и не волновалась. Она такая же уравновешенная, как моя мама. Это наши отцы – сумасшедшие. И все же ни один из этих психов, похоже, не встревожен.

– Пап, – говорю я, – ты не можешь быть этому рад.

– Рад? – переспрашивает он. – Ну. Не могу сказать, что беременность моей двадцатиоднолетней дочери входила в мои планы на ближайшие пять лет. Но... – он пожимает плечами. – Всякое бывает.

– Всякое бывает? – переспрашиваю я. – Что здесь происходит?

Из телефона, лежащего в центре стола, доносится сдавленный возглас. Это Джиджи. Она вернулась в Даллас, но Уайатт не хотел ничего рассказывать родителям, не посоветовавшись с сестрой. Я его не виню. Будь у меня брат или сестра, я бы тоже их позвала.

– О боже, – говорит Джиджи. – Я знаю, что происходит. Они хотят этого.

Мой взгляд возвращается к нашим отцам.

– Вы счастливы, – обвиняет их Джиджи. – Признайтесь.

– Опять же, я не уверен, что слово «счастливы» здесь уместно, – осторожно говорит Гаррет. – Но мы вроде как смирились с этим.

– Что, черт возьми, это значит? – спрашивает Уайатт.

– Это значит, что, когда мы смирились с тем, что эти отношения будут, хотим мы того или нет, мы, конечно же, обсудили все возможные варианты развития событий. Например, свадьбу, – говорит его отец.

– Мы разделим расходы на свадьбу, – вмешивается мой. – Так у нас будут равные права.

– У вас не будет прав, – раздраженно говорит мама. – Это их свадьба.

– Не будет никакой свадьбы! – вмешиваюсь я, начиная злиться.

– В общем, после свадьбы, естественно, следуют дети. – Папа ободряюще смотрит на меня, что ничуть не ободряет. – Не волнуйся, сладкая горошинка. Мы уже всё обсудили.

О боже. Я тру лоб.

– Грэхем будет первым в двойной фамилии. Грэхем – Логан. Потому что Грэхемы всегда первые, – объясняет Гаррет.

– Но Логаны всегда приходят на помощь и добиваются цели, – самодовольно говорит папа.

– Если это мальчик, у Грэхемов право выбирать среднее имя.

– Если девочка – у Логанов, очевидно.

– А потом график, когда дедушка будет нянчить...

– Ладно, достаточно, – перебивает Ханна, в то время как из динамика телефона доносится неудержимый смех Джиджи.

– Так, ребята, – щебечет близняшка Уайатта. – Мне нужно ответить на рабочий звонок. Но... может, поздравляю? В любом случае, мы с Люком сохраним это в тайне. Обещаю.

– Спасибо, но я не волновался, что вы с Дятлом проболтаетесь, – говорит Уайатт, прежде чем она отключается. Он поворачивается, чтобы уставиться на отца. – Это ты меня волнуешь.

– Да, – вставляю я. – Я знаю, у нас тут вся эта нездоровая семейная динамика, где все лезут в дела друг друга, но я не хочу, чтобы кто – нибудь знал. Если мы решим его оставить, беременность будет секретом, пока не закончится первый триместр.

Папа в ужасе.

– Мы даже Дину и Таку не можем сказать?

– Особенно Дину, – ворчит Уайатт.

Тем временем я спотыкаюсь на последней фразе – и на слове «если».

Если мы его оставим.

Мы сказали нашим семьям только потому, что мне нужно было объяснить, почему меня тошнит каждую минуту, но теперь, когда мы посвятили их в эту безумную историю, всё кажется более реальным. Как будто это не вопрос «оставим мы его или нет».

Может, это вопрос «когда мы его оставим».

Глава 45. Уайатт

Все дороги ведут к тебе

Позже тем же вечером отец присоединяется ко мне на пирсе, где я тайком выкуриваю сигарету. Этим летом я почти полностью бросил курить, но последние несколько дней были… по меньшей мере, ошеломляющими.

– Ты в порядке? – Он подходит ко мне.

Я выдыхаю облако дыма и позволяю ночному ветерку развеять его.

– Ну, моя девушка беременна, так что...

Папа усмехается.

– Не поздно ли прочитать тебе лекцию о презервативах?

Я стону.

– Даже не начинай. Это была одна пьяная ночь. И мы были такими ответственными.

– Очевидно, нет.

– Серьезно, на следующий день мы даже поехали в аптеку за «Планом Б». Нам пришлось побегать, чтобы его достать, и мы думали, что успеем, но...

– Но судьба решила иначе.

– Судьба? Ты думаешь, мне это было предначертано?

– Не – а. Вообще – то нет. – Он пожимает плечами. – Я верю, что мы сами создаём свою судьбу.

Я собираюсь провести рукой по волосам, но забываю, что держу сигарету, и чуть не поджигаю волосы. Вместо этого глубоко затягиваюсь и выпускаю ещё одно облако дыма, наблюдая, как оно плывёт над водой.

– Кажется, ты неплохо справляешься, – замечает папа.

Я издаю смешок.

– Я снова начал курить, так что, очевидно, нет. Но пытаюсь. Мне нужно научиться быть тем, кто может с этим справиться.

– Конечно, научишься. – Его голос становится хриплым. – Но я скажу...

– Что?

– Быть отцом – это не то, что можно делать спустя рукава. Нельзя теряться в музыке на несколько дней.

– Я знаю. Если она оставит ребёнка, я сделаю всё, что нужно. – К горлу подступает комок. – Я люблю её.

Его лицо смягчается.

– Я не позволю ей проходить через это одной. – Я снова затягиваюсь. – Странно, но, когда она мне сказала, мы сидели вон там, – говорю я, кивая в сторону конца пирса. – Время на мгновение остановилось. Но потом... пошло дальше.

Он усмехается.

– Ну да, время обычно так и движется. Вперёд.

– Нет, я имею в виду... Я не паниковал. Был спокоен. Подумал, ладно, наверное, мы это делаем, или, может, нет. Блейк даже заметила, что я был не так испуган, как она думала. – Я выпускаю ещё одно облако дыма. – Ты испугался, когда мама сказала, что беременна нами?

– Больше, чем просто испугался, – признаётся он. – Я плохо отреагировал.

Я хмурюсь.

– Плохо? Как?

– У нас был большой скандал, потому что она скрывала это от меня неделями. Я узнал только потому, что у неё началось кровотечение и ей пришлось ехать в больницу.

– Это не похоже на маму. Почему она тебе не сказала?

– Потому что боялась моей реакции, и, справедливости ради, не зря. Я не хотел детей в таком возрасте. Я ещё был в НХЛ. И не только поэтому – я не знал, как быть отцом. Потому что мой был куском дерьма, который говорил со мной, только если речь шла о хоккее, или когда он избивал меня и мою мать.

Я киваю, потому что уже слышал это. И хотя меня тошнит от того, какое у него было детство, я горжусь тем, кем он стал. Он хороший человек, несмотря на своего отца. Он мог пойти совсем другим путём, продолжить цикл насилия, но он вырвался.

– Я сорвался, – продолжает он, и я слышу горечь в его голосе. – Наговорил всякого, о чём теперь сожалею. Твоя мама всегда видела меня насквозь, несмотря на всю мою браваду и самоуверенность. Она знала, что я делаю это из страха, и смогла меня простить. Мы помирились, а потом у нас родились вы, и это лучшее, что со мной случалось.

Он протягивает руку, обнимает меня за плечи, сжимает – и отпускает.

– Ты уже впереди, Уайатт. Ты сидишь здесь и говоришь, что сделаешь все, что потребуется. Мне пришлось пройти через это. Мне пришлось научиться быть твоим отцом.

– Ну, у меня был – и есть, – поправляюсь я, – отличный отец. Я знаю, что смогу это сделать, если она захочет. Может, не идеально. Я, наверное, буду лажать в половине случаев, но думаю, что справлюсь.

Я не могу поверить в то, что произношу. Кто этот парень, черт возьми? Всю мою жизнь в голове царил хаос, меня бросало из стороны в сторону. Одно лето с Блейк – и я привязан. Но не в том смысле, которого она боится.

Она не ловушка, а якорь.

Когда я проверяю её некоторое время спустя, она лежит, свернувшись калачиком на кровати, уткнувшись щекой в подушку. Бледный цвет её лица говорит мне, что её только что вырвало.

– Ты в порядке? – тихо спрашиваю я. – Принести крекеров? Воды?

– Нет, спасибо. Просто полежу, пока желудок не успокоится.

Я вытягиваюсь рядом с ней, она поворачивается ко мне и прижимается щекой к моей груди. Я провожу пальцами по ее волосам.

– Ты была права, – неожиданно для себя говорю я.

– В чём?

– Когда сказала, что я застрял в своей жизни, рассказывая себе истории о том, кто я такой, каким должен быть. Я был таким чертовски упрямым во всем. Отказывался даже думать о том, чтобы играть поп – музыку, не позволял людям помогать мне. Убеждал себя, что у меня никогда не будет отношений, потому что я эгоцентричен, музыка для меня превыше всего, и мне суждено быть одиноким странником. – В груди возникает странная боль. – Черт. Я только и делал, что сдерживал себя.

– И ты больше не сдерживаешь? – шепчет она.

– Не думаю. Это... как – то странно, но в тот момент, когда ты сказала мне, что беременна, я словно увидел перед собой все новые пути, которые передо мной открываются. – Я сглатываю. – Не обязательно те, что ведут к отцовству. Я не говорю, что мы должны оставить ребенка. Но у всех этих путей есть одна общая черта.

– Какая?

– Ты. Все дороги ведут к тебе.

Она поднимает на меня взгляд, и ее нижняя губа начинает дрожать. Я замечаю, как в ее глазах вспыхивают эмоции, и снова притягиваю ее к себе, нежно поглаживая по волосам. После нескольких мгновений тишины ее шепот щекочет мне шею.

– Тебе не обязательно оставаться здесь, если хочешь пойти писать.

– Нет, – я целую ее в макушку. – Я никуда не пойду.

Дин – всех тёлок господин

ДИН: Они ведут себя странно, да?

ЭЛЛИ: Кто?

ДИН: Джи, Логан и их кланы. Что – то происходит. Они почти не писали мне на этой неделе.

ЭЛЛИ: То, что они тебе не пишут, не значит, что что – то происходит. Вопреки распространённому Диновскому мнению, мир не вращается вокруг тебя, милый.

ДИН: Бо, подтверди. Блейк и близнецы молчат, да?

БО: Не знаю. Не замечал.

АЙВИ: Оставь его в покое, папочка. Он грустит.

ЭЛЛИ: О, милый. Эй Джей всё ещё не разговаривает с тобой?

КЕЙТ: Лол. Эй Джей больше никогда с ним не заговорит. Не после того, что он сделал.

ЭЛЛИ: Может, не стоит смеяться над страданиями брата, Кэтрин?

КЕЙТ: Может, не стоит трахать девушку своего лучшего друга?

ДИН: Тебе пятнадцать. Не используй слово «трахать». Айви, что скажешь?

АЙВИ: Ничего, пока ты не сменишь название чата.

ДИН ДИ ЛАУРЕНТИС ИЗМЕНИЛ НАЗВАНИЕ ГРУППОВОГО ЧАТА НА «САМАЯ КРАСИВАЯ СЕМЬЯ В ИСТОРИИ»

АЙВИ: Лучше.

Глава 46. Блейк

Не надо так гордиться собой из – за того, что настучал

Через десять дней мне нужно возвращаться в колледж.

Через восемь дней у меня УЗИ на седьмой неделе.

Совпадение? Не думаю.

Вселенная заставляет меня выбирать. Я вижу тебя, Вселенная. Вижу тебя насквозь, сучка.

Идея бросить последний курс кажется пустой тратой – и я имею в виду, денег родителей, которые платили за обучение. А значит, я должна закончить колледж.

Возможно, будучи беременной.

Ооох. И что, родить ребёнка посреди выпускной церемонии?

Ну, Сабрина Такер так и сделала. Она забеременела Джейми прямо перед поступлением на юридический. Но эта женщина – настоящая рок – звезда. Её рабочая этика недостижима для нас, простых смертных. Не знаю, есть ли у меня такая дисциплина.

Мы с Уайаттом собираемся взять лодку на пару часов, так что я надеваю шорты поверх купальника и ищу свою большую сумку. Нам не терпится сбежать от дедушек, которых очень вежливо попросили не обсуждать ничего, связанного с ребенком, до тех пор, пока решение не будет принято, но они постоянно ускользают из дома, и мы слышим, как они хихикают. Боюсь, они будут опустошены, если мы решим не сохранять беременность.

И это «если» не дает мне покоя.

На кухне пахнет блинчиками. Обычно я бы с радостью вдохнула этот аромат, но сейчас он вызывает тошноту. Дурацкий токсикоз. А ещё сегодня я чувствую тупую боль внизу живота. Она не проходит с тех пор, как я проснулась. Но мама говорит, что небольшие спазмы – это нормально.

Я задерживаю дыхание, проходя мимо плиты, и иду к холодильнику за водой.

– Хочешь блинов? – предлагает папа.

– Нет. Меня вырвет.

– Хотя бы попробуй один.

– Пап, серьёзно, запах просто ужасный.

– О, а я – то думал, что это моя лучшая партия.

– Нет, пахнет потрясающе, но меня всё равно тошнит. – Я закрываю дверцу холодильника. – В общем, мы сейчас отправляемся кататься на лодке.

– Не поев? – Он скрещивает руки на груди. – Ты теперь ешь за двоих, сладкая горошинка.

– И меня тошнит за двоих, – отвечаю я, и он посмеивается, прежде чем выражение его лица снова становится серьезным.

– И вообще, ты уверена, что тебе стоит кататься на лодке? Это слишком опасно.

– Насколько опасно? Мы же не собираемся прыгать со скал.

– Я знаю, но всё равно нужно быть осторожной. А если лодка перевернётся?

Я смотрю на него через плечо.

– Вам с Уайаттом нужно собраться и обсудить свой иррациональный страх переворачивания лодок на озере Тахо.

Мама возвращается с террасы, неся две пустые тарелки. Они с Ханной завтракали на улице.

– Оставь её в покое, Джон, – упрекает она.

Я откладываю бутылку с водой, когда чувствую еще один спазм. Острее, чем раньше. Вздохнув, я прижимаю руку к низу живота.

Мама тут же замечает.

– Ты в порядке?

– Думаю, да. Просто, не знаю, какое – то странное ощущение. Как будто что – то растягивается. Но я читала, что это нормально. – Мне немного стыдно признавать, что я изучала информацию о беременности на ранних сроках, но они меня знают. Я не рискую ни в чем участвовать, не подготовившись как следует.

Мама расслабляется, но в ее глазах все еще читается беспокойство.

– Спазмы – это нормально, да. Кровянистых выделений нет?

Я качаю головой.

– Ты немного бледная, – говорит она, внимательно меня разглядывая. – Ты уверена, что не перенапрягаешься?

– Видишь! – торжествующе говорит папа. Он смотрит на маму. – И она собирается кататься на лодке.

Я сверлю его взглядом.

– Не надо так гордиться собой из – за того, что настучал. И здесь даже не о чем стучать. Да, мы собираемся немного покататься на лодке. Всё будет хорошо.

Мама пожимает плечами.

– Ладно, веселитесь. Постарайся не перенапрягаться. Не плавай, если будут спазмы.

– Не буду.

Боль не утихает во время нашей ленивой прогулки по озеру. К полудню она усиливается, отдаёт в спину и вниз по бедру. Решив, что, возможно, мне действительно нужно больше отдыхать, я лежу на диване после обеда, листая телефон, пока папа смотрит фильм, а мама и Ханна убирают на кухне.

Уайатт рыбачит со своим отцом, чему я только рада. На этой неделе они много времени проводили вместе, и я вижу, как радуется Уайатт, когда они с Гарретом занимаются чем – то, не связанным с хоккеем. Интересно, расскажет ли он когда – нибудь отцу о том, сколько раз этим летом он ходил на каток.

Мой телефон вибрирует от очередного сообщения. Я переписываюсь с Маленьким Спенсером, который вернулся в Нью – Йорк и только что прислал фотографию своей домашней студии для подкастов.

МАЛЕНЬКИЙ СПЕНСЕР: Смотри, я вполне могу поставить сюда второй стул!! А за столом мы сделаем профессиональный фон, чтобы было похоже на настоящую студию. Боже, жду не дождусь, когда ты переедешь в город!!!

БЛЕЙК: В последний раз говорю, я не переезжаю в Нью – Йорк.

МАЛЕНЬКИЙ СПЕНСЕР: Ладно, будем придерживаться нашего плана на выходные. ПОКА ЧТО!

Я ухмыляюсь экрану, но внезапно слова расплываются – волна тошноты накатывает, заставляя резко сесть.

– Ты в порядке? – папа оглядывается.

– Нормально. Просто снова тошнит.

– Грейс, принеси ведро, – зовёт он.

– Не нужно ведро. Туалет в пяти метрах отсюда.

Я встаю, и комната начинает кружиться, когда меня снова пронзает острая боль. Кожа становится липкой, сердце бешено колотится в ушах, и у меня кружится голова.

– Что происходит, малыш? – В его голосе слышится тревога.

Хватаюсь за спинку дивана, перед глазами снова все плывет. Колени подгибаются, и я пытаюсь удержаться на ногах.

– Что – то не так, – говорю я.

Папа вскакивает так быстро, что пульт падает на пол.

– Говори со мной. Где болит?

Я сглатываю, пытаясь справиться с тошнотой, и вдруг резкая боль пронзает бок. Обжигающе – горячая и безжалостная.

Волна головокружения накрывает меня. А потом всё погружается во тьму.

Глава 47. Блейк

Не нужно притворяться

Когда я открываю глаза, мир вокруг кажется медленным и тяжелым, как будто я всплываю со дна глубокого темного озера. Все, что я чувствую, – это растерянность. Яркий свет режет глаза. Рядом тихо пищит монитор. В нос бьет стерильный запах антисептика, а в животе тупо пульсирует.

Последнее, что я помню – мне было плохо. У меня кружилась голова. Я падала. Помню обеспокоенные глаза отца, его руки, подхватившие меня, прежде чем я потеряла сознание. О боже. Он отвёз меня в больницу, потому что я упала в обморок? Он такой драматичный.

Я сглатываю, желая прочистить пересохшее горло, и пытаюсь заговорить. Сначала получается только скрипучий звук, прежде чем я наконец выдавливаю хриплое:

– Пап?

Вокруг меня начинается суматоха. Следующее, что я помню, – это лицо моей матери, бледное и озабоченное. Затем на другой стороне кровати появляется папа с мрачным выражением лица.

– Привет, сладкая горошинка, как ты себя чувствуешь?

– Больно, – говорю я. – Живот болит.

Никто не отвечает.

Я облизываю пересохшие губы.

– Почему я в больнице? Ты перестраховался и привёз меня сюда?

Когда я пытаюсь сесть, мама твёрдо кладет руку мне на плечо, чтобы удержать. – Нет, не двигайся пока, милая. Ты только что перенесла операцию.

– Операцию? Из – за обморока? – растерянно спрашиваю я.

Мой взгляд мечется по комнате, затем фокусируется на собственном теле. Я понимаю, что на пальце у меня что – то вроде пульсоксиметра.

– Я не понимаю, – наконец говорю я.

– У тебя была внематочная беременность, – мягко говорит мама. – Она разорвалась, и началось внутреннее кровотечение.

– Мы перепугались до смерти, – говорит папа.

– Нам так повезло, что мы вовремя тебя привезли. – Ее голос дрожит, и я понимаю, что они оба напуганы.

Я снова пытаюсь пошевелиться, но папа останавливает меня.

– Тебе нужно лежать спокойно. Я позову врача, чтобы она тебя осмотрела, хорошо?

Когда он выбегает за дверь, мама сжимает мою руку.

– Мы так волновались за тебя. И Уайатт тоже. Грэхемы в приёмной. Он хотел быть здесь с тобой, но я подумала, что, может быть, ты захочешь, чтобы мы с папой были первыми, кого ты увидишь после процедуры.

– После процедуры, – слабо повторяю я. – Я не понимаю. То есть я больше не беременна?

Обычно я не такая тупая, и понимаю, что вопрос дурацкий, но в голове туман, и я все еще не могу осознать, что происходит.

– Внематочная беременность... Это значит... эмбрион имплантировался вне матки?

Она кивает.

– В левой фаллопиевой трубе.

– Это были просто спазмы... – Я замолкаю, услышав шаги за дверью.

Входит врач в розовой униформе, за ней – папа. Она быстрыми шагами подходит к кровати.

– Меня зовут доктор Леши. Как вы себя чувствуете, Блейк?

– Растерянно, – признаю я. – Немного мутит.

– Да, это анестезия проходит. – Она осматривает мои зрачки, заставляя следить за ручкой – фонариком, которую достаёт из кармана. – Я уверена, ваши родители уже сказали, но у вас была внематочная беременность. Нам пришлось сделать сальпингостомию – мы восстановили трубу, а не удалили её. Вам повезло. Разрыв был не сильным, и, хотя было внутреннее кровотечение, оно не было обильным.

Она продолжает говорить, объясняя, что сделала разрез в фаллопиевой трубе, чтобы «удалить беременность», и её тон такой клинический и бесстрастный, что мне хочется плакать. Затем она уверяет меня, что им удалось сохранить трубу, и, если рубцевание не будет обширным, естественное зачатие в будущем не должно быть проблемой, так как обе трубы целы.

– Вас выпишут завтра, – заканчивает она с улыбкой.

Как будто это главный вывод из всего этого. Хорошие новости! Нет ребёнка! Теперь идите домой.

Когда она замечает моё выражение лица, её тон смягчается.

– Я понимаю, что вам нужно время, чтобы все осмыслить.

– Я… не понимаю. Я что – то сделала не так или… Переусердствовала? – У меня учащается пульс.

– Вы не сделали ничего плохого, – твёрдо говорит доктор Леши. – К сожалению, иногда это просто случается. Такое бывает примерно в одной из пятидесяти беременностей, и в девяноста процентах случаев это внематочная беременность. Обычно её невозможно обнаружить до первого скрининга. Если бы мы узнали на следующей неделе на УЗИ, могли бы назначить лекарства, чтобы прервать беременность, но из – за разрыва не оставалось выбора, кроме как удалить её хирургически.

Она рассказывает о послеоперационном периоде, говорит, что следует ожидать некоторой болезненности из – за небольшого разреза на животе, но боль должна пройти в течение недели. Мне разрешат вернуться к лёгкой активности через неделю, к более тяжёлой – через месяц. Всё это очень технично, и у меня начинает болеть голова. Пока она продолжает, на глаза наворачиваются слёзы, а руки начинают дрожать.

Я не хочу этого. Я не хочу здесь находиться. Я хочу вернуться к сегодняшнему утру. До этой тупой боли и страха, когда у меня еще было представление о будущем.

Вместо этого я слушаю врача и глупое пиканье монитора. Он должен напоминать мне, что я жива, но все, что он делает, – это напоминает мне, что моего ребенка больше нет.

Эта мысль высвобождает слёзы. Мама мгновенно сжимает мою руку и гладит меня по волосам, а доктор Леши мягко касается моей руки, прежде чем уйти и продолжить обход. Я почти не замечаю, что она ушла. И что она вообще здесь была.

– Я хочу увидеть Уайатта, – выдавливаю я.

– Ты уверена? – спрашивает мама.

– Пожалуйста, может, кто – нибудь сходить за ним?

Папа кивает и выходит из палаты. Его нет всего пять минут, но мне кажется, что прошла целая вечность, прежде чем в дверях появляется Уайатт. При виде него у меня перехватывает дыхание от облегчения. Он прекрасен даже в резком свете больничных ламп. Волосы в полном беспорядке, что говорит о том, что он ерошил их в комнате ожидания.

– Веснушка, – говорит он, его глаза полны беспокойства.

Родители оставляют нас наедине, когда он подходит к кровати. Он обхватывает ладонями мои щеки и внимательно изучает мое лицо.

– Ты в порядке?

– Нет, – шепчу я. – Ребёнка больше нет. – Моё горло сжимается. – Ну, технически, ребёнка никогда и не было. У него не было шансов выжить.

– Я знаю. Врач нам объяснила. – Он гладит меня по щеке, его большой палец скользит по скуле, и из моих глаз вырываются слезы. – Эй, все в порядке. С тобой все будет хорошо.

Теперь я плачу навзрыд. Доктор Леши говорила что – то о гормонах и о том, что у меня всё ещё высокий уровень ХГЧ в крови. Видимо, его нужно будет контролировать, пока он не упадёт до нуля, чтобы убедиться, что не осталось никаких «тканей». Я еще как минимум несколько недель буду вести себя как истеричка из – за гормонов, а может, и дольше. Потрясающе.

– О, детка, пожалуйста, не плачь.

Уайатт садится на кровать и с бесконечной нежностью обнимает меня. Я чувствую боль в боку, но мне все равно. Прижимаюсь лицом к груди Уайатта, вдыхая его знакомый пряный аромат, наполняя им лёгкие, чтобы больше не чувствовать этот ужасный антисептик.

– Мне так жаль, что это случилось, – шепчет он мне в волосы. – Я знаю, что ты расстроена. Но ты молода, здорова, и врач сказал, что у тебя сохранились обе трубы...

– Я хотела этого.

Он удивленно замирает.

Я поднимаю голову, вытирая слёзы.

– Я даже не осознавала, как сильно этого хотела, пока не поняла, что все кончено.

– Думаю... может, я тоже этого хотел, – говорит Уайатт, и почему – то это вызывает у меня вспышку гнева.

– Хватит врать.

Он ошеломлён.

– Я не вру.

Я отворачиваюсь, внезапно не в силах смотреть на него. Каждый вдох дается мне с таким трудом, будто я проталкиваю через легкие битое стекло. Гнев вспыхнул ни с того ни с сего, и я чувствую себя ничтожной и смущенной, но в то же время не могу его остановить.

– Пожалуйста, посмотри на меня, – мягко говорит он.

Но я не могу. Не знаю почему. Знаю только, что в голове звучит циничный голос, который твердит, что горе, которое я вижу в его глазах, ненастоящее. Это фальшь. На самом деле он испытывает облегчение.

– Всё нормально, Уайатт, – бормочу я. – Не нужно притворяться.

Он берет меня за подбородок и мягко поворачивает к себе. От шока и боли на его лице меня охватывает чувство вины, но страх уже завладел мной, свернувшись в груди, как удав.

– Ты не хотел этого, – говорю я. – Не по – настоящему. Нормально – признать это.

– Это неправда. Никто из нас даже не знал, чего хочет. Мы согласились решить после сканирования.

Я обнимаю себя за плечи и впиваюсь ногтями в кожу, пытаясь успокоиться.

– Всё нормально, – повторяю я. – Ты притворялся, что тебя это устраивает, ради меня, и я ценю это, но...

– Перестань так говорить, – прерывает он, и его голос срывается. – Я не притворялся.

Ему должно стать легче дышать – теперь на нём не лежит бремя ответственности за ребёнка. Я не дура. Любой мужчина почувствовал бы облегчение, особенно тот, у кого всю жизнь были проблемы с обязательствами.

– Меня устраивали оба варианта, – мягко говорит Уайатт. – Обещаю.

Я сдерживаю рыдания.

– Ты говоришь это, потому что мне сейчас нужно это услышать.

Его глаза ищут мои. Я чувствую его разочарование, его панику. Он вырывает мою руку из мёртвой хватки и крепко сжимает.

– Я знаю, что ты делаешь, и понимаю почему, но, пожалуйста, не отталкивай меня. Я здесь, с тобой. Всегда.

Я отдергиваю руку.

– Можешь сходить за моей мамой?

Уайатт вздрагивает, будто я его ударила.

– Я не оставлю тебя.

– Пожалуйста. – Я отворачиваюсь от него, слезы заливают подушку. – Я просто хочу к маме.