Текст книги "Делай со мной что захочешь"

Автор книги: Джойс Кэрол Оутс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 42 страниц)

– Пошла ты к такой-то маме, сука, зазнайка, аристократка толстомясая, – сказала девушка. Она вышла из помещения, а две белых истерически захохотали, не подымая глаз на Элину; она продолжала стоять, пока и те две девушки не ушли и гардеробная не опустела.

На следующий урок Элина опоздала.

– Не водись с ниггерами, – сказала ей на это Ардис, – и тогда тебе не придется терпеть такое унижение.

Однажды в зале какой-то мальчишка сгреб ее и прижался всем телом, а остальные загоготали… Элина почувствовала запах виски… Она растерялась и не знала, что дела+ь, – попыталась оттолкнуть парня, но слишком она была слаба, слишком напугана. Несколько девушек, стоявших неподалеку, бросились врассыпную. Теперь кто-то сзади пропустил локоть у нее под подбородком, так что она чуть не задохнулась. Она стала отбиваться, пытаясь высвободиться, царапала мальчишечью руку. Мальчишки, гогоча, обступили ее кольцом. Она слышала в их смехе возбуждение, но словно омертвела, все чувства покинули ее, мозг омертвел, отключился…

Мальчишки кинулись врассыпную. С ней говорил какой-то мужчина, пригнувшись к самому ее лицу; Элина ощупала перед блузки – она была разорвана. Элина с трудом запахнула ее на груди. Она стояла очень спокойная, очень тихая; она сказала: «Нет, я в полном порядке, все в порядке». Человек, говоривший с нею, высокий плотный мужчина, преподавал факультативно изобразительное искусство. Он стал было утешать Элину, но она вежливо сказала: «Я в полном порядке».

Она не помнила, белые или черные были эти мальчишки.

В начале мая Элина пришла домой и обнаружила, что мать ждет ее. Она сидела на диване и ждала. Сердце у Элины забилось.

– Я говорила кое с кем сегодня – только что, днем, – сказала Ардис. – Ты помнишь Марвина Хоу… – Я знала, что сейчас будет, но я не собиралась ничего делать. —Собственно, он много раз уже звонил, но я не разрешала ему говорить с тобой, – сказала Ардис. – Положение для меня получается очень сложное… потому что я ведь отвечаю за тебя, а он намного тебя старше… Да и Роби, который знает куда больше моего, кое-что мне рассказал… насчет прошлого мистера Хоу… и… и потом, конечно, для матери всегда сложно… Я говорила ему, как я тебя оберегаю от всего, говорила, что не могу разрешить ему встречаться с тобой – это было бы нехорошо. Он звонил несколько раз, но мне не хотелось тебя будоражить…

Элина смотрела в лицо матери, но по нему ничего нельзя было прочесть. Пока еще нельзя.

Вдруг Ардис рассмеялась.

– Ты когда-нибудь замечала, Элина, чтобы кто-то следил за тобой?

– Что? Следил за мной?

– Да, на улице или в автобусе – ты такое замечала?

– Не знаю. Нет.

– Впрочем, ты не очень-то обращаешь внимание на других людей, ты скорее всего и не заметила бы… Ходишь точно во сне, иной раз я даже думаю – да видит ли она что-нибудь вокруг, – сказала Ардис с нежной, немного жалостливой улыбкой.

– Кто стал бы следить за мной? – в изумлении спросила Элина. – Отец?..

– Отец – как же!.. – расхохоталась Ардис.

– Но…

Раньше Ардис нередко говорила, что отец Элины может вернуться и, конечно же, ему захочется отомстить: ей казалось, что она видела его или кого-то, похожего на него, однажды в универсальном магазине, а в другой раз – на снимке в газете, где были изображены какие-то неизвестные люди в кабаке, поздравлявшие победителя Ирландских скачек. Всякий раз в таких случаях Ардис потом долго не могла прийти в себя. Но сейчас она с презрением отбросила предположение Элины.

– И это он добился того, что наш телефон подслушивают? Да разве твой отец способен на такое?

– А у нас телефон подслушивают?.. Я ничего не понимаю. – Элина была совсем сбита с толку.

Ардис подошла к ней и взяла ее лицо в свои прохладные мягкие ладони. Элина затаила дыхание, но ей ничего не грозило.

– Ты такая милая, такая наивная, – рассмеялась Ардис.

Вот теперь по ее лицу можно было читать.

10

Я засмеялась, но так, что она не могла слышать. Мы стояли обе перед зеркалом. Она набросила мне на плечи полотенце и дочиста вытерла мне лицо – терла сильно, чтобы ничего не осталось. Вот теперь мое лицо было готово – можно было начинать фантазировать, пробовать что угодно.

Она взяла гребенку и разделила мои волосы пробором посредине – по самому центру головы. Волосы длинные, – длинные светлые волосы. Мне стало смешно, потому что я подумала, как бы это выглядело, если бы выкрасить их в черный цвет. Оставь она меня на полчаса одну, я бы выкрасила их в черный цвет. Но этого не будет.

Она стояла позади меня, и я видела ее руки возле моей головы, моего лица, я чувствовала ее пальцы под подбородком – твердые пальцы. Она говорила со мной, учила меня. Я чувствовала, как ее любовь, ее сила проникают в меня.

Ты такая красавица, говорила она, ты – центр вселенной. Она смотрела на меня, потом сказала – Элина, ты в самом центре, вокруг тебя столько интересного, о тебе думают мужчины… о тебе мечтают женщины – о тебе. Подумай о статуях, Элина, о знаменитых мраморных статуях, подумай, как они совершенны, какой в них покой… Они не похожи на остальной мир, где люди сражаются друг с другом. Я принадлежу к этому миру, я знаю его, я живу в нем, а ты – в центре его, в самом центре, где царит покой. Помни это.

Я посмотрела вниз, на себя, и увидела, что тело мое превратилось в камень, а складки платья – в застывшие складки мантии. Такому телу даже не нужна голова. Я видела свои руки – такие застывшие, неподвижные. Мама стояла сзади, обнимала меня, и ее руки тоже превратились в камень. Мы стали бесплотными, мы плыли, мы полулежали в пространстве. Мы смотрели вперед – в даль пространства или времени, в будущее, мы обе были в самом средоточии времени, и наш покой ничто не могло нарушить. Даже посторонние взгляды не могли бы его нарушить… Я радовалась, потому что чувствовала, как счастлива она – счастье исходило от ее рук, обнимавших меня. И я легонько прислонилась к ней. Ничто мне не грозило.

Потом он говорил мне – Ты по ней скучаешь? Ты в обиде на меня за то, что я не даю тебе встречаться с нею? – И я сказала ему – нет. Я не скучала по ней, потому что она была всегда со мной.

Когда они свернули на подъездную аллею, к автомобилю кинулось что-то большое – собака; она не лаяла, лишь молча бежала рядом с машиной, высунув язык. Это ее безмолвие, крупная умная морда и настороженно поднятые уши казались Элине поистине жуткими. Но Марвин Хоу заметил: – Красивое животное, верно? Безупречно вышколено.

Пять или шесть немецких овчарок подбежали к машине, прыгая и поскуливая, чтобы привлечь внимание. Хоу прикрикнул на них, и они попятились, тяжело дыша, обнюхивая выходивших из машины Элину и Ардис. Собаки дрожали от возбуждения.

– Они видят, что вы со мной, и потому признали вас, – пояснил Хоу. – Теперь они уже не причинят вам зла. Безупречно вышколены.

Дом походил на крепость, освещенную прожекторами; окна первого этажа защищали тонкие изогнутые чугунные прутья. С озера веяло прохладным ветерком. Собаки, следовавшие за ними к дому, коротко, возбужденно повизгивали. Ардис стала расспрашивать Марвина Хоу про собак, но Элина подметила в голосе матери напряженность, чуть ли не робость.

– Собаки ведь не могут загрызть насмерть? Не могут изуродовать? – спрашивала она.

– Они натасканы не убивать, – терпеливо пояснил ей Хоу.

Элина посмотрела вверх, на темные второй и третий этажи, – в окнах темно. Плющ густыми причудливыми узорами вился по каменным стенам дома, даже закрывал некоторые окна. Кто-то тронул Элину за локоть – это был Марвин Хоу – и указал на герб над входом, образец старинной геральдики, вывезенный из Англии. Единорог и медведь, несколько пеших и всадник на большом белом коне. Хоу объяснял ей символику, а Элина покорно смотрела вверх, остро ощущая его прикосновение.

– Сам я – без роду и племени, – говорил тем временем Хоу, – поэтому я так и уважаю традиции. История – многовековая, записанная в летописях история – история Англии и английский закон… Я и сказать вам не могу, как много это для меня значит.

Они прошли меж толстых каменных колонн в дом и дальше по коридору. Собаки ринулись следом за ними и заплясали вокруг них, задыхаясь, повизгивая от восторга, забегая вперед. Марвин Хоу продолжал говорить – серьезно, почти торжественно, рассказывая Элине и ее матери, как он мечтал об этом доме – именно этом доме – много лет, как он жаждал им обладать, до неистовства жаждал, и как, наконец, сумел приобрести его на аукционе в тридцать лет – в том самом возрасте, когда он наметил для себя «начать настоящую жизнь». Элина ничего не поняла, но молчала; Ардис молчала тоже.

Он встал между нами, и она испугалась его: мне кажется, потому я его и полюбила.

Они провели вечер в комнате, которая привела Элину в замешательство и одновременно ослепила своим великолепием; она медленно осматривалась, пытаясь понять, что значат различные предметы и приспособления, но здесь было столько для нее непонятного, что она терялась: она чувствовала себя маленькой и оробевшей. И, однако же, это давало ей своего рода защиту: она могла сидеть мблча, зная в точности, как она выглядит со стороны, полностью владея своим лицом, понимая, какое она производит впечатление, – женщина и одновременно ребенок, – и лишь одним ухом прислушиваясь к тому, о чем говорили Марвин Хоу и ее мать.

В нескольких шагах от них лежал один из псов и глодал большую голую кость, зажав ее в передних лапах, пуская слюни на ковер и повизгивая от удовольствия.

Комната была не слишком большая, но потолок ее, овальный по форме, терялся в вышине, и из центра его свисала люстра. Хрустальные подвески были неподвижны, и, однако же, Элине казалось, что они вот-вот дрогнут, закрутятся; она не могла оторвать от них взгляда. Высокие стены комнаты были обшиты панелями темного гладкого дерева, местами тонувшего в тени, местами блестящего – казалось, в нем отражались люди, а возможно, там действительно были люди, чужие люди – там, внутри, под этой идеально отполированной поверхностью, – и они наблюдали оттуда. Хоу, торжествуя, рассказал, как ему удалось обойти всех претендентов на этот дом, – удалось обойти даже того человека, который должен был его унаследовать. Сам дом и многие украшения в нем были вывезены из Англии в самом конце девятнадцатого столетия, здесь дом был заново собран и смонтирован плотниками и мастерами, тоже вывезенными из Англии.

– Для парня из Оклахомы… – хохотнул Хоу.

Комната была забита мебелью, зеркалами, картинами в резных деревянных рамах. Тут столько было всего, что взгляд Элины беспомощно переходил с предмета на предмет – скользнул вдоль стола, перескочил на раму картины, потом на саму картину: темные краски, грозовое небо, корабль, взлетающий, словно ракета, на волну, – красиво это или уродливо? Дорогая картина? На мраморной каминной доске стоял бюст – женская головка как бы на подставке, – самое заурядное гладкое лицо с пустыми гладкими глазницами.

– Я буду с вами откровенен, – говорил тем временем Хоу. – Если вы любопытствовали насчет меня, – а я вас за это ни в коей мере не виню, – рассмеялся он, – вы уже знаете все, что вам надо знать. Я имею в виду, если вы произвели кое-какие изыскания. – Ардис нервно рассмеялась. Да, она провела кое-какие изыскания; она просидела целый день в детройтской библиотеке, добывая сведения о «Марвине Хоу». Она привезла домой целую пачку ксерокопированных страниц, которые снова и снова жадно просматривала, не веря глазам своим; она заставила Элину прочесть их, даже не дав ей снять пальто. – В таком случае вы знаете, что я родился в тысяча девятьсот девятнадцатом году в окрестностях Талсы – под «окрестностями» я подразумеваю примерно сто миль к западу от этого городка – и что моя семья была ужасно бедная, и все мои родные умерли; я хорошо относился к своим родителям, пока они были живы, поэтому не чувствую себя перед ними виноватым. Надо всегда это учитывать в своих отношениях с людьми. Вам это известно, верно? – спросил он. Ардис поспешила согласиться. Элина тоже. – Всю жизнь я инстинктивно понимал, что мертвые настигают живых и надо быть осмотрительным, чтобы смерть близких не застала тебя врасплох. Смерть тех, кому ты был дорог. Собственная смерть – это уже не имеет значения, а вот к смерти других людей надо готовиться. Иначе тебя будут терзать страшные угрызения совести. Я понимал это инстинктивно – я многое так понимаю, особенно в своей работе, – имея дело с людьми, которые пережили смерть других, обычно близких людей, и обычно смерть неслучайную, неестественную, – я узнал, насколько это правда.

Ардис сидела на золоченом стуле, не в силах расслабиться, подавшись вперед и внимательно слушая Хоу. Говорил он медленно и четко, словно каждое его слово дорого стоило, однако обе женщины – даже Элина – чувствовали какое-то странное напряжение, толкавшее их вперед, заставлявшее впитывать его слова, есть его глазами. И тем не менее Элина вдруг стала думать о том, как она выкрасится в черный цвет, – лицо Хоу чуть отдалилось, и на фоне его она довольно отчетливо увидела белые кафельные стены своей ванной, затем умывальник, черную краску, которую она купит в магазине мелочей, теплую воду в тазу, шум воды, льющейся из кранов, краска расплывается в теплой воде, резиновые перчатки, которые надо не забыть надеть… У нее слегка закружится голова, когда она нагнется над умывальником, погружая волосы в черную воду, в этот запах, мертвящий запах черной краски, которая окрасит каждый ее волосок, каждый тоненький, удивительно светлый волосок, каждую клеточку кожи на голове, ее душу…

– Настоящего образования я не получил – все, что я знаю, я выучил сам, главным образом историю и основы естественных наук, – говорил Хоу. – Затем, в авиации, я помогал военному юристу-офицеру и познакомился с судопроизводством трибунала… после этого я на свои деньги окончил юридический факультет – не особенно хороший, но меня он устраивал, поскольку я не собирался пользоваться связями или искать чьего бы то ни было покровительства. Я знал, чем займусь, и я этим занялся. Я поставил себе целью к тридцати годам накопить по крайней мере миллион долларов, держать эти деньги в банке и никаких долговых обязательств под них не брать; но я добился этого на четыре месяца раньше срока. В интервью, которые я даю, это всегда выглядит как бахвальство, особенно если интервьюер предубежден против меня и решает мне отомстить в своей статье за то чувство неполноценности, которое он мог испытать во время интервью, но, как ни странно, такова правда, а я свято придерживаюсь правды, когда она может быть обнародована. Потому что далеко не все можно сказать, – серьезно произнес он.

– Да, – согласилась Ардис. – Да. Это верно.

– Теперь вот что: по крайней мере в одной из наших бесед я уже говорил вам, что моя супружеская жизнь, мои близкие никогда не доставят никаких неприятностей ни вам, ни Элине, – сказал Хоу. И улыбнулся Элине. За его спиной стена была вся в книгах, многие – старые, в потеках, в рваном выцветшем переплете; другие – новые, нарядные, в одинаковых переплетах с золотыми буквами на корешке; то тут, то там между книгами были засунуты журналы, отдельные выдранные страницы, сложенные вместе. Элина застенчиво улыбнулась Хоу в ответ. – Мы с женой разведены; я не видел ее пятнадцать лет и не намерен с ней больше встречаться, а о детях я сейчас говорить не буду – собственно, скорее всего не буду говорить вообще. У меня трое детей – двое мальчиков и девочка, это общеизвестный факт, записанный в архивах, – но и только. Мои дети не имеют к нам никакого отношения, они не имеют никакого отношения к настоящему. Скажу лишь, что я не чувствую никакой вины по отношению к ним или к моей жене, а это самое важное, что я могу сообщить. Вам это понятно?

Он смотрел на Элину. Она кивнула.

– Когда речь идет о новом браке… – медленно произнес Хоу, – …о том, чтобы начать все сначала, важно только одно: полностью ли покончено с прошлым? В моем случае – да.

– Так же… так же и в моем случае, в нашем, – поправилась Ардис. – Я имею в виду отца Элины…

– Да, насколько я знаю, это так: между вами все кончено, – кивнув, сказал Хоу. – Но этого Лео Росса, вашего бывшего мужа и отца Элины, его так и не нашли, нет?

– Нет, но…

– Если бы я считал, что это действительно важно, я, наверное, мог бы его найти, – сказал Хоу. – Но… Собственно, обычные поверхностные розыски, – как бы между прочим, с чуть смущенно улыбкой произнес он, – я предпринимал… По-настоящему же я этим не занимался, – так, между делом. Но все следы обрываются в Сан-Франциско, точно он там умер. А может быть, он и в самом деле умер.

– Умер?.. – каким-то странным тоном переспросила Ардис. – О нет. Нет. Я не думаю. Несколько раз я, по-моему, видела его… но я, конечно, ошибалась – просто я была взвинчена и принимала за него кого-то другого… но… но я, право же, не думаю, что он умер…

– Будем считать, что он больше не появится: он ведь не знает, кто вы, он не знает, где вы, – сказал Хоу. – И уж конечно же, он не будет знать, где искать Элину. Будем считать, что он умер в Сан-Франциско.

Хоу взглянул на Элину, которая по-прежнему смотрела на него со своей прелестной полуулыбкой; он просто впился в нее взглядом, потом глаза его затуманились, взгляд рассеялся. Он смущенно рассмеялся и потер руки.

– Теперь вот что, – сказал он, – обо мне ходит много разных слухов… некоторые имеют под собой почву, но большинство – ложь… Я не рекомендовал бы вам пытаться разобраться в них, это к вам не имеет отношения. Вся эта сторона моей жизни, моя жизнь вне дома – скажем так: моя профессиональная жизнь и моя личная жизнь вне стен этого дома – не будет иметь к вам отношения. Не стану от вас скрывать: с тех пор как я женился, мне пришлось преодолевать в себе подлинную нетерпимость к женщинам, недоверие к ним, чуть ли не ужас перед ними. И, однако же, в моей жизни женщины всегда занимали немалое место – не буду на этот счет лгать. – Он поднялся и заходил по комнате; остановился в углу, где лежала собака, и поерошил каблуком большую сильную голову пса – каблуком до блеска начищенного ботинка, который он лишь слегка приподнял; сунув руки в карманы спортивной куртки, он снова повернулся к Элине и ее матери и, насупясь, пошел вдоль стены, сплошь затянутой гобеленами и портьерами. Под конец они всегда объявляли мне войну. Сначала влюблялись, а потом объявляли войну, и мне приходилось избавляться от них – так человек срывает с себя одежду, которая стала ему слишком узка или вдруг опротивела. Но после первого брака я ни разу не женился. В моей жизни было столько людей, – как-то беспомощно сказал он, взглянув на Элину.

– Мне кажется, мы понимаем, – медленно произнесла Ардис.

Однажды вечером они были вдвоем – Элина и Марвин Хоу, и он увидел, что она повредила себе палец – сущая ерунда: указательный палец на правой руке прищемило дверцей машины. Он схватил ее руку, осмотрел палец – немного крови запеклось вокруг ногтя.

– Элина, почему ты ничего не сказала? Элина, ведь, наверно, было очень больно…

Элина в смущении попыталась отнять у него руку.

– Нет, все в порядке, ерунда, – рассмеялась она.

– Но… ведь наверняка было больно… А теперь больно?

– Я не знаю, я ничего не чувствую, это ерунда, – сказала Элина.

Он поцеловал ее палец. Приложил ее руку к своей щеке – казалось, он сейчас заплачет; затем улыбнулся ей.

– Ты такая милая, такая прелесть, – сказал он. – Что бы ты ни услышала обо мне, Элина, – насчет моего прошлого или насчет нынешних женщин, женщин, которые пытаются на что-то претендовать, потому что я не умею как следует упорядочить эту сторону моей жизни… тебе этого не понять, Элина… что бы ты ни услышала, не придавай этому особого значения. Тебя это никак не касается. Я все подробно объяснил твоей матери, и она поняла. Ты мне обещаешь, Элина?

– Да.

– А пальчик – он у тебя действительно не болит? Или отвезти тебя к доктору?

Элина рассмеялась.

– Это ерунда. Он выглядит так некрасиво, не смотрите на него.

Она отняла у Хоу свой палец. Ей было слегка стыдно – ощущение в чем-то даже приятное. Глубоко, в самом низу живота, заныло… и она вдруг вспомнила про мальчишек в школьном зале, ватагу мальчишек – как один из них сгреб ее и прижал к себе. Время от времени мысль ее упорно к этому возвращалась. И всякий раз отчасти постыдное, отчасти приятное чувство возникло в ней, но оно было таким слабым, что никак за него не ухватишься, не поймаешь. Вот и сейчас, с Марвином Хоу, это чувство шевельнулось – и исчезло.

Я сказала себе – Как это забавно: телефонные звонки, и визиты, и разговоры, разговоры. Я сказала себе – Я этого не хотела, – но потом вспомнила, что хотела, чего-то хотела. Хотела снять с себя лицо бумажной салфеткой, швырнуть на пол и сказать – Вон оно! Валяется на полу!

Затем настал день, когда Ардис возмущенно заявила: – Это оскорбительно, и я не намерена с этим мириться!

Хоу не хотел широко оповещать о свадьбе.

Он уехал из Детройта, и Ардис ждала и все эти три Дня неистовствовала, даже не считала нужным приводить себя в порядок, не одевалась. Она закуривала и тут же со злостью тушила сигареты.

– Почему? – то и дело спрашивала она Элину. – Что ты не так сделала? Он, очевидно, стесняется тебя!

– Я не знаю, что я не так сделала, – безразличным тоном отвечала Элина.

– Он разочарован в женщинах – это я могу понять, и насчет того, что он не хочет иметь детей, – да, тоже могу понять, – говорила Ардис недоумевая, захлебываясь словами, но чтобы венчаться без объявления о браке… Нет. Ты на это не пойдешь. Нет. Категорически нет.

Раз по десять в день она снова и снова читала документ – брачный контракт, который дал ей Хоу, – и отшвыривала в сторону, так ничего и не поняв.

В этом контракте было сорок пять пунктов.

Ардис сразу отправилась с ним к одному своему знакомому, юристу, у которого была контора в небоскребе Фишера, близ клуба «Пирамида», и юрист сказал ей, что сорок пять пунктов – это совсем немного, что в документе нет ничего необычного и что если его как следует опротестовать, то, наверное, часть пунктов можно изменить. Он объяснил Ардис, что брак заключается не только между двумя людьми, а между двумя людьми и законом, и что третьей стороной в любом брачном контракте является государство, независимо от того, сказано об этом или не сказано. Нет, документ – самый обычный. Некоторые части, возможно, удастся изменить, но в общем контракт вполне выдерживает критику. Со стороны Хоу было бы нелепо жениться, не приняв узаконенных мер предосторожности, сказал юрист, и Ардис не могла с ним не согласиться. И все же интересно, почему в контракте ничего не сказано о разводе, – разве не для этого главным образом он составляется? Чтобы защитить свое достояние от возможного раздела при разводе и от алиментов?

– Гражданское право запрещает упоминание об этом – о разрушении брака, – сказал юрист.

Итак, Ардис вернулась к Элине и сказала: – Все тип-топ. Дело сводится к тому, что ты отказываешься от притязаний на его собственность, а остальные пункты не так уж важны… Они, конечно, важны, да, но не имеют отношения к деньгам. И все же пока ты эту штуку не подписывай.

Когда Марвин вернулся в город, он позвонил Ардис, и они вдвоем встретились за ленчем. Ардис вернулась оттуда красная, очень взволнованная и объявила Элине, что Хоу не только отказался снять этот пункт, но добавил новый: что Элина не должна подвергаться никакому стороннему влиянию – «имея в виду меня, твою мать! Меня!» – кричала она.

Она открыла сумку и швырнула на стол пузырек с таблетками.

Элина посмотрела на пузырек.

– Это что? – спросила она.

– Снотворное! Барбитураты!

Элина пошла в спальню. Мать последовала за ней и включила свет.

– Я сказала ему, что ты очень расстроена… ты такая ранимая… Я сказала ему, что не отвечаю за то, что может с тобой произойти… если ты решишь, что он отвернулся от тебя, что он тебя стыдится…

Элину передернуло.

На другое утро зазвонил телефон, и Ардис ответила лишь на шестой звонок. Она не потрудилась накануне снять грим – до того она была взвинчена и так ей все было противно. Лицо ее горело. Глаза сверкали. Какое-то время она слушала, затем прервала говорившего: – Хорошо, отлично, прекрасно, путешествуйте сколько хотите – она не будет возражать… Она на это согласна… если это поддается пониманию, то да, конечно… она вела такой уединенный образ жизни и… И вот что еще: я вовсе не жажду иметь зятя вашего возраста, тысяча девятьсот девятнадцатого года рождения, поэтому я отнюдь не собираюсь навязывать вам свою особу и жить вместе… навязать вам себя в качестве тещи – в нашем-то возрасте!.. Отлично, прекрасно! Представьте себе, у меня есть кое-какие планы относительно собственного будущего, хотите – верьте, хотите – нет! Вы не единственный, кто думает о будущем! Она согласится, чтоб вы путешествовали, чтоб вы не все время проводили дома, да, да, и на все, что с этим связано, но она не согласится на последний пункт и… и я не буду отвечать за то, что может с ней случиться… вы сами можете представить себе, каково это молоденькой девушке, такой девушке, как Элина, которая… которая, кстати сказать… Что? Что? Один год? Один год, а потом?.. Нет. Категорически нет. Это – toже самое. Нет. Я понимаю, что вы не обычный мужчина, – не без издевки заметила Ардис, – я понимаю, судя по тому, что читала о вас, что вы немного эксцентричны, но это неважно, что вы, может, и гений, как принято считать… но… моя дочь не станет рядиться под… Нет, где вы живете, не имеет значения, ничего не изменится, даже если вы будете жить в другом месте. Что? Нет. Я сказала – нет. Она вас действительно любит, и я готова признать, что вы любите ее, да, и уважаете ее, иначе вы никогда не пошли бы на все эти хлопоты… Но вы уважаете ее недостаточно… совсем недостаточно… И… Что?

Она слушала, глядя в пол. А Элина наблюдала за ней. Она никогда еще не видела, чтобы мать была так взволнованна, так хороша. А она действительно была хороша, несмотря на то, что грим у нее был вчерашний и волосы были как следует не расчесаны, а халат то и дело распахивался. Я крикнула себе из дальнего далека – Элина! Можешь ты жить забавы ради и одновременно всерьез? Можешь ты забавы ради проглотить пригоршню таблеток, забавы ради умереть, но умереть так, чтоб уже не встать?

Ардис опустила трубку на рычаг. Она посмотрела на Элину и на ощупь нашла смятую коробку, в которой оставалась одна-единственная сигарета. Глаза ее казались чересчур большими, неестественно большими. Но она улыбнулась Элине сияющей улыбкой, и Элина поняла, что они победили.

– Ты устроена до конца жизни, – сказала она.

Он поцеловал меня и. сказал, что никогда не боялся выглядеть глупо. Никогда не боялся рисковать, не боялся, что люди станут смеяться над ним. Он сказал – Мой секрет состоит в том, что для меня нет невозможного. Я берусь за все.

Я сказала, что вся моя жизнь уйдет на то, чтобы понять его.

А он сказал – Нет, ты не поймешь меня, Элина, – но сказал мягко, потому что любил меня.

И я любила его. Я действительно его любила. Я была его женой и любила его.

11

…Десятифутовый шкаф с острыми резными краями и зеркалом, в котором обесцвеченными искаженными тенями отражались Элина и ее муж; дверцы были инкрустированы золотом и слоновой костью, пахло пылью и старым полиролем.

– Восемнадцатый век, немецкий шкаф, – сказал Марвин. Он прочел это на пожелтевшем ярлыке, прикрепленном к одному из ящиков. – Красивый, Элина, правда?

Элина сочла, что да, красивый. Лицо ее, словно лицо призрака, расплывалось в зеркале. Длинные волосы были уложены тяжелыми косами вокруг головы, так что она сама казалась женщиной из восемнадцатого века, которая застенчиво смотрела на них оттуда, пленница этого строгого и в то же время причудливого шкафа. Рядом со своим лицом Элина видела лицо мужа – оно не расплывалось, а было массивное, тяжелое, голова крепко держалась на плечах.

– Да, он очень красивый, – сказала она. Пальцы, которыми она провела по шкафу, были в пыли.

…Маленький поезд – больше игрушечного детского, но слишком маленький, чтобы быть настоящим: в него не заберется и ребенок, однако же – прелестный локомотив, несколько товарных вагонов, несколько пассажирских, даже спальный вагон, даже служебный. Марвин нагнулся и заглянул в окна.

– Маленькие столики накрыты для ужина, – рассмеялся он. – За ними сидят маленькие люди… белые скатерти и бутылки шампанского… Эта странная штуковина стоит пять тысяч долларов. Во всяком случае, столько она потянула на аукционе – пять тысяч долларов. Тебе нравится?

Элина улыбалась, не зная, что сказать.

– Этот поезд прибыл из имения Кроксли, через всю страну – из Нью-Джерси, – сказал Марвин. – Я не собирался его покупать, но в конце-то концов… Он прибыл вместе с тремя фургонами отличных вещей.

…Портрет женщины в натуральную величину, с низким лбом, редкой, колечками, челкой и неестественно розовой кожей; узкий кружевной лиф, плечи слегка подложены, длинные рукава из темного бархата доходят до середины маленьких розовых ладошек. Платье, как и у Элины, закрывает ее всю – и грудь, и плечи, и руки. Целомудренна, но безвкусна; и сама она, и тяжелая золоченая рама, в которую вделан портрет, покрыты толстым слоем пыли.

– Точно американская мать семейства, вырядившаяся под владелицу английской загородной усадьбы, – заметил Марвин. Он нагнулся, чтобы прочесть надпись на ярлыке. – Да. Так оно и есть. Жена Кэрила Свифта – того самого Свифта, у которого на яхте произошел несчастный случай… Да, я помню его, хотя процесс кончился очень быстро. Не понимаю, зачем он дал мне этот идиотский портрет – для меня он, конечно же, никакой ценности не представляет… Портреты вообще не представляют ценности.

– У нее такой несчастный вид, – сказала Элина.

– Нет, она не выглядит несчастной – ты это присочинила, – отрезал Марвин. И, как бы желая смягчить впечатление от своих слов, обнял Элину за плечи и снова принялся изучать женщину на портрете. – Я тут вижу самодовольную, невежественную, полуграмотную, не слишком привлекательную жену миллионера, каких тысячи. По цвету ее кожи можно понять, с каким презрением относился к ней художник: ни один мастер в здравом уме не написал бы кожу таким цветом. Если, конечно, не забавы ради.

– А что там произошло? – нехотя спросила Элина.

– Люди пропали без вести. Днище у яхты проломилось.

– Муж ее был виноват в этом?

– Мы выиграли. Но им пришлось все на меня переписать.

…Обеденный стол, расставленный во всю свою длину, заваленный нечищенными серебряными приборами, кубками, различными блюдами, вазами для фруктов, подсвечниками, коробками для спичек, сигаретницами из дорогого резного дерева; тут же стоял выложенный бархатом ларец, полный драгоценностей, тут же лежали небрежно сложенные портьеры и гобелены из шерсти и шелка с изображениями цветов, птиц и причудливых животных, даже несколько запыленных бутылок вина торчали среди груды позолоченных дверных ручек, палок для занавесей и дверных петель. Марвин вытащил из этого ералаша ожерелье и приложил к шее Элины – оно оказалось золотым и было довольно тяжелое.