Текст книги "Лучник (СИ)"

Автор книги: Екатерина Попова

Соавторы: Александра Берк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 29 страниц)

– Гайр, пожалуйста… – почти против воли шепчет он. Не потому, что верит, будто это может переубедить безутешного вдовца. Просто – чтобы хоть на миг унять раздирающую внутренности боль.

Вместо ответа Гайр молча толкает его между лопаток, заставляя выйти из покоев.

Лишь тогда Ниари понимает, что забыл взять меч.

Впрочем, он всё равно не мог бы ему помочь.

Они идут по пустым коридорам, и на какой-то миг в нём вспыхивает надежда, что кто-нибудь заметит их и…

…Он знает, что этого не будет. Гайр – мастер Защиты Третьей Башни. Гайр знает, в какое время в каком из переходов не будет ни одного воина.

Он не пытается сбежать. Останавливают туго связанные руки и упирающееся под левую лопатку острие меча. И он всё ещё не верит, что всё происходит с ним наяву.

Они проходят через тайный выход, и никто не видит их. Пересекают очищенную от кустов и травы выжигу между крепостью и лесом – и плывущие по земле тени облаков не оставляют ни малейшего шанса, что кто-то со стен заметит две облачённые в тёмное фигуры.

Никто не догадается, по какой причине молодой господин вышел ночью в кишащий хищниками лес. Никто не найдёт его убийцу – а быть может, даже и его тела.

Никто не осудит безутешного вдовца и не покроет позором осиротевших детей.

Ниари чувствует, как мучительно жжёт глаза. Но слёз нет. Он идёт, подталкиваемый остриём чужого меча, и не может понять, что причиняет большую боль: грызущий внутренности страх – или глухая, замешанная на недоумении обида.

По ногами хлюпает размокшая от недавно прекратившегося дождя земля. Потом начинают попадаться листья, ветки: они входят в лес. Ниари переставляет ноги, как в бреду, то и дело спотыкаясь. Тусклый потайной фонарь Гайра почти не даёт света, но даже если бы тот взял факел, это не помогло бы. Ниари кажется, что тело принадлежит не ему, а кому-то другому: неуклюжему, неповоротливому, слабому.

Тупо давит, раздирает грудь страх пополам с безнадёжной, тоскливой обидой.

Лишь когда густые кроны деревьев окончательно закрывают последние пробивающиеся с опушки лунные лучи, Ниари выныривает из сковавшего его оцепенения.

– Гайр, остановись! Пожалуйста, что ты делаешь!

– То, что должен был бы сделать ты сам, если бы не был трусом! – шипит его зять. И Ниари кажется, что он слышит в его голосе, за нарочитой ненавистью, изо всех сил задавливаемые слёзы.

А Гайр толкает его в спину – сильно, так, что обрывается дыхание. Он неловко делает несколько шагов вперёд, пытаясь сохранить равновесие. На третьем или четвёртом под ноги попадается корень, и он с шумом растягивается на земле.

Встать на ноги, когда руки стянуты за спиной, чудовищно трудно. Ему удаётся перевернуться на бок. Потом – подняться на колени. Потом…

Потом под лопатку упирается меч, и он замирает, задыхаясь от невыносимо острого предчувствия смерти.

– Гайр, не надо… – почти беззвучно просит он, с трудом заставляя шевелиться онемевшие губы.

В ответ муж сестры захлёбывается коротким, плачущим смехом. Осекается, дышит тяжело, прерывисто:

– Смерть не видит лишённых судьбы, поэтому забирает тех, кто идёт с ними рядом. Кто следующая мишень, Ниари? Я больше не могу смотреть и ждать, когда судьба перестанет промахиваться по моим детям. Я укажу ей верную цель. Можешь проклясть меня. Мне всё равно.

Ниари зажмуривается, оглушённый на миг болью и отчаянием, звенящих в голосе друга. И до крови закусывает уже изодранную до живого мяса губу, чувствуя, что ответить на это обвинение – не сможет. Не посмеет.

Он всё ещё жив. Как бы не распалял себя Гайр, ему, знает Ниари, непросто решиться на убийство человека, который долгие годы был ему вместо младшего брата.

– Лучше бы ты ушёл, – тяжело, словно что-то сжимает ему горло, говорит сзади муж его погибшей сестры. – Видят боги, я не хочу этого делать. Не хочу, слышишь? Ты не оставил мне выхода.

Ниари чувствует, как саднящий глаза песок, наконец, прорывает плотину, и вниз по щекам соскальзывают злые горячие капли.

«Ты сам не захотел его искать», – хочет выкрикнуть он. В груди болит так, что даже страх отступает, склоняет голову перед горькой тоской человека, которого предал друг.

Он молчит. Где-то в глубине души он знает, что Гайр прав.

– Дай мне хотя бы смерть в поединке… – не отводя взгляда от мелких, болезненно-острых в тусклом свете фонаря листьев под своими ногами, через силу просит он.

В ответ – глухой задушенный стон. И, почти с отчаянием:

– У тебя нет меча. И Кодекс запрещает сходиться в поединке насмерть с не имеющими воинского посвящения.

А потом, после короткой паузы.

– Можешь встать.

Ниари молчит. Для воина есть разница, умереть в бою или связанным. Стоя или на коленях.

…Он – не воин.

И он не хочет облегчать своему убийце его задачу. Понимает, почему тот поступает так. Признаёт, что тот по-своему прав.

Но простить – не может.

– Как хочешь…

Голос Гайра напоминает шорох сухих листьев. Ему тоже больно – Ниари вдруг понимает это так отчётливо, словно на миг сам превращается в своего зятя, стоящего над своим почти-младшим-братом, готовясь оборвать его жизнь за преступление, в котором нет его вины.

Если бы ему не было так горько и муторно от ощущения того, что его предали, он бы, возможно, пожалел его.

Ощущение упирающейся в спину стали исчезает. Он слышит звук рассекаемого мечом воздуха – и замирает, зажмурившись и до крови стиснув зубы.

Проходит миг. Другой. Третий.

Удара нет.

Ниари медленно открывает глаза. И через силу, с затаённой надеждой, поворачивает голову.

Гайр стоит, занеся меч, и глядит на него с таким отчаянием, что у него перехватывает горло.

– Гайр?.. – беспомощно выдыхает он, вдруг задыхаясь от острой, мучительно-нежной жалости пополам с облегчением.

Тот обречённо опускает руку.

– Я не могу, – со стоном признаётся он. Зажмуривается, стискивая зубы: знакомое, родное – своё – движение. Именно у него он, ревнивый шестилетка, подсмотрел когда-то эту смешную гримасу, которая почему-то так очаровывала его сестру. Именно ему невольно подражал в прилежании и воинских забавах, борясь за внимание сестры, которую этот чужак собирался украсть.

Именно этому человеку почти десять лет он доверял тайны, которых не знали даже родители, даже сестра.

Ниари сглатывает.

И просит тихо, мягко, как разговаривал порой с напуганными детьми и утратившими от горя разум взрослыми:

– Гайр, развяжи меня, пожалуйста. Пойдём домой. Мама будет волноваться.

Его зять дёргается, словно от удара.

А потом вдруг заходится в хриплом, задыхающемся, лающем смехе. Который миг спустя переходит в рыдания.

Короткий взмах мечом. Ниари успевает заметить его и задохнуться в предчувствии боли. Но сталь всего лишь рассекает верёвку на его запястьях. Ещё не веря в себе, он неловко поднимается, растирая затёкшие руки. А Гайр, одним движением вбросив клинок в ножны, трясущимися руками выдёргивает из-за пазухи небольшую флягу и швыряет ему.

– Пей! – почти с ненавистью приказывает он.

Ниари непонимающе смотрит на него. В глазах у Гайра – невыносимая боль, которую можно увидеть лишь в глазах умирающих.

Ему становится страшно. До озноба, до тошноты, до позорной слабости внизу живота.

– Что это? – почти беззвучно спрашивает он.

– Снотворное. Пей!

Он молчит. Не хочет верить.

– Зачем? – уже зная ответ, выдыхает он.

И Гайр вдруг вместо ответа хватает его за ворот, с силой толкая к ближайшему стволу. Неожиданно сильный удар выбивает из груди весь воздух, и несколько мгновений он судорожно открывает рот, пытаясь прийти в себя и прогнать обморочный шум в голове.

Когда он вновь оказывается способен воспринимать окружающий мир, Гайр затягивает последний узел на верёвке, плотно приматывающей его к дереву. Два коротких движения мечом, острая саднящая боль в предплечьях. По рукам из глубоких царапин начинает бежать, щекоча, тёплая кровь.

– Пей! – с мукой выкрикивает Гайр, рывком прижимая горлышко фляжки к его губам.

Понимание поднимается удушливой волной, захлёстывая разум. Он яростно отдёргивает голову, ловит потемневший, полубезумный взгляд друга.

– Не буду! Зачем?!

Он сам не знает, о чём спрашивает, что хочет услышать в ответ…

Он уже и сам обо всём догадывается.

Просто – не хочет этого осознавать.

Гайр, тяжело дыша, опускает флягу.

– Пей, дурак, – почти со стоном выдыхает он. В голосе дрожит перетянутой струной мольба. – Иначе будешь съеден заживо. Я не хочу, чтобы ты мучился!

Жуткий смысл сказанного холодной рукой сжимает сердце. До этого момента он всё-таки не верил. Пытался не верить.

Он с отчаянием дёргается в путах; бесполезно.

– Да ты серьёзно? – задыхаясь, выкрикивает он. – Если жалеешь меня, просто убей!

Гайр зажмуривается.

– Не могу, – просто отвечает он. И в его голосе Ниари вдруг отчётливо слышит ненависть: к себе самому.

– Гайр, пожалуйста…

Его зять стискивает губы. А потом, решившись, стремительным движением зажимает ему нос, другой рукой вливая в рот сладковатый, с заметной горчинкой маковый отвар.

Он кашляет и отплёвывается, пытаясь отдышаться. Гайр стоит рядом, тяжело сглатывая и кусая губы. И в глазах его, совершенно мёртвых, стынет невыносимая мука.

– Прости, – безжизненно произносит Гайр. Ниари не отвечает.

А потом муж его покойной сестры разворачивается и, шатаясь, словно пьяный, идёт прочь.

В голове начинает мутиться. Отвар оказывается неожиданно крепким: глаза слипаются, в ушах нарастает, сливаясь в невнятные голоса, шум.

Наверное, именно поэтому он вдруг забывает, что Гайр оставил его умирать от когтей диких зверей.

…Зато вспоминает, как он учил его выполнять сложные приёмы с мечом, терпя его непонятливость и рассеянность, которой не выдерживал даже мастер Хальриад. Как обрабатывал его бесчисленные ссадины и ушибы. Как заступался перед отцом, взбешённым бесконечными шалостями своего младшего ребёнка. Как….

– Гайр… – почти без голоса бормочет он в болезненно выпрямленную спину уходящего. – Гайр, я…

Спина замирает. И он выдыхает, сам на миг удивляясь тому, что говорит:

– Я тебя не виню. Слышишь? Ты всё сделал правильно. Только не вздумай бросить Тилле с Илларом одних, хорошо?..

Он не уверен, что действительно слышит громкий, прерывистый вздох, подозрительно похожий на всхлип. Но зато видит, как неожиданно мелко начинает трястись спина зятя.

А потом тот срывается с места – и, спотыкаясь, убегает прочь.

И он остаётся один. Кровь противно стекает по пальцам, одежда всё сильнее липнет к коже. Он знает, что рано или поздно запах крови привлечёт хищников. Возможно – тех самых, что разорвали сестру. Он старается об этом не думать, но не думать не получается. Страх намного сильнее отвращения… а тоскливая горькая безнадёжность – стократ сильнее их обоих.

Перед тем, как окончательно провалиться в глубокий нездоровый сон, он видит, как вспыхивают рядом жёлтые огоньки, и из-за деревьев осторожно выходит волк.

Испугаться Ниари ещё успевает.

Закричать – уже нет.

Темнота смыкается над ним густыми липкими волнами, и он не знает, действительно ли слышит яростное звериное рычание, или это лишь игра его гаснущего сознания?

Последнее, что он ощущает – это горькая, ироничная благодарность к настойчивости Гайра.

…Когда он приходит в себя, над лесом уже занимается рассвет.

Он открывает глаза…

И лишь затем осознаёт, что этого случиться не должно было.

Острая игла страха прошивает насквозь, и он вздрагивает, пытаясь сесть. Одеревеневшее тело слушается с трудом. Он ощущает на себе что-то тёплое, мохнатое. Дёргается, с болезненной почти до дурноты паникой пытаясь стряхнуть это что-то себя. Хрипло вскрикивает, ещё не успев осознать, что рвущих тело волчьих когтей и клыков нет – и уже не будет.

И…

Запоздало осознаёт, что лежит на земле, укрытый чьим-то плащом. А ещё, что связывающих его верёвок больше нет.

Медленно, не веря себе, он поднимает руку и проводит ладонью по меховой опушке плаща. Потом поворачивает голову – и встречается взглядом с обнесёнными тёмными кругами, глубоко запавшими глазами Гайра.

– Можешь меня ненавидеть, – безжизненно произносит тот, заметив, что он проснулся. И вдруг криво, срываясь на всхлип, усмехается бледными губами, – В любом случае, не думаю, что у тебя получится ненавидеть меня сильнее, чем я сам себя… Ты не трус, Таилир… Это я – трус. И чуть не заставил платить за свою трусость тебя.

Гайр вдруг заходится коротким, злым смехом.

Он невольно вздрагивает. Отчаянные, плачущие нотки в больном голосе зятя пугают почему-то чуть ли не сильнее, чем давешняя попытка убийства.

А в груди, смывая мёрзлую тоскливую обиду, медленно, почти причиняя боль, растекается согревающее тепло.

– Дурак ты, Гайр… – выдыхает он, закрывая глаза.

Тот молча кивает.

И отворачивается, пряча глаза.

***

– Отец, конечно, рвал и метал, – с нервным смешком всхлипнул Ниари, неловко отводя взгляд от Эрана. – С утра пораньше ему зачем-то понадобился я, он зашёл ко мне, увидел, что меня нет, отправил слугу к Гайру, это ведь он отвечал за охрану… Выяснил, что его нет тоже, и поднял по тревоге весь гарнизон Башни. Когда увидел, в каком виде я вернулся, чуть не зарубил Гайра на месте. Тот, по-моему, был не особо против. Начал признаваться, дурак, что уводил меня убивать… Пришлось вмешиваться, врать, что я решил найти тварь, загрызшую Карилли, а Гайр заметил мой уход и пошёл искать, и мы повздорили, отсюда порезы и следы верёвок… Словом, следующую неделю я спал только на животе – отец выдрал, как ребёнка, а Гайр щеголял синяком на половину челюсти.

Ниари тяжело вздохнул и, зажмурившись, прижал ладонь к глазам, пытаясь остановить против воли льющиеся слёзы. Закончил совсем тихо:

– А ещё через неделю с небольшим мать слегла с горячкой, и в тот же день навернулся с лестницы Иллар. Сломал руку, и счастье, что не шею. И тогда я понял, что и наставник, и Гайр были правы. И сбежал.

– На тебе нет и никогда не было проклятья, мальчик, – маг говорил ровно и спокойно, бушующая вокруг него буря улеглась, оставшись лишь всполохами молний в глубине изумрудных глаз. – Я уже не раз говорил тебе об этом, помнишь? И своей судьбы ты никогда не терял. Просто она другая. Из тех, что не видна в старых, порой наполовину забытых обрядах.

Ниари вместо ответа молча кивнул.

На лицо его, стирая все другие чувства, постепенно ложилась печать полного опустошения. Похоже, выговорившись наконец, отпустив всю ту боль, обиду и страх, что терзали его почти год, он лишился всех сил. Услышь он слова наставника в другой момент – и тому, наверняка, пришлось отвечать на добрый десяток вопросов. Сейчас же он не мог даже порадоваться тому, что проклятье оказалось всего лишь суеверием.

Горевать, впрочем, сил тоже не осталось.

И как это, возможно, было даже неплохо.

– Мне не хватает его, – тихо, пугающе безжизненным тоном признался мальчишка, помолчав с половину щепки. Вздохнул тяжело, устало. – Зачем он всё это затеял… Неужели нельзя было найти другой способ сказать, что он под контролем… Я ведь почти успел понять, что в замке заговор – тогда, перед тем, как он ударил меня. Зачем было доводить до приговора…

– Потому что проклятье принадлежало ему. Теперь оно рассеялось. Смерть снимает любую наложенную на существо магию. Правда, он этого не знал. А я знаю, – с улыбкой шепнул эльф мальчишке на ухо. Хоть в шёпоте и не было необходимости.

Ниари невольно вздрогнул. По лицу прошла судорога, словно от внезапного приступа боли.

– Как – ему?.. – беспомощно выдохнул Ниари. – Значит, оно всё-таки было?

Он вдруг со стоном зажмурился. Бездумно закрыл лицо руками, не осознавая сам, что делает. И с какой-то обречённой усталостью, глухо из-за прижатых ко рту ладоней, подытожил:

– Вот почему ты его убил… Я всё пытался понять, зачем… Ты говорил, что можешь отнять чужую жизнь, лишь чтобы спасти другую. Значит, он всё-таки добился, чего хотел.

– Полностью фраза звучала не так, – снова улыбнулся эльф. – Но это не важно. Потом вспомнишь. Сейчас нам всем предстоит постараться, чтобы разоблачить заговор. Он пока ещё никуда не делся. И мне понадобится твоя помощь.

Ниари медленно, подавляя против воли подступающие рыдания, вздохнул. И рвано, не убирая рук от лица, кивнул.

– Я сделаю всё, что скажешь, – глуховато согласился он.

…Его родители следили за беззвучным диалогом с тревогой и недоумением. Слов они не слышали, но состояние Ниари было слишком красноречивым. Вкупе с только что сошедшим с лица Эрана выражением обещания кому-то мучительной смерти это вызывало самые неприятные мысли, заставляя предчувствовать очередные проблемы для всей их семьи.

Наилир, сам не замечая, что делает, успокаивающе гладил жену свободной ладонью по колену. И та, забыв в беспокойстве за сына о том, что зла на него, не пыталась отстраниться.

Щёлкнув пальцами, маг снял поставленную завесу и ещё раз ободряюще сжал плечо мальчика прежде, чем повернуться к Наилиру.

– Итак, ваш сын очнулся, господин Третий Страж. И сообщил вам то, что мы обговаривали ранее. Как скоро вы сможете отпустить своего зятя из заключения, дав ему хотя бы относительную свободу? – увидев недоумение на лицах всех троих маг пояснил. – Заговорщики влияли исключительно на него, через него проходили все диверсии. Если сейчас лишить их «пешки», они разумеется, затаятся и найдут новую. Ни то, ни другое не ускорит их поимку – думаю, вы понимаете это и без меня…

Прозвучало это настолько цинично, что даже старый военачальник, помнящий, что стоит на кону, невольно передёрнулся. Что уж говорить о его жене, которую, кажется, от слёз удерживало лишь присутствие спящих внуков, которых нельзя было пугать рыданиями и заламыванием рук.

Однако оплакивать павших, действительно, ещё было не время. И Третий Страж это понимал.

– Всё зависит от того, насколько достоверным должна быть легенда, – с усилием взяв под контроль свой голос, глухо произнёс он. – Если вы собираетесь обмануть таким образом следователей Императора, то мой сын может говорить что угодно, это не изменит ситуации. Разве что в худшую сторону: его самого могут обвинить в покрывательстве преступника. Если же речь лишь о том, чтобы обмануть обитателей крепости, то я мог бы сообщить, что отпускаю Гайра прямо сейчас. Просто объявив о том, что Наэри видел нападавшего, и тот был в одежде караульного Башни.

Он нахмурился, задумавшись, и после короткой паузы решительно кивнул:

– Да, только так. Это единственное, что может сойти за правду: он ранил двоих караульных, и они наверняка уже разнесли слухи по замку. Но его поступок был бы вполне объясним, если бы в воинах он видел не защитников башни, а подкрепление преступника, спешащее добить Наэри. Подобное недоверие объяснило бы и то, почему он не вызвал лекаря. Достаточно ли вам будет такой легенды, господин маг?

Несмотря на выдержку, на последних слова голос его всё-таки дрогнул. Разговаривать о мёртвом так, словно он жив и вот-вот встанет, чтобы заняться своими повседневными делами, оказалось невероятно больно. За спиной Эрана Ниари, не отрывая рук от лица, затрясся в беззвучных рыданиях.

– Полностью устроит, – кивнул маг, потом сделал короткую паузу. – Я не пытаюсь преуменьшить ваше горе или ценность его поступка, Наилир. Как и «занять его место». Лишь хочу, чтобы жертва была не напрасной.

– Я понимаю, – тяжело согласился тот. Повернулся к жене. Мягко провёл ладонью по её щеке. – Плачь, если хочешь, милая. Я посижу с малышами.

Та лишь молча покачала головой. Однако одинокая слеза, всё равно, скользнула по щеке, сорвавшись вниз на платье.

– Что делать мне? – вдруг раздался сзади тихий, хриплый голос Ниари.

– Для начала – самую простую и важную вещь, мальчик, – улыбнулся ученику Эран. – Говорить правду.

Он вытащил из кармана амулет правды и бросил его Третьему Стражу.

– Пытался ли Гайр тебя убить? Считаешь ли ты его виновным в том, что произошло? И знаешь ли ты того, кто напал на тебя?

Ниари поспешно провёл ладонью по лицу, стирая слёзы, и решительно закусил губу.

– Нет, Гайр не пытался меня убить, – сипло проговорил он едва заметно дрогнувшим от боли голосом. – Нет, я не считаю его виновным. Того, кто на меня напал…

Он вдруг заколебался, нахмурившись. Что-то в последний момент не понравилось ему в формулировке.

– Нет, – наконец медленно сказал он, подбирая слова, – Я не знаю, кто на меня напал.

И артефакт бесстрастно засветился янтарным цветом, подтверждая, что все три раза Ниари сказал правду.

Эран ободряюще ему улыбнулся.

– Понял, как это работает, да? Умница. Как только целители позволят тебе вставать, мне очень понадобится твоя помощь. Я приду в лазарет тебя навестить и там всё расскажу. Ну, или здесь после того, как тебя отпустят «на свободу».

Подмигнув мальчику, он повернулся к Третьему Стражу.

– Как я уже и сказал, никогда не верьте артефактам, если не доверяете тем, кто держит их в руках. Правильно заданный вопрос решает больше, чем сам ответ. Но задавать правильные вопросы – истинное искусство.

Ответом ему был очень задумчивый и не особо-то радостный взгляд. За время, пока маг общался с его сыном, он явно успел осмыслить то, насколько легко даже не записной заговорщик, а его честный и даже зачастую наивный сын обошёл артефакты правды, заставив его подтвердить то, что было ему нужно. И результат ему очень не понравился.

– Получается, что допрос, произведённый с помощью амулета правды, достоверным больше считать нельзя, – с досадой подытожил он.

А потом вспомнил что-то ещё – и, помрачнев окончательно, опустил голову.

– И Гайр ведь тоже ни словом ни солгал, – с горечью вспомнил он. – Столько наговорил, а правды – на медную монету… Где же вы научиться этому успели, мальчишки…

Ниари с болью отвёл глаза. Говорить о погибшем друге сейчас, видно было, он не в силах.

– Амулеты всего лишь механизм, доверять амулету самому по себе… – Эран пожал плечами. – Вы сами это видели, Третий Страж. Они хороши там, где думать не нужно. Но к этому вопросу, мы ещё вернёмся. Позже. Сейчас, вам следует как можно быстрее оправдать невиновного. Мы скоро увидимся, Наэри.

С этими словами, Эран исчез и появился прямиком в камере, в которой совсем недавно держали Гайра.

– Учил мальчишку плохому, да? – со смехом спросил он притихшего «подселенца».

«Сам не знаю, когда успел…» – невесело откликнулся Гайр. Мысленный голос звучал очень сдержанно, даже слишком сдержано для того, кто только что был вынужден услышать из чужих уст то, за что сам себя, наверняка, грыз без устали много лун. Однако даже сквозь это нарочитое спокойствие сквозило сожаление и острая жалость.

…А ещё – облегчение.

«Я рад, что он больше не лишённый судьбы. Я надеялся на это, когда увидел его в одежде твоего ученика… Только насчёт проклятья… На малыше его нет, но за ним, я уверен, следят тоже. Мне не хватило времени убедиться, но я почти не сомневаюсь, что причиной гибели Карилли не случайно назвали нас двоих. Им нужен был наследних Третьего Стража, который сможет взять в жёны нужную им женщину. Доказать не могу, но…»

– Конечно, следят, – усмехнулся эльф, устраиваясь на тюремной кровати. – И следят, и навредить попытаются. Более того, наверняка пытались накинуть поводок. Только его природная защита и настоящему-то магу не по зубам, не то что этим, с костылями…

«Хорошо… Рад это слышать».

На какое-то время «покойник» умолк – осмысливал, должно быть, новую информацию. А потом по мысленной связи донеслось что-то, похожее на пока что невесёлое, но отчётливое злорадство:

«Собираешься ловить их на живца? Уверен, что они не заметят подлога? Моих мыслей они, похоже, не слышали, но это не гарантирует, что никакой обратной связи не было».

– Очень рассчитываю, что она была, – тон мага не предвещал ничего хорошего тому, кто окажется «на другом конце» – А если не было, я её проковыряю. С огро-о-омным наслаждением – поверь, это очень больно для неподготовленного рассудка.

В ответ по мысленной связи донеслось что-то, подозрительно похожее на смешок.

– Ну, а чего они хотели, будешь баловаться с пульсаром, не реви, если подорвёшься…

Бесплотный обитатель кинжала промолчал. Но молчание это «звучало» очень злорадно. Проблемы, которые ожидали неизвестных заговорщиков, определённо радовали покойника.

…Хотя, судя по всему, он ужасно сожалел о том, что в грядущем восстановлении справедливости он будет лишь бесправным наблюдателем.