Текст книги "Песня о любви (ЛП)"

Автор книги: Эль Кеннеди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)

Глава 21. Уайатт

Забытое

Добираясь до пирса, я уже почти бегу. Доски стонут под моим весом. Я останавливаюсь внизу, глядя, как луна очерчивает всё вокруг серебристыми бликами: крышу, озеро, вызывающе суровые черты ее лица.

– Блейк, – рявкаю я. – Какого чёрта ты делаешь?

– Борюсь со своей фобией. – Ее голос доносится до меня с крыши.

Я сжимаю зубы.

– Ты издеваешься? Почти полночь. Слезай. Сейчас же.

– Почему?

– Господи Иисусе. Это не шутка. Уже поздно. Слезай.

Она ищет мои глаза в лунном свете.

– В тот день с Аннализой и её друзьями я струсила. Я должна была прыгнуть.

– Отлично. Прыгнешь утром.

– Какая разница? Вы с «Золотыми мальчиками» постоянно прыгаете по ночам.

– Да, потому что мы долбаные идиоты. А ты нет. На улице кромешная тьма, даже дна не видно. Это безрассудно. Вообще – то нет, это безответственно.

– Ну и ладно, значит, я безответственная. И какое тебе вообще дело? Мы уже выяснили, что ты мне не отец. Ты даже не друг мне большую часть времени. Ты торчишь рядом, хмуришься и ведёшь себя так, будто я какая – то глупая девчонка.

– Я просто пытаюсь не дать тебе сделать что – то глупое.

– Может, я хочу сделать что – то глупое, – парирует она. – Может, я устала, что все считают, что я на это не способна. Что у меня нет страсти.

– О чём, чёрт возьми, ты говоришь?

Разочарование сжимает меня, как тиски, но под ним тлеет что – то еще – более горячее и опасное.

Страх.

И не тот, который возникает, когда ты видишь, как кто – то, кто тебе дорог, совершает безрассудный поступок. Это страх потерять ее.

И этот страх злит меня, потому что я ненавижу его испытывать.

– Ты что, залезла туда, чтобы что – то доказать? Зачем? Потому что ты хотела поцеловать меня вчера вечером, а я не поддался?

Она вздрагивает, но не отступает.

– Пошёл ты, Уайатт. Ты сам этого хотел.

Я выдыхаю.

– Даже если и так, мы не будем этого делать, понятно?

– Да, конечно, продолжай говорить себе это. А я пока останусь здесь, спасибо.

Во мне закипает гнев.

– И это все, что нужно, чтобы ты слезла? Хочешь, чтобы я засунул язык тебе в глотку? Хочешь оседлать мой член? Хочешь, чтобы я трахал тебя, пока у тебя не поплывёт перед глазами? Истерика не даст тебе того, чего ты хочешь.

Она моргает, на полсекунды застыв в оцепенении. Затем ее недоверчивый смех эхом разносится в ночи.

– Ничего себе. Ты правда думаешь, что ты такой важный, да? Ты так самоуверен. Мне не нужно тебе ничего доказывать. Если уж на то пошло, я доказываю кое – что ему.

Я замираю.

– Кому? Айзеку?

– Ага. – Она снова смотрит вниз, на воду, и в ее голосе слышится горечь. – Он винит меня в своей измене. Прислал мне длиннющее сообщение, в котором написал, что я виновата в том, что он сделал, потому что я была недостаточно «страстной». Недостаточно захватывающей. Я была скучной, стабильной гаванью, которая была ему нужна, а она была его огнём.

– И ты слушаешь этого придурка? Ты лезешь на крышу в полночь, чтобы что – то доказать парню, который этого не заслуживает?

Я уже поднимаюсь по шаткой лестнице, продолжая говорить. Потому что хватит. Мне надоело с ней спорить. Перепрыгиваю через две ступеньки и через несколько секунд оказываюсь на крыше.

Блейк поворачивается ко мне, на её лице читается обида.

– Он сказал, что я была его безопасным местом, но я никогда не заставляла его чувствовать себя желанным.

Я подавляю свое раздражение, всё оно направлено на Айзека Гранта.

– Он идиот, Блейк.

– Может быть, а может, он прав. Может, я такая и есть. Надёжная, удобная. – Она пристально смотрит на меня. – Та, к кому мужчины приходят за утешением или чтобы поговорить, когда мир становится слишком громким. Но когда им хочется чего – то большего, когда они хотят чего – то страстного, они идут в другое место.

– Ты не такая.

Она игнорирует мое грубое замечание. Мне кажется, она меня больше не замечает.

– Но знаешь что? – сердито говорит она. – К черту его и все, чего он хочет. А как насчет того, чего хочу я? Знаешь, чего я хочу, Уайатт?

Я делаю шаг ближе, осторожно, будто приближаюсь к раненому зверю.

– Чего ты хочешь, Блейк?

– Я хочу, чтобы кто – то нуждался во мне. Не просто любил меня. Хочу, чтобы меня желали так сильно, что это причиняло боль. Хочу быть чьей – то одержимостью. Чьей – то погибелью. – Её голос дрожит, но она не отводит взгляда, и я внезапно перестаю дышать. – Я хочу быть чьей – то страстью, а не их тихой гаванью. Не их надежным партнером, который делает их привлекательными только потому, что я дочь Джона Логана. Я хочу быть той, в ком они теряют себя.

Я не могу оторвать от неё взгляда. В её глазах пылает огонь. Лунный свет отражается от её кожи, словно иней. Она невероятна. Но сейчас она также – оголённый провод, и мне нужно умерить этот огонь, прежде чем он поглотит нас обоих.

Я делаю вдох, наполняя легкие столь необходимым кислородом.

– Я понимаю, ты расстроена из – за того сообщения. Но прыгать с крыши лодочного сарая – не выход. Это просто безрассудство.

– Может, я хочу быть безрассудной хоть раз. Может, я устала от того, что все считают меня безопасной, маленькой, той, кого легко забыть.

– Господи, Логан, – хрипло говорю я. – Никто из тех, кто хоть раз тебя видел, не смог бы тебя забыть.

– Ты забыл.

Ее жесткий, бесчувственный взгляд что – то переворачивает во мне. Я подхожу ближе, но она снова смотрит на воду, изгоняя меня из своего поля зрения.

– Меня так легко забыть, что ты даже не вспомнил, как чуть не трахнул меня в канун Рождества, – бормочет она. А потом снова начинает смеяться, истерично и громко. – Мы почти переспали, Уайатт, а ты, черт возьми, ничего не помнил. Вот такой эффект я произвожу на людей. Они меня не хотят и забывают обо всём...

– Я помнил.

Она резко оборачивается и смотрит на меня.

– Что?

– На следующее утро. Я всё помнил. – От стыда у меня перехватывает дыхание, и мне приходится откашляться, прежде чем продолжить. – Я точно помню, что случилось той ночью на кухне. Я просто притворился, что забыл.

– Почему? – спрашивает она, ошеломленная моим признанием.

– Потому что я мудак, и знал, что, если открою эту дверь, мы никогда не сможем её закрыть.

У нее перехватывает дыхание.

– Конечно, я хочу тебя, – тихо говорю я.

– Хватит, – говорит она, но её голос дрожит. – Не нужна мне сейчас твоя хрень. Я сказала, что влюблена в тебя, а ты надо мной посмеялся.

– Ты сказала это, когда тебе было шестнадцать, а мне почти двадцать. Что я должен был ответить, Блейк? Ты была чертовски молода, и ты была частью моей жизни с самого детства. Но в тот момент, когда ты это сказала, все изменилось, и с тех пор я пытаюсь это забыть. Потому что между нами ничего не может быть.

– Почему нет?

– Потому что твой отец убил бы меня за это, а когда все закончится...

– Когда?

– Да, когда. Я же сказал, что не создан для отношений. Если мы переспим, я причиню тебе боль.

Она замолкает, неуверенно глядя на меня.

– Я чертов псих. И эгоист. Поверь мне, тебе не нужен какой – то зацикленный на себе музыкант, который едва может заглушить собственные мысли. – Я разочарованно качаю головой. – Все, что я могу тебе дать, – это хороший секс.

У нее снова перехватывает дыхание.

– Ты заслуживаешь большего.

Она всё ещё молчит. А я всё ещё не могу оторвать от неё взгляд. От этих больших глаз и идеального лука купидона на её губах. Веснушек, различимых даже в темноте.

Мне еще никогда не хотелось поцеловать кого – то так сильно, как ее сейчас. И, кажется, она это понимает. Она облизывает губы, и я едва сдерживаю стон. Хочу пососать этот язычок. Хочу целовать и облизывать каждую ее часть. Хочу услышать, как она стонет, когда кончает.

Вместо того чтобы отступить, я делаю шаг ближе.

Шаг, потом другой, пока не оказываюсь прямо перед ней.

Теперь я вижу, что она дышит чаще. Ее грудь резко вздымается под майкой. Если бы я присмотрелся повнимательнее, то наверняка увидел бы темные очертания ее сосков.

Она запрокидывает голову, чтобы посмотреть на меня, потому что она намного ниже ростом. Наши лица в нескольких дюймах друг от друга. Наши взгляды прикованы друг к другу. Такое чувство, что она заглядывает мне в душу.

Когда я оказываюсь всего в футе от неё, Блейк протягивает руку и касается моего лица. По спине пробегает горячая дрожь. Ее пальцы скользят по щетине на моей челюсти.

– Хватит, – предупреждаю я.

– Ты не хочешь, чтобы я останавливалась.

Она права. Не хочу.

Время замирает, когда я поддаюсь ее прикосновениям. Мягкий плеск воды о пирс затихает. Всё, что я слышу – это мой собственный пульс, стучащий в ушах. И всё, что я чувствую – это как моё тело предаёт меня, двигаясь к ней, притянутое силой, которую я никогда не мог понять.

– Я разрушу тебя, – хрипло говорю я.

– Может, и я разрушу тебя, – шепчет она в ответ.

Она уже давно разрушила.

Нам нужно уйти. Спуститься по лестнице, войти в дом и разойтись по своим кроватям. Я собираюсь сказать ей об этом, но вдруг ее руки хватают меня за воротник футболки.

Она приподнимается на цыпочки и накрывает мои губы своими прежде, чем я успеваю возразить. Не то чтобы я стал. Здравый смысл покидает меня, вся сила воли улетучивается в ночном воздухе в тот момент, когда она меня целует.

Первое прикосновение ее губ – мягкое, неуверенное, но я не могу сдержать нахлынувшее желание, и все годы воздержания разом слетают с меня. В одно мгновение поцелуй становится яростным, жадным и беспощадным. Боже, помоги мне, но я не могу остановиться. Ее губы приоткрываются, и я, черт возьми, заявляю на них свои права. Я врываюсь языком в ее рот, а потом глотаю тихий стон, который она издает. Это такой сладкий звук. А на вкус она еще слаще. Как мятная зубная паста и искушение.

Я вздрагиваю, когда ее руки скользят в мои волосы, гладят их, притягивают мою голову ближе. Этот поцелуй – всё. Он как наркотик. Глубокий и отчаянный. Я возбужден до боли и не могу удержаться – хватаю ее за задницу и притягиваю к себе. Пусть почувствует, что она со мной делает. Как сильно я ее хочу.

Она думает, что она не огонь.

Господи.

Она – грёбаное солнце.

Ее язык становится увереннее, поглаживая мой, и я издаю тихий стон. Я теряюсь во влажном жаре ее рта, мое тело реагирует на каждое скольжение, каждое движение, каждый украденный вздох. Я еще никогда не возбуждался так от одного поцелуя. Мой член упирается в штаны, жадно прижимаясь к ее бедру, требуя разрядки.

Остановись.

До меня наконец доходит смысл предупреждения, и я почти с силой отрываюсь от ее губ. Наши лица отдаляются друг от друга. В ее глазах мелькает удивление. Ее губы все еще приоткрыты, припухшие от наших поцелуев, и от этого зрелища мой член дергается.

– Прости, – бормочу я. – Мы не можем. Это ошибка.

– Почему?

Потому что ты слишком много для меня значишь, чтобы я мог тебя разрушить.

– Потому что я слишком много выпил, – лгу я. – Я плохо соображаю.

В ее глазах читается недоверие. Потом она начинает смеяться.

– Тебе это когда – нибудь надоест?

– Что именно? – Сглатываю я.

– Все эти истории, которые ты себе рассказываешь. Что ты слишком пьян. Что ты бабник, который не способен испытывать чувства. Что твой член – это все, что ты можешь предложить женщине. Что ты не добьешься успеха как музыкант, если не будешь делать все сам, без чьей – либо помощи.

Обвинение выбивает меня из колеи. Я даже не знаю, что на это ответить, но она всё равно не даёт мне шанса.

– Ты как какой – то старик, который настолько закостенел в своих привычках, что не может адаптироваться к новому опыту или меняться в соответствии с веяниями времени. Вот только в твоем случае ты так вцепился в эту историю о том, кто такой Уайатт Грэхем, что не видишь других возможных путей. И именно поэтому ты застрял в своей жизни.

– Я не застрял, – бормочу я, чувствуя, как дискомфорт сжимает грудь. – Это просто творческий кризис, ради всего святого.

– Нет, это всё. Но ладно. Притворись, что я не права. – Она проходит мимо, задевая моё плечо.

– Блейк, стой. Ну же.

– Что? – спрашивает она, стоя ко мне спиной. В ее голосе слышится холод и безразличие. – Я больше не собираюсь прыгать с крыши, так что расслабься. Я иду в дом, в свою комнату, где мне больше не придется слушать твою чушь. – Она останавливается на лестнице и наконец бросает на меня взгляд. – Тебя это устраивает, папочка?

Я сжимаю зубы.

– Блейк...

– Отвали.

Она показывает мне средний палец и исчезает внизу лестницы.

Изменщик

ИЗМЕНЩИК: Знаешь что? Я сейчас в бешенстве. И мне уже осточертело, что ты постоянно называешь меня изменщиком, будто я самый худший человек на этой гребаной планете. Я больше не собираюсь извиняться за это дерьмо, особенно учитывая, что ТЫ сама подтолкнула меня к тому, что я сделал.

БЛЕЙК: Значит, это Я виновата в том, что ТЫ мне изменил? Иди нахуй.

ИЗМЕНЩИК: Ты ведешь себя так, будто ты выше всего этого, Блейк. Такая спокойная, собранная и саркастичная, будто тебя вообще ничего не трогает. Я никогда не знал, о чем ты думаешь. Никогда. Быть с тобой – это как постоянно пытаться впечатлить того, кого невозможно впечатлить.

БЛЕЙК: Ты никогда не знал, о чём я думаю, потому что никогда, блять, не спрашивал, Айзек. Ты сюсюкался со мной на публике, а наедине был милым только когда хотел секса или внимания.

ИЗМЕНЩИК: Я не говорю, что всё было плохо. Было очень и очень хорошо временами. Ты была моим безопасным местом, стабильностью в моей жизни, и я этого хотел.

БЛЕЙК: Я рада, что была твоим безопасным местом. Жаль, что ты никогда не был моим.

ИЗМЕНЩИК: Но я также хотел, чтобы ты смотрела на меня будто я самый потрясающий парень в мире. Я всегда чувствовал, что гонюсь за какой – то версией себя, которая тебе могла бы понравиться, но тебе было всё равно, чувствую ли я себя желанным. Ты никогда не впускала меня, никогда не была со мной по – настоящему. Так что, может, подумай об этом, прежде чем решать, что я единственный, кто разрушил эти отношения.

БЛЕЙК: Ты хотел, чтобы я смотрела на тебя как на самого интересного парня в мире? А я хотела, чтобы ты в принципе на меня смотрел. Но я была невидимкой, пока тебе не хотелось снять меня с полки и поиграть.

БЛЕЙК: А теперь верни мне мой грёбаный тостер.

Глава 22. Блейк

Игры разума

Я никогда не верила во все эти романтичные байки о том, что один поцелуй способен сдвинуть земную ось. Поцелуй, который меняет мир, питает душу, после которого чувствуешь космический сдвиг в самых костях. Когда в один захватывающий дух момент ты просто чувствуешь себя… цельной.

Если бы до вчерашнего вечера вы спросили меня, существует ли такой поцелуй, я бы ответила: «Боже, нет». Я бы рассмеялась и сказала, что это похоже на глупые фантазии школьницы.

Шутка за мой счет.

Теперь я хорошо знакома с этим поцелуем. На самом деле я уже никогда не смогу вернуться к обычным – после того как Уайатт Грэхем разрушил все мои представления о них.

Мне почти плохо. Не в эмоциональном плане, а физически – как будто у меня жар. Я тяжело дышу и чувствую жар даже спустя несколько часов. Какая – то часть меня чувствует себя изменившейся, и это так нелепо, ведь это был всего лишь один поцелуй.

Мало того, это была «ошибка». По крайней мере, по мнению Уайатта.

С ним всё – ошибка.

Флирт? Ошибка.

Поцелуй? Ошибка.

Проговорить всю ночь, изливая друг другу душу, вываливая свои страхи? Большая ошибка.

Его противоречивые сигналы кружат мою голову, как карусель. Они изматывают.

Я сижу у кухонной стойки и обдумываю это, мечтая, чтобы он хоть раз в своей дурацкой музыкальной жизни вёл себя логично. Вместо этого он изрекает что – то вроде «я разрушу тебя», а потом целует так, будто миру настал конец, а я – его спасение. Он говорит: «между нами ничего не может быть», а потом признаётся, что годами подавлял свои чувства ко мне.

Он солгал мне рождественским утром.

Он посмотрел мне в глаза, надел бесстрастное лицо и притворился, что не помнит, что случилось на той стойке.

Мудак.

Я оборачиваюсь на звук его шагов. Он только что вышел из душа, его темные волосы влажные и вьются за ушами. На нем спортивные штаны и белая футболка, ноги босые.

– Доброе утро, – говорю я и опускаю взгляд на свой завтрак. – В холодильнике есть вареные яйца и помидоры, если хочешь.

Он кивает, но не делает ни шагу в сторону холодильника.

– Можем поговорить о прошлой ночи?

– О чём говорить? Это была ошибка, не так ли?

Напряжение очерчивает его плечи, пока он готовит себе кофе. Он не садится со мной за стойку, а прислоняется к раковине.

– Я пил. – В его голосе слышится сожаление.

– Ага. Ты всегда пьёшь. – Я отправляю в рот ломтик помидора и жую.

– Я же сказал, это помогает при бессоннице.

– Так вот почему ты начинаешь пить до полудня? – Не могу сдержать насмешку в голосе. Я не пытаюсь быть сучкой, но сегодня я проснулась с мыслью «мне плевать», как видно по моим безжалостным ответам на хрень Айзека. И я устала от отговорок Уайатта. – Я видела, как ты вчера открыл пиво в одиннадцать. По правде говоря, с тех пор как я приехала, у тебя всегда пиво в одной руке и сигарета в другой.

На его лице появляется кривая усмешка.

– То есть курение теперь тоже проблема?

– Нет. Это твоя жизнь, Уайатт. Но, если хочешь знать, девушкам это не нравится.

– Никогда раньше не жаловались.

– Значит, они тебе врут. – Я раздражённо качаю головой. – В любом случае, мне плевать. Хочешь заработать себе рак лёгких – валяй. Хочешь быть живым воплощением клише о пьяном рокере – ради бога.

Я соскальзываю с табурета, хватаю пустую тарелку и иду к нему.

– Отойди, – рявкаю я.

Он напрягается на секунду, прежде чем отступить в сторону, чтобы дать мне пройти к раковине.

– Вот в чём дело, – говорю я ему, споласкивая тарелку. – Я официально дошла до точки, где мне плевать, что ты делаешь, и почему. Так что с этого момента мы возвращаемся к правилам, которые установили, когда я только приехала. Ты не лезешь ко мне, а я не лезу к тебе.

– Но поцелуй – то был хорошим?

Я бросаю на Аннализу испепеляющий взгляд. Мы в спорт – баре в Тахо – Сити, и я только что рассказала ей всё, что случилось прошлой ночью, включая то, как Уайатт списал наш поцелуй на опьянение и настаивал, что это была огромная ошибка, а она вынесла из всего этого только то, что поцелуй был хорошим?

– Это был отличный поцелуй, – ворчу я. – Великолепный поцелуй. Но это была ошибка.

Она отмахивается.

– Чушь. Это просто отмазка.

– Моя отмазка или его?

– Его. Слушай, Логан. Мужчина не станет страстно целовать тебя на крыше в полночь только потому, что выпил пару бутылок пива. Он хотел поцеловать тебя. Единственная причина, по которой он сейчас пятится назад, – это то, что все бабники так делают. Им достаточно почувствовать что – то глубже простого влечения, как перед ними тут же вырастает апокалипсис обязательств – и они сбегают.

– И что, я должна за ним гнаться?

– Ни в коем случае. Мы не гонимся. Мы привлекаем. – Аннализа пожимает плечами и хватает последнюю картошку фри с тарелки, отправляя её в рот. – Если мы их хотим, мы делаем так, чтобы они гнались за нами.

– Не люблю играть в игры.

Она усмехается.

– Игры – это весело.

Я вздыхаю и беру клюквенную водку. Я всё еще в шоке, что бармен налил мне без просьбы показать документы. У меня есть фальшивое удостоверение на всякий случай, и его редко не спрашивают, особенно в таком семейном городке, как Тахо.

– Нет, это не весело, – наконец отвечаю я. – Не хочу этих странных игр разума. Не хочу гнаться или чтобы за мной гнались. Мне нужен только тот, кто ясно дает понять о своих намерениях.

А не тот, кто целует меня, а потом ноет из – за этого.

И уж точно не тот, кто остается со мной почти три года, втайне считая меня самой скучной и нестрастной женщиной на свете.

Слова Айзека продолжают ранить меня. Жалить. Но в глубине души я знаю, что в них есть доля правды. Я любила его, но не испытывала к нему влечения. И он не испытывал влечения ко мне. Может, поначалу и испытывал, после всех этих любовных признаний, но как только он меня завоевал, его энтузиазм угас. Когда мы были в постели, Айзек никогда не смотрел на меня так, будто... будто он умрет, если я не буду принадлежать ему.

– Ладно, тогда давай найдем этого кого – то, – заявляет Аннализа. Она поворачивается в кабинке и оглядывает бар. – Не знаю, заметила ли ты, но... Мы как будто попали в порно про пожарных.

Я не заметила, но теперь вижу. У барной стойки толпятся молодые парни и несколько девушек в темно – синих пожарных рубашках и спортивных штанах. Я вижу множество накачанных предплечий и рельефных бицепсов, которые, вероятно, появились благодаря долгим тренировкам в академии. Все парни шумные и веселые, они кричат и смеются, слоняясь у барной стойки и бильярдных столов.

– Почему они все такие молодые? – спрашиваю я Аннализу.

– О, это класс новобранцев. Мой брат тоже там. – Она кивает в сторону конца бара, где симпатичный парень с ямочками на щеках болтает с двумя другими кадетами.

– Эдди хочет стать пожарным? – удивлённо спрашиваю я.

– Ага, и даже не начинай. Этот дурак учился в колледже. Отучился два года и – бац – бросает и поступает в пожарную академию. Мои родители чуть не схватили одновременный сердечный приступ, когда он им сказал. – Аннализа машет группе. – Эдвард! – зовёт она. – Иди поздоровайся с сестрой!

Эдди отделяется от компании и подходит к нашему столику. В последний раз, когда я его видела, у него были всклокоченные волосы, но теперь он коротко подстрижен, и это придает ему деловой вид. Он встречает нас широкой улыбкой и обнимает сестру за плечи.

– Помнишь Блейк? – спрашивает Аннализа.

Его карие глаза светлеют, встречаясь с моими.

– О, привет. Да. Кузина Бо.

– Ну, не кузина, но мы очень близки, да. – Я усмехаюсь, глядя на его футболку. – Как там пожарная академия?

Он морщится.

– Угх, у нас был худший день. Они заставили нас протащить шланг, наверное, миллион раз.

– Что значит «протащить шланг»? – с любопытством спрашиваю я.

Эдди стонет и трёт затылок.

– Ладно, представь: ты тащишь анаконду размером со ствол дерева. Она мокрая, извивается, а ты ползешь на коленях, нагруженная снаряжением на пятьдесят фунтов. И да, эта анаконда тебя ненавидит.

Мы с Аннализой взрываемся смехом.

– Звучит ужасно, – сообщаю я ему.

– Ты не представляешь. К концу дня у меня так тряслись руки, что я даже бутылку воды не мог открыть. Пришлось просить Дэйва.

Он окидывает взглядом бар и подает знак друзьям, которых бросил, приглашая их присоединиться к нам.

– Вы должны услышать о том, как Майки сегодня подшутил над нашим инструктором. Майки, иди сюда!

К нашему столику подходят трое парней, и один из них сразу привлекает мое внимание. Он не очень высокий, но у него отличное телосложение, кривая улыбка и кокетливые голубые глаза. Эдди представляет его как Дэйва.

Присаживаясь рядом со мной, он разглядывает меня, но без озабоченности.

Я тоже разглядываю его, в рамках приличия.

Аннализа не упускает возникшую между нами симпатию. Ее губы изгибаются в улыбке.

– Итак, – весело произносит она. – Выпьем?