Текст книги "Цирк Умберто"

Автор книги: Эдуард Басс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 35 страниц)

Часть четвертая

I

Исполняется как раз сто лет с того самого 1790 года, когда престарелая актриса мадемуазель Монтансье, урожденная Маргерит Брюне, сменила неблагодарное амплуа содержанки на более рискованную роль предпринимательницы и основала в парижском Пале-Рояль театр под названием «Théâtre des Variétés», став, таким образом, крестной матерью нового театрального создания. Недоношенное, еще не успевшее развиться, оно явилось на свет в разгульном Париже и, не имея определенного лица, начало нащупывать свой путь в искусстве. Вначале там ставили откровенно пикантные оперетты и водевили; их сменили спектакли совершенно иного толка – невинные Jeux forains, ярмарочные представления с участием акробатов и дрессированных животных – надо было пощекотать нервы обывателя! Так Пале-Рояль сделался колыбелью не только революции, но и искусства малых форм, которые три четверти века после своего рождения боролось за право существовать и вне циркового манежа. Императорская власть вплоть до седанской катастрофы полностью становится на сторону последнего: Цезарь и цирк кажутся Наполеону III неотделимыми друг от друга. Только когда поющие подмостки кабаре и безудержная импровизация артистов в монмартрском кабачке «У черного кота» приучают публику к более пестрым и фантастическим зрелищам, варьете обретает вполне твердую почву под ногами, выкристаллизовывается в особый жанр, чтобы затем неожиданно перешагнуть границы своей родины и повсюду, во всех больших городах пустить молодые побеги.

Цирк в этот период хиреет и влачит жалкое существование. Во всяком случае, цирк того типа, который в традициях деда создавал и пестовал Петер Бервиц. Однако это был временный упадок, естественное отмирание старой формы. Ибо в те же годы по стальным магистралям между Атлантическим и Тихим океаном уже мчатся один за другим специальные поезда, перевозящие из штата в штат «Крупнейшее национальное зрелище» – цирк, зверинец и паноптикум неистового бизнесмена Филиса Т. Барнума. Здесь все рассчитано на эффект; а если на земном шаре не сыскать ни одной сногсшибательной сенсации, то и из старого можно соорудить «новое слово в искусстве», стоит только увеличить масштабы. Вместо шапито, поддерживаемого одной мачтой, – брезентовый дворец на трех или пяти опорах; вместо круглой лужицы манежа – пять сверкающих манежей-озер, расположенных одно за другим; вместо одного оркестра – четыре внутри и два снаружи; вместо шестидесяти лошадей – шестьсот; вместо шести слонов – тридцать; вместо факира – специальный шатер с восковыми феноменами и раритетами всех типов; вместо пятисот афиш – пять, десять тысяч афиш, трубящих о единственной в своем роде галерее чудес, которыми господь бог облагодетельствовал род человеческий. Такой делец, как Кранц, еще мог, пожалуй, тягаться с мастерами массового оглоушивания и оморочивания и, подчиняясь велению времени, дать старому, добропорядочному комедиантству капиталистический размах. Но люди более тонкие, вроде Вацлава Караса, были неспособны на это; и, возможно, не столько расчет, сколько инстинкт самозащиты побудил Вашека избежать столкновения со смерчем шарлатанства и искать спасения в неведомой доселе области.

Театр-варьете был в те времена новинкой, и не только для Вашека. Когда вопрос о ликвидации цирка окончательно решился, Вашек, желая уяснить себе некоторые особенности своего будущего занятия, сделал попытку сблизиться с владельцем гамбургского варьете. Но вскоре он понял, что этого человека интересует прежде всего прибыль, а о принципах построения программы он не имеет ни малейшего понятия. Весною пошли первые спектакли; Вашек день за днем просиживал в зрительном зале или за кулисами, но не увидел ничего, кроме мешанины случайных и разнородных номеров. Дело находилось еще в пеленках и ждало творца, который выработал бы систему и из беспорядочного нагромождения материала воздвиг стройное здание. Первые программы составлялись, по существу, театральными агентствами, которые не утруждали себя тщательным подбором артистов; о том, в какой последовательности и как подать номера, никто не заботился, и Вашек видел, что традиционная цирковая программа гораздо продуманнее и выше в художественном отношении. Единственное, что он здесь постиг, – это специфику работы на сцене и за кулисами, то немногое, чем отличалась она от работы на манеже.

Но Вашеку хотелось знать больше, и он на неделю поехал в Париж. Там он обегал все варьете, цирки, кафешантаны, кабаре. Беседовал с директорами, администраторами, режиссерами, познакомился с агентами, разговаривал со многими актерами. Вашек увидел массу интересного и полезного для себя, усвоил некоторые тонкости; обогащенный опытом других, он и сам кое-что придумал и неделю спустя возвратился домой с головою, распухшей от мыслей и впечатлений. Он убедился, что Париж – это поистине гигантская оранжерея идей, опытная станция, но ослеплен Парижем он не был. Знаменитости, с которыми Вашек познакомился, восхищали его своим жизнелюбием, обходительностью, остроумием, манерой держать себя, но под этой обворожительной оболочкой он разглядел два существенных порока: всепоглощающее стремление к личной славе и страсть к деньгам. Все эти люди жаждали успеха, упивались велеречивыми восхвалениями поклонников и ревниво, подобно тщеславным женщинам, подстерегали каждый шаг соперников, всегда готовые оклеветать их. Горячо говоря о завоеванных лаврах и собственных головокружительных взлетах, они в то же время совершенно прозаически заглядывали в карман соседа, подсчитывая его доходы, завидовали, если более удачливый зарабатывал на франк-другой больше, скаредничали и из всего стремились извлечь выгоду.

Вашек даже пригорюнился. Талантливые люди, наделенные такими способностями, такой искрой, а не могут понять того, что он, Вашек, выросший среди простых тентовиков, чувствовал всем своим существом: даже самые блистательные достижения одиночек – по большей части никчемная, суетная расточительность, если они не опираются на сыгранность и монолитность ансамбля. Вашек был сыном рабочей бригады, с мальчишеских лет видел вокруг себя дружную, слаженную работу взрослых, которые с полуслова понимали товарища, старались помочь ему и крепко, без громких фраз, держались друг за друга. Таким стал и он; и молодежь, которую он выписал из родной деревни, тоже переняла это по наследству. Все они безукоризненно знали свое дело, но увереннее всего чувствовали себя в коллективе. Дух коллективизма вошел в плоть и кровь Вашека, он полагался прежде всего на взаимную поддержку и был убежден, что своими личными достижениями обязан не только себе, но и доверию окружающих, товарищеской спайке. Артист, разумеется, с удовольствием прыгает, вольтижирует или выступает с животными, стараясь как можно лучше исполнять свои обязанности – это дело его чести. Но насколько радостнее работается, когда знаешь: товарищи «болеют» за тебя, желают тебе удачи – ведь ты защищаешь и их честь! – когда сознаешь: своим успехом ты помогаешь остальным, содействуешь общему делу. За это тебя любят и в трудную минуту не оставят в беде. Бескорыстным натурам присуща верность, способная преодолеть все преграды. Они преданы своему делу, верны друг другу, верны коллективу, в котором оказались; их верность – могучая сила, и с нею не мог не считаться даже Петер Бервиц.

Вот что, например, произошло, когда Вашек принял смелое решение основать варьете. Вечером к нему заглянул Керголец, тот самый знаменитый шталмейстер, который на протяжении многих лет был душою и разумом цирка Умберто.

– Вашку, принципал, – сказал он, – то, что ты затеял, – дело не шуточное. Я разговаривал с твоим отцом, и мы решили не отпускать тебя одного. Варьете требует иной выучки. Тут ты прыгаешь через двух слонов – и ничего, а там любой жулик может подставить тебе ножку. В таких делах нужны не столько молодые мускулы, сколько опытный глаз. Короче говоря, мы порешили, и сержант Восатка полностью одобрил наше решение, двинуть в Прагу вместе с тобой. Отец возьмет на себя зал, я – сцену и все остальное. Ты себе директорствуй как знаешь и умеешь, а мы уж присмотрим за хибарой. Это неплохо еще вот почему. Жена у тебя женщина славная, но без цирка ей будет тяжеленько. Ни переездов, ни суматохи, сиди себе на одном месте, как у Христа за пазухой, – такое не всякий выдержит. Не помешает, если Алиса будет при ней. Ведь мы теперь поменяемся с Еленой ролями: наш брат приедет к своим, а она окажется на чужбине. Легко ли ей будет? Она не мы. Так что уж ты, парень, не упирайся и не отнекивайся: дело это решенное, мы с твоим батей не подкачаем.

Чего Вашеку упираться – они разом снимают с него столько забот! Тут-то и проявилась их верность – бригада не оставила его в трудную минуту, пошла за ним. И не только Керголец со старым Карасом – молодые тентовики из «восьмерки» тоже явились к нему, своему товарищу, с предложением помочь. Таким образом, рабочие сцены появились у Вашека раньше, чем он попал в Прагу.

Первым, кого он направил туда, был Франц Стеенговер. Пан Ахиллес Бребурда закончил сезон в последний день апреля, а первого мая дядюшка уже обосновался в его канцелярии, чтобы вести оттуда деловую переписку. Театральные агентства беспрерывно слали предложения и проспекты, и Вашек, находясь в Германии, должен был регулярно просматривать их, отбирая нужные номера. Он временно оставался в Гамбурге, так как снял квартиру до конца сентября и тратиться на жилье вторично не хотел. Лишь изредка наведывался он в другие города, чтобы побывать в варьете и собственными глазами увидеть лучших исполнителей. Иногда он возвращался домой через Прагу и обсуждал со Стеенговером наиболее сложные вопросы.

– Maucta, páne šef[160]160
  Мое почтение, пан шеф (чеш.).


[Закрыть], – приветствовал его голландец в первый же приезд, желая выказать свое усердие в изучении чешского языка. И новый прилив горячей симпатии к этому скромному человеку с облысевшей головой охватил Вашека при виде железной кровати и дешевого умывальника в соседней каморке, где, не желая вводить Вашека в лишние расходы, поселился дядюшка Франц. В Праге Стеенговер не знал ни души, кроме Сметаны-Буреша. Но мельница у каменного моста явилась отличным опорным пунктом, и секретарь нисколько не сомневался в том, что со временем завоюет весь город.

Самую действенную помощь в этом ему охотно оказывали пан Ахиллес Бребурда и его братья. В то годы в Праге фамилию Бребурда носили три человека, все трое – сыновья Матиаша Бребурды, мясника и трактирщика из Кардашовой Речицы. Старый Бребурда, плечистый верзила, в молодости был грозой Индржихово-градецкой округи и вечно затевал драки в корчмах и на гуляньях в храмовые праздники. С годами он несколько остепенился. Чтобы не мотаться в поисках скота по южночешским ярмаркам, Бребурда завел друзей среди управляющих и приказчиков графских поместий и ферм. Наделенный крестьянской хитрецой, оборотистый, он до сделки говорил без умолку, после сделки молчал, как могила, а главное – умел как бы между прочим развязать кошель и оставить где надо сотенную-другую. Он знал множество способов «подмазать», и лучший скот из господского стада неизменно поступал на его бойню. Бребурда перенял всякие графские причуды и троих своих сыновей окрестил согласно начальным буквам латинского алфавита: Ахиллес, Бржетислав и Цтибор – словно в их жилах текла голубая кровь обитателей замков. Он подобрал всем троим героические имена, ибо преклонялся перед силой и уважал молодечество. Ахиллес уехал в Прагу и, купив ресторан в саду на Штванице[161]161
  Штванице – остров на Влтаве.


[Закрыть], устраивал концерты военных оркестров и танцы для избранного общества. Со временем к нему перешел также отель и ресторан «Эрцгерцог Людовик» на Поржичи, а при посредничестве отца и содействии нескольких дворян Ахиллес заделался ресторатором палаты представителей чешских земель. Его брат Бржетислав выучился дома ремеслу мясника и обосновался в староместских мясных рядах, прославившись среди коллег и покупателей высоким качеством говядины и свинины, которыми его в изобилии снабжал отец из Кардашовой Речицы. Третий сын, Цтибор, следуя предначертаниям отца, прошел школу австрийских виноторговцев, служил в мозельских и бургундских погребах и вернулся домой столь изощренным дегустатором, что мог из разных остатков изготовить самое настоящее Chateau-Neuf-du-Pape или Margot spécial. На Ездецкой улице Цтибор открыл первый в Праге большой погреб натуральных вин: рейнского, мозельского и прочих, не говоря уже о винах австрийских и венгерских.

Все три брата поддерживали друг друга, и самый старший из них, Ахиллес, был признанным главой этого триумвирата Бребурдов. Для своих заведений он закупал мясо у Бржетислава, а вино у Цтибора, протежируя братьям в домах аристократов и богатых мещан. Когда все трое собирались у него в доме, приходилось располагаться в столовой: гостиная была слишком тесна для них. Братья унаследовали от отца гренадерское телосложение и могучую мускулатуру; скачки на Императорском лугу они ездили смотреть в разных колясках – двое в одну не помещались, лошадям же и одни седок доставлял немало хлопот. Скачки и состязания силачей были их излюбленным развлечением. При содействии братьев Прага стала раем для тяжелоатлетов. Всякий, кто умел поднимать тяжести или отличился в борьбе, начиная с работавших на бойнях простолюдинов и кончая знаменитыми борцами международного класса, мог получить в общедоступном трактире Ахиллеса Бребурды так называемую классическую порцию мяса и кнедликов, втрое превосходившую обычную. Братья Бребурды охотно платили за борцов и в других трактирах, а на состязаниях учреждали собственные призы и поощрительные награды в утешение побежденным.

Преклонение перед силачами побудило Ахиллеса Бребурду купить театр-варьете: он прослышал, что владелец здания, пан Тихий, более не собирается сдавать его в аренду цирковым и театральным труппам. На пять лет Ахиллес Бребурда заделался антрепренером, и сцена едва не провалилась под тяжестью атлетов, которых он включал в каждую программу. В пору его владычества варьете кишело геркулесами, они играли стокилограммовыми гирями, манипулировали пушечными ядрами, на полметра от пола поднимали в зубах лошадей, балансировали каруселью с несколькими пассажирами. Зрительный зал гремел от аплодисментов, – в нем, как правило, были широко представлены цехи мясников и трактирщиков, а руки этих людей не страдали отсутствием силы. Зато число посетителей из высшего общества заметно сократилось. Ахиллес Бребурда в перерывах между заседаниями палаты представителей ревниво допытывался у своих высокопоставленных нахлебников о причинах такого охлаждения к варьете, где к их услугам были изысканная кухня, крепкий кофе и первоклассные вина лучших марок. Те отшучивались, похлопывая Ахиллеса по могучей спине, но потом все же намекнули, что взирать изо дня в день на потные туши и отчаянные потуги тяжелоатлетов скучновато, желательно увидеть что-нибудь более легкое и элегантное; больше разнообразия, а главное – красивых женщин.

Ахиллес Бребурда загрустил. Красивые женщины! Этот товар его вовсе не интересовал. Он знал нескольких женщии-силачек, но едва он заикнулся о них, господа подняли его на смех: они предпочли бы что-нибудь поизящнее. Того же мнения держались крупные помещики, конституционалисты и консерваторы, младочехи и старочехи, клерикалы и «хабрус»[162]162
  «Хабрус» – здесь представители существовавших в Австро-Венгрии объединений финансистов и дельцов-спекулянтов.


[Закрыть] – вопрос о варьете был единственным, по которому в палате чешских земель царила общность взглядов. Столь единодушный отпор убедил ресторатора Ахиллеса Бребурду в том, что искусство – не его стихия, и он решил передать художественную часть в руки сведущего человека, а самому ограничиться имевшимся при театре рестораном. На семейном совете братья Бржетислав и Цтибор, равно как и старый Матиаш, одобрили его намерение. Так дело дошло до переговоров с Вацлавом Карасом, гамбургским антрепренером.

Бребурды были людьми сердечными и доброжелательными и помышляли лишь о процветании своей торговли. Ахиллес дружелюбно встретил господина Стеенговера, охотно делясь с ним опытом и облегчая тем самым его миссию первопроходца. Следуя советам Бребурды и Буреша, Стеенговер стал заводить знакомства в полиции и ратуше, изучать нравы местной публики, составлять списки возможных посетителей, особенно из числа аристократической и офицерской верхушки, подыскивал поставщиков и агентов, информировал редакции газет о знаменитом цирке Умберто, дирекция которого с осени берет в свои руки театр-варьете. В конце лета Буреш сообщил Вашеку, что почва подготовлена и в городе проявляют большой интерес к новому заведению.

С Еленой Вашек договорился о том, что они покинут Гамбург не раньше середины сентября и привезут Петера в Прагу к самому началу занятий в гимназии на Гругларжской улице. Гимназия размещалась в новом, только что отстроенном здании; ее директор Эдуард Кастнер любезно помог преодолеть трудности, связанные с поступлением мальчика из далекого Гамбурга в чешскую школу.

Лето в тот год выдалось холодное, дождливое, и Карасы невольно думали о том, сколько горя пришлось бы им еще хлебнуть, разъезжай они с цирком. В начале сентября погода ухудшилась. Из Чехии приходили известия о наводнениях, о затоплении целых местностей, и когда двенадцатого сентября Карасы пересекли границу, вышедшая из берегов Эльба еще поблескивала серебристыми лагунами. Сойдя с поезда, они сели в коляску и, как было условлено, поехали на мельницу Сметаны, где им предстояло провести несколько дней, пока Елена выберет одну из подысканных дядюшкой Францем квартир. Карлова улица встретила их неописуемой грязью, зловонием и черными маслянистыми лужами. Начало Почтовой, где они отпустили извозчика, чтобы по мосткам добраться до мельницы, выглядело еще хуже. Владимир Сметана оказал им радушный прием, но вид у него был грустный. Тотчас проведя гостей на второй этаж, он указал на причину своей печали: Карлов мост был разорван в двух местах. Три пролета рухнули под ударами бревен, принесенных взбаламученной водой.

Буреш рассказал гостям об ужасном наводнении, начавшемся утром третьего сентября. Река вздувалась час от часу и за день поднялась на четыре метра выше ординара. Вырвавшись из берегов, она затопила низко расположенные улицы и площади. Знаменитое «Славянское кафе» напротив мельницы залило до второго этажа – к его окнам подъезжали на плотах. Национальный театр с двух сторон окружала вода, спектакли были отменены. Все, что встречалось на ее пути, разбушевавшаяся река превращала в обломки и с яростью швыряла их на быки Карлова моста. В пролетах громоздились разбитые в щепы плоты, а река била и била по быкам тысячью таранов. На мельницах никто не спал; и вот на следующий день, в половине шестого утра, когда дома окутывала пелена тумана, шум воды прорезал глухой рокот, похожий на далекий раскат грома – Карлов мост, Карлов мост рушился! Обвалился пятый пролет, за ним шестой, статуи святых между ними еще стояли, но вот дрогнули быки, и первым упал в воду святой Игнаций, за ним последовал святой Франциск со своими индусами. Людей охватил ужас, они восприняли крушение моста как национальное бедствие. Около десяти часов снова загрохотало – рухнул восьмой пролет, славное творение отца родины высилось над водой, расчлененное на три части. Сбегавшиеся отовсюду горожане в отчаянии заламывали руки: Карлов мост! Мост, по которому в день коронации проезжали чешские короли! Ужас, пережитый людьми на затопленных улицах, отступал перед трагедией этого векового символа величия и славы стобашенной Праги. Но оплакивать утрату было некогда, и Владимир Сметана одним из первых взялся за дело. Самое страшное осталось позади, теперь надлежало сплотить людей, чтобы как можно скорее ликвидировать последствия катастрофы и облегчить страдания потерпевших.

Карас слушал Сметану с глубоким волнением. Когда на мельницу пришел дядюшка Франц и все уселись за ужин, Вашек не смог скрыть своей тревоги: потерпев катастрофу с цирком, он приезжает на новое место – и снова катастрофа! Не дурное ли это предзнаменование?

– Ты не совсем прав, дорогой мой земляк, – возразил Сметана. – Вы застали не катастрофу, а успешную ликвидацию ее последствий. Предотвращать катастрофы мы не в силах, но решимость и воля человеческая способны свести на нет любую из них. Невзгоды оживляют и укрепляют братство рода человеческого. Раны Карлова моста залечат, его древняя краса будет возрождена, а это не столь уж плохое предзнаменование в день, когда ты ступил на пражскую землю; напротив, это предвестие победы. Я слышал от господина Стеенговера, что твой отец и Керголец тоже собираются в Прагу. Превосходно! Нет ничего лучше совместной работы. И у меня под боком снова будут друзья, которых я никогда не забывал. Однако ты должен еще рассказать мне о последних днях цирка Умберто. Кое-что я знаю от господина Стеенговера, но далеко не все.

Вашек повел речь о том, что заставило его отказаться от цирка, о том, как они постепенно распродали зверинец и дрессированных животных. Неоценимую услугу оказали им Гагенбеки, взявшие на себя роль негласных посредников и разместившие зверей по очень неплохим ценам; они выиграли оттого, что не торопились с торгами, сохранив довольно приличный капитал.

– К кому же попали слоны? – полюбопытствовал Сметана.

– Слонов купил Кранц.

– Он и Ар-Шегира взял к себе?

– Нет, тот после распродажи расстался с нами. Пришел как-то в белой индийской одежде, босиком, с обмотанным веревками чемоданчиком в руках, заявил, что его пароход отплывает с минуты на минуту, попрощался и исчез. Еще хорошо, что он оставался до последнего дня, не то слоны от тоски перестали бы есть и Кранц дал бы за них гораздо меньше.

– А куда пристроился Гамильтон?

– Этого взяли Гагенбеки. У них всегда уйма дрессированных животных – они ведь сами начинали с дрессировки, и им понадобился опытный и надежный человек.

– Да он помрет там, без цирка…

– Мы тоже думали, но случилось обратное. С тех пор как Гамильтон перестал выступать, он прямо воскрес. Через три месяца к нему вернулся здоровый цвет лица, глаза просветлели, старик хвастался, что стал хорошо спать, с аппетитом ест и сердце больше не пошаливает. С гагенбековской живностью ему неплохо – обучает тюленей балансировать мячом и ловить селедку на лету, боксирует с кенгуру и исполняет удивленным пингвинам «На нашем дворике». Этот, кажется, спасен.

– А как себя чувствует директор Бервиц?

– У Бервица, дружище, дела плохи. Говорить он стал вроде бы лучше, но вся правая сторона по-прежнему как неживая. Когда мы еще только начали распродажу, я не мешал ему наведываться на конюшню и в шапито. Но потом бреши стали бросаться в глаза, особенно на конюшне, и он смотрел на опустевшие станки недоумевающим, скорбным взглядом; старик так мучился и переживал, что я договорился с тещей, и она накануне распродажи основной части животных увезла его. Кто знает, перенес ли бы он это, – тоска для него столь же пагубна, как и гнев. Госпожа Агнесса – наша добрая фея – уговорила его, и под Новый год они уехали в Бельгию.

– И Малина поехал с ними?

– Я предлагал ему. Но душа его, казалось, отлетела в иной мир. Все не мог взять в толк, чего от него хотят. А когда наконец понял, расплакался: вы, говорит, гоните меня из цирка. Я утешал старика, уверял, что это не так, а в полдень застал его у Синей Бороды – Малина обнимал козла за шею и жаловался ему, что вот приходится покидать цирк. Мне все не верилось, но Малина и в самом деле отпустил больного Бервица и остался с нами. Вернее, с Синей Бородой. Нас он не замечал и целыми днями просиживал в загоне у козла, приносил ему свою еду, сам, кажется, ни крошки не брал в рот и все красил козлу бороду да обнимал – дескать, двое нас в цирке стариков. Малина совсем забыл, что это уже третий по счету Синяя Борода. Я попросил Гагенбека оставить нам козла до самого последнего дня… Наконец мы продали все. Кранц купил и костюмы, и сбрую, и снаряжение, фургоны укатили, люди разъехались, здание нужно было опечатать. Я сказал Малине, что пора отвести козла к Гагенбеку. Он покачал головой – дескать, не могу, едва стою на ногах. И верно, старик так ослаб, что нам пришлось уложить его в постель. Мы устроили Малину в комнатке, где жил отец, и я все ходил и ломал голову, куда мы его денем, когда придут сносить здание. Но на следующий день утром прибежала Алиса Керголец – Малина ночью умер. Тихо угас. И я, признаться, заплакал. Так бывает в лесу под вечер: светло, светло, потом вдруг что-то случится – и сразу темень.

– Стало быть, Венделин Малина в бозе почил…

– Да. И за цирком Умберто тоже тихо затворилась дверь.

– Зато на родине распахиваются другие двери. Все мы один за другим возвращаемся домой, ибо знаем, что принадлежим той стране, где родились, что только там можно обрести подлинное счастье. Жаль, Венделин Малина не дошел. Умер вдали от родины. Но для хорошего человека земля повсюду будет пухом, а для плохого и родная черства.

– Да, смерть у него была прекрасная…

– А после смерти еще более прекрасная встреча – небось при виде него Сивый на небесах заржал по-чешски!

II

Красно-желтые анонсы кострами полыхали на углах, маленькие, узкие афишки проникли за витрины магазинов, газеты изо дня в день писали об открытии нового сезона в варьете, билеты в кассах предварительной продажи быстро расходились – все предвещало успех. И только в самом театре Умберто за день до премьеры царило затишье. Утром собрался оркестр, наскоро проиграл разученные вещи, и театр за исключением канцелярии снова погрузился в сумрак. По части Караса-отца и Кергольца все было в полном порядке. Стеенговер тоже не ударил в грязь лицом, и, как это нередко случается, после большого напряжения вдруг наступила реакция. Вацлава Караса неожиданное затишье повергло в ужас. Он внушал себе, что такова особенность варьете: артисты приезжают в день премьеры. Зато завтра начнется светопреставление! С каждым поездом будут прибывать все новые и новые исполнители, одному понадобится репетировать с оркестром, хотя музыканты не знают ни одной ноты из незнакомой пьески, другой станет приноравливаться к сцене, на которую он впервые ступил, третий начнет устраиваться в уборной, в которой сроду не был, четвертый потребует квартиру, пятый – отсутствующего в партитуре пассажа; рабочие сцены вступят в единоборство с несметными полчищами декораций и загадочных предметов, большую часть которых им никогда не приходилось держать в руках, но которые с точностью до секунды и миллиметра должны в нужный момент оказаться на своем месте; осветители получат уйму противоречивых указаний насчет того, когда убрать и прибавить свет; официанты примутся накрывать столы, разносить тарелки и приборы, звенеть фарфором и серебром; начнут осваиваться билетеры гардеробщицы. Словом, впереди – адская неразбериха и бестолковщина, и ему как директору предстоит проявить свою расторопность и распорядительность, а главное – наблюдать за репетициями, ухитриться по скупым контурам воссоздать в своем воображении целостную картину будущего представления и к полудню утрясти программу, В уже набранных афишках номера и их последовательность указаны наобум, предположительно – состав артистов и очередность номеров окончательно определяется лишь в ходе репетиций. И типографии придется приложить немало усилий, чтобы к семи часам отпечатать и доставить в театр уточненную программу первого представления.

От всего этого Вашека впервые в жизни пробирает нервная дрожь. О, если бы речь шла о его собственном выступлении, если бы ему предстояло откупиться смертельным прыжком, вольтижировкой или работой с незнакомыми хищниками – тогда у Вацлава Караса не дрогнул бы ни один мускул. Даже если бы дело касалось экспромта с участием всей труппы цирка Умберто, он и с этим справился бы шутя. Но его ожидало нечто неведомое, оно грозило обрушиться лавиной и причинить непредвиденный ущерб. Вашек тщательно подготовился, но успех завтрашнего дня зависел от согласованных действий ста пятидесяти человек, которые прежде никогда не встречались друг с другом. Из двадцати номеров, ангажированных им на первые полмесяца, собственными глазами он видел лишь три. Семнадцать приезжают по рекомендации агентств, приглашенные на основании проспектов, рецензий и фотографий. В канцелярии лежат только что полученные депеши. Исполнители восьми номеров прибудут утром и намерены тотчас репетировать, десять других появятся между двумя и пятью часами, два артиста приедут лишь в шесть пятнадцать, стало быть, смогут начать репетицию не раньше половины седьмого. А в половине восьмого, говорят, уже начинают съезжаться зрители – те, кто обычно ужинает до концерта. Удастся ли избежать недоразумений и задержек?

А главное – будет ли программа иметь сюксе? Вашек составлял ее долго и осмотрительно. Опыт, почерпнутый в Париже, подсказывал, что не следует выпускать в один вечер двух артистов одного амплуа. Он знал также, что первые два выступления поневоле приносятся в жертву скрипящим креслам, кашлю и могут быть послабее. Но третьему надлежит быть крепким, оригинальным и, желательно, комическим, чтобы публика как можно раньше оттаяла. Номера должны быстро сменять друг друга, оформление сцены – сразу же приковывать к себе внимание. На парней из Горной Снежны во главе с Кергольцем можно положиться, то ринутся в дело как львы. Но хватит ли задников и занавесей? Всего ведь не предусмотришь.

Лично у Вашека было только одно пожелание в отношении программы: ему хотелось, чтобы на сцене каждый вечер появлялись животные. Того же хотелось и Елене. Оба так привыкли к бессловесным тварям, что извелись бы от тоски, не приласкай они хоть раз в день какую-нибудь зверюшку. Особенно Елена. Та, как и мать, души не чаяла в животных. Вашек оставил было дома двух фокстерьеров, Виски и Бренди, но Петер при виде их дрожал от страха, и собачек отдали Кергольцу, с мальчишками которого они чувствовали себя как в раю. Караса неодолимо тянуло к животным, и он обеспечил себя ими на весь сезон. Не сомневаясь в популярности дрессировщиков, он, вопреки правилу, решил давать по два, по три аттракциона за вечер. Для начала Вашек располагал собачьим театром мисс Хэриэт и дрессированными белыми медведями, которых демонстрировала отважная мадемуазель Бланш.

Один номер он ангажировал по совету Буреша.

– В Праге, – сказал ему мельник, – неизменным успехом пользуются музыкальные номера. Будь то Паганини или гармоника – все равно: сыграй пражанам с душой – и станешь их кумиром. Ни у кого в целом свете не встретишь такой любви к музыке. Тигры произведут фурор, если между трюками сыграть «Когда мой Зденек, небом вдохновлен…»