Текст книги "Делай со мной что захочешь"

Автор книги: Джойс Кэрол Оутс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 42 страниц)

12

Тремя годами позже, снова в Детройте, Джек листал в чьем-то кабинете Центра юридической помощи журнал «Нейшн» и вдруг увидел фамилию Хэрли– она бросилась ему в глаза. Он взял в руки журнал и быстро просмотрел статью «Весеннее наступление, планируемое в трех твердынях Дикси [7]7
  Дикси – широко употребляемое название южных штатов США.


[Закрыть]».

Он выскочил из кабинета и, продолжая читать статью, машинально огибая людей на лестнице, вышел из здания. Но журнал трудно было держать раскрытым, страницы то и дело переворачивались, да и чемоданчик мешал. Ручка снова сломалась, и Джеку приходилось нести его под мышкой. Наконец уже на обледенелом тротуаре он остановился и быстро дочитал статью: возобновляется слушание пяти дел, в том числе дела об убийстве парнишки по имени Хэрли, и нью-йоркский юрист Арнольд Ливи будет его вести. Судопроизводство финансируется Комитетом новых демократов-защитников.

Джек обозлился. Нет, ему стало стыдно. Три года тому назад они завернули его, а теперь согласились на этого… Он в жизни не слыхал имени Ливи.

«Мерзавцы», – подумал Джек.

Он почувствовал, что ему холодно: забыл застегнуть куртку, надеть перчатки. Теперь уже ничего не поделаешь. Под одной рукой у него был чемоданчик – этакая нелепая громоздкая штуковина, причем очень тяжелая, а в правой руке он держал журнал, смотрел на напечатанное сообщение, и лицо его пылало. Он, право же, сам не знал, следует ли ему так уж злиться – ведь прошло столько времени. Он пытался тогда заставить их действовать, но они были еще не готовы. Сейчас, три года спустя, у них было куда больше шансов выиграть дело… Но ведь не в этом главное, подумал Джек, главное было не в том, чтобы выиграть, а в том, чтобы способствовать переменам, проложить путь, чтобы в суде появились и другие иски. А люди отказались тогда его понять.

Джек прикрыл глаза, и ему вспомнился тот жаркий, душный вечер у Эфрона – тарелки, полные еды, запахи, гомон детишек, Рэйчел, кричавшая на него… Душа его словно съежилась от стыда. Он старался не думать об этом вечере с тех пор, как уехал с Юга.

Он нетерпеливо захлопнул журнал и свернул его в трубку.

Немного дальше, переходя улицу – широкую обледенелую улицу, – он, должно быть, невидящим взглядом смотрел себе под ноги и думал о статье в журнале, как вдруг почувствовал удар – что-то тяжелое налетело на него сбоку, саданув в правое плечо и бедро, – страшный удар, от которого он потерял равновесие. Он тяжело грохнулся на лед. «Господи!» – подумал он и, подняв взгляд, увидел сшибший его грузовик. На нем развозили почту, и шофер, молодой черный парень, уже выскакивал из кабины. Вид у него был донельзя удивленный.

– Эй, вы в порядке? Что это вас понесло прямо на меня? – воскликнул он. И стал поднимать Джека. Джеку хотелось послать его ко всем чертям – ведь он же не пострадал, – и тем не менее он позволил парню помочь. Ноги у него слегка дрожали, но стоять он мог. Значит, все в порядке. А тот все оправдывался, что, мол, Джек вдруг шагнул с тротуара на мостовую и очутился под самым носом его машины – хорошо, что он ехал со скоростью не более пяти миль в час…

– Да ладно тебе, – сказал Джек. – Я же не истекаю кровью.

И он пошел прочь, а парень все продолжал свои объяснения. Тротуар был неровный, весь в острых ледяных выбоинах; подметки на ботинках у Джека были тонкие, и ему приходилось идти осторожно, чтобы не упасть. Он всегда твердил себе, что здесь надо ходить осторожно. Он всегда твердил себе, что надо смотреть, куда ступаешь, а не глядеть вниз, думая неизвестно о чем.

Так или иначе, его ведь не сшибло. И крови, кажется, нет.

Он неуклюже попытался отряхнуть сзади брюки и рукава куртки. Это была толстая шерстяная куртка оливкового цвета, с деревянными пуговицами и застежками в виде петель из толстого шнура; брюки у него и так уже были мятые – он носил их целую неделю. Так что никакого ущерба. Он злился на себя за то, что вечно делает глупости – таскает сломанный чемоданчик, пытается читать на ходу статью в журнале…

Он не выдержал и, продолжая шагать, снова пробежал ее глазами: добрая весть, тон статьи оптимистичный, слова «весеннее наступление» казались ему подходящими. Этот Комитет – новых демократов – получает деньги от очень хорошего фонда; интересно, подумал Джек, какими средствами они располагают. За последние два года он потерял контакт с активистами борьбы за гражданские права – с тех пор как ушел из Фонда Хилльера. Все развивалось так медленно, словно вязло в этой сотканной юристами трясине… Директор обвинял тогда Джека в отсутствии терпения, но, Бог ты мой, как еще он сдерживался, разговаривая с этим медлительным, серьезным, мрачным человеком! Очень многие немолодые юристы, занимавшиеся защитой гражданских прав, относились к своей работе с такой же бесившей Джека мрачной серьезностью, словно это было священнодействие, которое не может доставлять радость. Все надо-де обсудить – и не один раз, проанализировать каждый факт и каждую позицию, проанализировать каждый победительный мотив… Джеку и некоторым другим младшим сотрудникам так часто напоминали об осторожности, что у них это стало предметом шутки. А затем, когда Фонд решил заниматься лишь конституционными нарушениями, Джек в ярости написал письмо об отставке.

Сейчас он об этом в известной мере жалел. Сначала он подумал, не связаться ли с Ливи, не поехать ли туда и не предложить ли свою помощь?.. Если у них там есть свободные средства, которые могли бы ему выделить – ему ведь немного нужно; собственно, он готов даже поработать и бесплатно – в свое время его ведь очень интересовало это дело, оно поистине захватило его. Трудно ему примириться с тем, что кто-то другой будет вести его, но… А может ли он, подумал Джек, позволить себе работать бесплатно?..

Машинально он добрался до автобусной остановки и уже был там, когда подошел автобус. Он сел в машину, предварительно проверив, что это тот маршрут, который идет до Третьей авеню и до Виргинского парка, возле которого они жили, а ему случалось, по рассеянности, сесть не на тот автобус – так он бывал заморочен бесконечными неприятностями и передрягами в Центре юридической помощи. Но сегодня он сел на нужный автобус. Ехать всего пятнадцать минут, так что можно и постоять. Большинство пассажиров были черные, и Джек задумчиво смотрел на них, снова перебирая в памяти события того вечера в доме Эфрона. Бог ты мой! А как кричала на него Рэйчел, как кричала…

Потом он провел на Юге еще не одну неделю, побывал в десятках городков, но тот вечер был самым неприятным. Таких минут ему больше не случалось пережить.

Он сошел с автобуса в пол у квартале от дома, небольшого обшарпанного особняка, разделенного на квартиры и комнаты, где они с женой снимали меблированную квартиру всего за семьдесят пять долларов в месяц. Сначала Джеку там не нравилось – дом был в банальном викторианском стиле, со множеством украшений, с высокой остроконечной крышей, и шпилями, и закопченными трубами; окна в вестибюле были цветные, в воздухе пахло пылью, старым деревом, давней стряпней, всяким хламом. А прожив тут несколько месяцев, Джек попривык – он ведь был человек нетребовательный. Его радовало то, что платить надо всего семьдесят пять долларов в месяц и что друзья все время твердят, как они удачно сняли себе жилье.

Первый этаж был разделен на три маленькие квартирки, и в квартирке, выходившей на улицу, жила черная женщина с несколькими детьми; ставни у нее всегда были закрыты, поломанный детский трехколесный велосипед и всякие разбитые, растерзанные игрушки без колесиков валялись на дорожке или в вестибюле. Джек уже привык осторожно перешагивать через них. На втором этаже одна квартира довольно долго пустовала – голое, не застеленное ковром помещение, где гуляли сквозняки, но сейчас там поселились какие-то люди – временно или надолго, Джек не знал. Иногда он встречал на лестнице трех-четырех молодых людей, всегда разных; иногда появлялась девушка, но Джек плохо запоминал лица. В общем-то его это не касается, сказал он как-то жене, вот только полиция может туда нагрянуть в поисках наркотиков, а зная полицию, можно предположить, что они ворвутся и к Моррисси. «В таком случае, – пылко заявила Рэйчел, – мы подадим на них в суд за незаконный арест». Джек как раз недавно помогал в защите молодого преподавателя государственного университета Уэйна, которого арестовали во время облавы на наркоманов: полицейские ворвались в квартиру по соседству, арестовали там всех и ринулись в квартиру, где жил этот преподаватель с женой, и хотя ни тот, ни другая наркотиков не употребляли, их обоих отправили в полицейский участок. Преподавателя уволили с работы. После полутора лет судебной волокиты, исков и контрисков он сдался и покинул Детройт.

Поэтому, думал Джек, наверное, им с женой лучше выехать отсюда, пока не поздно: ведь если его арестуют даже по ошибке, карьере его конец.

Войдя в квартиру, Джек, к своему великому разочарованию, услышал голоса: Рэйчел громко раздраженно спорила с кем-то. Это оказался молодой человек, которого Джек вроде бы уже видел, – он, вздрогнув, повернулся к Джеху, когда тот вошел. Джек, даже не улыбнувшись, коротко кивнул.

– Ты ведь знаешь Тони, верно, Джек? – сказала Рэйчел. – Он только что возник – как с неба свалился.

Парень был явно взволнован и очень нервничал. Редкие свалявшиеся вьющиеся волосы, толстый заношенный черный свитер. Рукава уже начали обтрепываться. Джек не сказал ни слова – только бросил чемоданчик на диван. Снял куртку и бросил ее туда же.

– Кто-то звонил тебе, я записала, – сказала Рэйчел. А Джека раздражало, что у них посторонний: ему так хотелось показать ей статью в «Нейшн». – Тебя застали в Центре? Я сказала, чтоб позвонили туда. Я сама только что вернулась.

– А кто это был?

– Кто-то по имени Эммет, по-моему. Не знаю, что ему нужно.

– Слишком много всего происходит, – буркнул Джек. – Просто голова пухнет. – Он пошарил по карманам и вытащил клочок бумаги с номером телефона, но без фамилии. Он никак не мог вспомнить, чей это телефон.' На обороте было нацарапано: «Ср. 10 утра», но и это не помогло ему вспомнить. В другом кармане он обнаружил совсем крошечный клочок, на котором было написано: «Эммет, 6 веч.». – О, Господи, – произнес он, – этот человек будет здесь в шесть – здесь, у нас дома. Понятия не имею, кто он. Речь идет о его сыне – сын в Торонто и не желает возвращаться, чтобы не попасть под мобилизацию. Я сказал, чтобы он зашел повидать меня сегодня вечером, потому что завтра я чертовски занят.

– Ты правильно поступил, Джек, – сказала Рэйчел. – В таком случае он может с нами поужинать. Отлично. А как с тобой будет, Тони? Хочешь остаться?

– Черт, слишком много для вас беспокойства…

Джек терпеливо ждал, стараясь, чтобы на лице не отразилось раздражения. Ему так хотелось провести сегодня вечер спокойно. Он очень устал. И его слегка пошатывало – возможно, из-за этого чертова грузовичка, который чуть его не сшиб. Слишком много всего происходит.

– Слушай-ка, Тони, – сказала Рэйчел дружеским, шутливо-сердитым тоном, – а ты сегодня ел? И вообще когда ты последний раз ел?

– А, черт, не знаю, я не чувствую голода…

– Ты что же, даже о себе не можешь позаботиться? Оставайся-ка лучше у нас. Честное слово, вид у тебя как с того света. Настоящий наркоман, так что полиция, как увидит тебя, мигом зацапает.

Джеку уже осатанел Тони, поэтому он сослался на то, что должен поработать до прихода Эммета. Прошел в свой кабинетик, скромную комнатушку окнами на улицу, и закрыл за собой дверь. К своему великому удивлению, он увидел, что уже без двадцати пяти шесть. На что же ушел день? Он сейчас работал со столькими людьми, столько было у него на руках почти безнадежных дел, он старался расшевелить своих клиентов, пробудить их сознание, заставить выйти из оцепенения, а с другой стороны, старался запугать домовладельцев, и финансовые компании, и сотрудников социального обеспечения, и руководителей благотворительных обществ… Ему нравилось то, что он делал, хотя это порядком изматывало его. Каждый вечер, вернувшись домой, он вытаскивал из карманов с полдюжины клочков бумаги, на которых были записаны имена, и телефоны и что-то для памяти, и раскладывал на бывшем кухонном столе, который служил ему вместо письменного. Затем он садился и смотрел на них, стараясь привести в порядок мысли.

А затем, когда он чувствовал, что готов взяться за дело, вытряхивал содержимое своего чемоданчика и уже всерьез садился за работу.

Сегодня он опустился на стул, швырнул «Нейшн» на груду других журналов и в раздражении потер лицо. Он слышал, как Рэйчел разговаривала в общей комнате. Ее голос звучал пронзительно, а голос Тони – приглушенно. Джек не испытывал неприязни к Тони, не желал ему зла, но его злило, что Тони торчит у них, – а если бы не Тони, торчал бы кто-то другой. Вечно у них кто-то околачивается. Его жена была связана с детройтским отделением Комитета за прекращение войны во Вьетнаме и то сидела в штаб-квартире Комитета, то здесь – с кем-то, нуждавшимся в помощи. Сейчас она открыла дверь и, заглянув в комнатушку, спросила:

– Джек, можем мы одолжить Тони десятку?

– Нет, – сказал он. И, помедлив, добавил: – Впрочем, если тебе так уж хочется, валяй. Ладно.

– Ты не возражаешь?

– Нет. Я ведь сказал – ладно.

Рэйчел закрыла дверь.

Джек положил локти на стол и пригнулся, чтобы можно было смотреть в окно и видеть внизу улицу. Он очень любил эту комнатенку. Ему было здесь хорошо, он здесь властвовал. Они с Рэйчел притащили из подвала старый стол, и теперь он был завален бумагами, журналами и книгами. Он был куда шире стола, который стоял у Джека в Центре. Нравился Джеку и вид отсюда – он видел прямо под собой улицу, множество припаркованных машин и все тот же старый драндулет «Форд» на углу, явно брошенный. Надо будет как-нибудь выбрать время и позвонить в полицию, чтобы его отсюда убрали. Видел Джек и черных ребятишек, игравших у края тротуара, – они кидали на асфальт какую-то ерунду.

Почти всю свою взрослую жизнь – с семнадцати лет – Джек провел в чужих комнатах, в самых невероятных, неотапливаемых углах, в мансардах со скошенным потолком, с незаделанными балками и плохо пригнанными оконными рамами, в подвалах, где стены сочились водой, в меблирашках – повсюду, в самых разных местах этого ада, и в общем-то никогда не обращал внимания на то, где живет. Его, право же, не интересовала окружающая обстановка. Так что сейчас эта маленькая, тихая, отдельная, своя комнатка была ему внове – он чувствовал себя чуть ли не преступником из-за того, что она у него есть.' Он был принципиальным противником собственности, он не желал ничем владеть, ему неприятно было даже думать о том, чтобы купить машину, и он откладывал покупку с года на год. Ему было даже немного неприятно эгоистическое удовольствие, которое он испытывал в этой комнатке, где мог быть один, мог сосредоточиться.

Снова вошла Рэйчел, на сей раз предварительно постучав.

– Тони решил уйти. Извини, что он был тут, когда ты вернулся, он свалился как снег на голову… Эти его чертовы дружки, которые присосались к нему, как пиявки, – ну, ты знаешь!.. Которые еще удрали от него перед Рождеством!.. Так они вернулись и хотят снова у него поселиться. А девчонка забеременела.

– Вот так, – сухо сказал Джек. Его не интересовал разговор о Тони: не мог он загружать свой мозг еще мыслями о ком-то. – Прочти-ка вот это, – сказал он, протягивая Рэйчел журнал. Он следил за ее лицом, пока она пробегала глазами статью. Узнав фамилию, она сразу нахмурилась. На ней были темно-синие брюки и толстый бежевый вязаный свитер, потому что по квартире гуляли сквозняки; волосы она зачесала назад и скрепила наподобие девичьего «конского хвоста». Когда она вот так хмурилась, на лбу у нее залегали морщинки, совсем как у Джека.

– М-да… ну и ну… После стольких лет… – медленно произнесла она. – Надеюсь, они выиграют дело. Надеюсь, они знают, как его выиграть.

– Я подумал, не поехать ли мне туда, – сказал Джек.

– Что? Зачем? В каком качестве?

– Ну, в качестве помощника, просто чтобы поболтаться там, – неопределенно ответил Джек. И уже произнося эти слова, понимал, что никуда он не поедет – слишком это было бы неразумно. К тому же он теперь несвободен. У него есть работа, постоянная работа пять раз в неделю: он же был консультантом в этом антивоенном Комитете, где сотрудничала Рэйчел, и в нескольких других комитетах, а потом у него сейчас на руках одно сложное, но многообещающее дело, где он выступает как платный юрист.

– Мы не в состоянии себе это позволить, – с горечью произнесла Рэйчел.

– Может, мне бы удалось раздобыть немного денег, – сказал Джек.

– Где?

Он передернул плечами.

– Я кое-что слышала о Ливи, – сказала Рэйчел. Брови у нее были по-прежнему нахмурены. – Говорят, он хороший юрист и человек очень консервативный. Наверное, им такой и нужен. Да. Дело может выгореть. Они ведь уже не первопроходцы. Могут и выиграть.

– Двоих только что оправдали в Техасе за то, что они пристрелили каких-то ребят на шоссе. Черных ребят, – задумчиво произнес Джек. – Но все равно, эти могут и выиграть. Им может повезти.

– Всем нам не мешало бы побольше везения, – заметила Рэйчел. Она присела на краешек стола, сложила на груди руки и вздохнула. – А ты-то как, как твоя простуда? – спросила она. И поправила ему воротничок: должно быть, загнулся. – Вид у тебя немного усталый.

– Простуда, по-моему, прошла, – сказал Джек. Он и забыл о ней. Он улыбнулся, глядя вверх на Рэйчел, у которой тоже вид был усталый и измотанный и, однако же, как ни странно, довольный. Ему приятно было, что Тони ушел и что у них есть несколько минут – больше десяти минут, – прежде чем придет этот незнакомец, он забыл, как его зовут, тот человек, у которого сын в Торонто. – А в Центре сегодня было как всегда, – сказал он. – Приходили какие-то люди, говорили, будто я назначил им, а я понятия об этом не имел. Но я всех их принял. Господи, настоящее столпотворение! Дело доходит до того, что я уже не помню, как меня зовут, я превращаюсь в голос, который говорит им, что надо делать, чего не надо, дает советы, наставляет, точно пятилетних детишек. И, однако же, все вроде бы идет как надо… Жаловаться я не могу. Мне это скорее даже нравится.

– Ты отлично справляешься, – сказала Рэйчел.

– Беда лишь в том, что столько народу нуждается в помощи, – сказал Джек. – И все они заслуживают ее, заслуживают моего безраздельного внимания. А для меня такие вот люди, отдельные люди, ты же знаешь, только и важны… только для них мы и существуем… я хочу сказать, вот им-то и надо помогать. Но иной раз я до того запутываюсь, что не могу вспомнить собственное имя или какого черта я там делаю.

– Ты делаешь все как надо, – сказала Рэйчел.

Он знал, что это так, но ему приятно было это услышать.

Джек следил за процессом – Штат Миссисипи против Сторра– и даже послал Ливи письмо, в котором написал, что это дело его очень интересует, что он представляет себе, как его надо вести, что надеется, суд вынесет приговор преступникам, и надеется также, что Ливи свяжется с ним по окончании процесса. Но Ливи так ему и не ответил. Джек прочел описание последних дней процесса и вердикт – лицо его пылало, словно все это затрагивало его лично: присяжные отсутствовали всего четыре минуты.

– Черт бы их подрал, грязные сволочи, – сказал Джек.

Было это в июле 1967 года. Джек прочитал отчеты о процессе в нескольких журналах и написал Ливи еще одно письмо, которое начиналось: «Надо же, чтобы так не повезло…» и занимало с полдюжины страниц, нацарапанных стремительным почерком, с кляксами; Джек изложил свои соображения по поводу того, что в рассмотрении дел о нарушении гражданских прав на Юге и в других местах наметился явный прогресс, и попытался утешить Ливи, упомянув о собственных неудачах, о провале попыток вывести на чистую воду торговцев наркотиками в Детройте, о нелепых преследованиях и сокращении пособий беднякам, – словом, об извечных бедах Севера… «Может быть, все-таки вовсе не на Юге надо было начинать», – писал Джек.

Он послал это письмо Ливи в Нью-Йорк, на адрес Комитета новых демократов, но ответа не получил.

– Этот мерзавец мог бы хоть признать, что я существую, – с горечью заметил Джек.

– Он, наверное, завален почтой. Наверное, получает сотни писем, – сказала Рэйчел. – Забудь об этом.

И Джек почти забыл о деле Хэрли. Но вот в январе 1969 года, когда жизнь его во многом изменилась и он уже не работал в Центре юридической помощи, поссорившись с начальством, и они с Рэйчел уже не жили в доме у Виргинского парка, куда однажды явился взвод по борьбе с наркотиками, и это значило, что дом стал меченый, Джек встретил молодого юриста, который помогал Ливи в деле Хэрли. Звали его Рикк Броуер; у него была скромная адвокатская контора в Энн-Арборе, и, чтобы подзаработать, он раз в неделю приезжал в Детройт преподавать на курсах для взрослых. Это был энергичный, неглупый молодой мужчина, в чем-то схожий с Джеком, но гораздо больший циник; он то и дело взрывался лающим ироническим смехом, который переходил в кашель, а кашель снова в смех.

– О, Господи, только не спрашивайте меня про дело Хэрли! – сказал он, закрываясь руками.

Они с Джеком зашли в бар поболтать. Джека все еще интересовало это дело, поскольку оно было связано с тем периодом его жизни, который уже отошел в прошлое и, однако же, не полностью отошел: ведь дело Хэрли свело его с Рэйчел. После 1967 года на Юге слушалось несколько дел менее серьезных и менее трудных – обвинения в непредумышленном убийстве или в намерении нарушить конституционные права, и все они закончились осуждением белых южан, хотя присяжные были белые, так что времена постепенно менялись и ситуация выглядела не столь безнадежной, как раньше. Поэтому Джека удивил и даже раздосадовал скептицизм Броуера.

– Это просто фантастика, что вы запомнили мое имя, – расхохотался Броуер. – Я не слишком афиширую мою роль в этом деле, и лишь в нескольких статьях было упомянуто обо мне. Да в общем-то я не так уж и много сделал. Но не могу сказать, чтобы я строил защиту как-то иначе, чем Ливи. Просто ему не повезло… Что ж, вы знаете Яву, верно? Не так хорошо, как я, к счастью для вас, а я провел там семь недель, и мне повезло, что мы проиграли, иначе там меня бы и схоронили. Сволочи! Весь округ – а значит, весь северо-восток штата – не одну неделю вооружался, и все вели себя так, точно в скверном телевизионном фильме: полиция останавливала нас за превышение скорости, проверяла документы и номера машин, какие-то здоровенные парни толкали нас на улице, даже маленькие детишки обзывали нас! А присяжные просто вышли из зала гурьбой и тут же вернулись со своим вердиктом. По-моему, им и четырех минут на это не потребовалось.

Джек сочувственно кивал.

– Самые важные свидетели с нашей стороны выглядели черт знает как, – продолжал Броуер. – Не знаю, что с ними стряслось – то ли они были до смерти перепуганы, то ли всегда были такими. У меня впечатление, что их накачали наркотиками. А вот дружки-приятели полицейских – те, наоборот, были с хорошими манерами, хорошо одеты, и все их показания сходились – опять же как в телевизионной пьесе. Очень скверной пьесе, где все слишком уж тщательно подогнано, время идеально выверено, диалоги отработаны и – никаких заминок. Все они твердили одно и то же: бутылка из-под кока-колы, выстрелы в порядке самообороны; Господи, да они могли бы спеть свои показания хором, в унисон! После того как был оглашен вердикт, все точно с ума посходили: обнимались, целовались, женщины плакали, даже убийца плакал – я забыл, как его звали… Сторр… я очень старался забыть это имя. А мэр города даже устроил банкет, чтобы отпраздновать победу.

Джек снова кивнул. А сам в это время думал: «Слава Богу, что это был не я».

Потом, когда Броуер заговорил о другом, Джек подумал: «Л я мог бы провести дело лучше…»И он представил себе чудо: как присяжные возвращаются, продебатировав долгие часы, и старшина их – диво дивное, произносит: «Виновен».Так ведь могло быть. И заголовки крупными буквами: «ВИНОВЕН ВИНОВЕН ВИНОВЕН ВИНОВЕН…»

По четвергам Броуер приезжал в Детройт, и они с Джеком иной раз встречались, чтобы выпить. И всякий раз, когда они встречались, Джек чувствовал странное возбуждение, которое возникало у него при мысли, что не он вел и проиграл это дело – не Джек Моррисси. Другой человек пошел ко дну, не Джек. Поэтому он испытывал какое-то странное чувство облегчения, благодарности и получал удовольствие от общества Броуера, когда Броуер не метал громы и молнии и не отрицал все подряд. Джек поймал себя на том, что в попытке поставить заслон цинизму Броуера играет роль эдакого умиротворяющего Моррисси; если Броуер говорил: «Просто не понимаю, почему мы так переживаем», Джек неизменно заявлял: «Это же ерунда; вы прекрасно это знаете».

Однажды в феврале, в особенно ветреный день, Броуер, казалось, был настроен еще ироничнее, чем обычно; они стояли с Джеком в переполненном баре на Вудуорд-авеню, Броуер был под хмельком и не выказывал ни малейшего желания идти читать лекцию своему классу. Джек заметил, что он уже опаздывает на несколько минут.

– Вы знаете, который час? – спросил он, а Броуер лишь пожал плечами.

– Ну и черт с ним, – безразличным тоном сказал Броуер. – Все равно я уже опоздал. Я всегда опаздываю.

Он допил свой стакан пива. А Джек допивать не стал – он в общем-то не любил пить днем. Он почему-то нервничал оттого, что Броуер стоит вот так, в баре, тогда как ему надо читать лекцию слушателям, которые ждут его через улицу.

– В этом классе есть нечто, что меня отталкивает и в то же время притягивает, – заметил Броуер. – Я всякий раз стараюсь задержаться и стараюсь об этом не думать, потому что… Впрочем, разрешите, я вам покажу.

– Что?

– Разрешите, я вам кое-что покажу.

– Что именно?

– Пойдемте со мной в Рэкем, и я вам покажу.

Джек считал, что на сегодня достаточно полоботрясничал. Поэтому он неуверенно спросил: «А что это?» Возможно, от стоявшего в баре дыма глаза у него начало щипать, но у него мелькнула мысль, что это от работы: он, очевидно, их перенапрягает и, пожалуй, придется завести очки. Это очень огорчило его.

А в Броуере появилось что-то игривое и одновременно застенчивое.

– Кое-что любопытное, – сказал он.

Джек нагнулся, взял свой чемоданчик – все тот же чемоданчик с ручкой из блестящего черного пластика – и вышел вслед за Броуером на улицу.

– Мне придется сегодня сидеть допоздна, – сказал Джек.

– Ну и черт с ним, отвлекитесь немножко. Я хочу, чтобы вы кое-что увидели. Есть на что посмотреть – нечто редкостное.

Он рассмеялся.

– Это вещь или человек? – спросил Джек.

– Вещь.

13

– Ну, что вы скажете?

– О ком? О той женщине, что сидит там?

– Конечно, о той женщине, что сидит там! – сказал Броуер. Он прислонился спиной к стене, чтобы лучше видеть лицо Джека. – Что вы скажете?

Джек видел блондинку лет двадцати с небольшим, сидевшую в центре унылой комнаты, где было много столов и других людей; перед ней лежал раскрытый блокнот; она сидела, как сидят студенты в ожидании лекции. Она показалась ему очень хорошенькой, но какой-то ненастоящей. Взгляд его скользнул бы по ней не задерживаясь, но что-то в позе Броуера, в его улыбочке заставило Джека призадуматься. В чем дело? В ней что-то есть, чего он не заметил?

– Она хорошенькая. Ну и что? Вы это имели в виду? Даже очень хорошенькая, – сказал Джек, пожимая плечами.

От странной заговорщической улыбки Броуера, его шумного дыхания Джеку стало не по себе. Вот теперь ему действительно захотелось уйти.

– Слушайте, не отмахивайтесь, – сказал Броуер. – Что вы все-таки о ней думаете?

– Честно говоря, ничего, – сказал Джек.

– Да перестаньте, Джек, какая мысль, глядя на нее, возникает у вас?

– Какого черта?! Вы влюблены в нее, что ли?

Броуер нетерпеливо тряхнул головой.

– Я не влюблен в нее, она мне даже особенно и не нравится, да я и не знаком с нею, – сказал он своим обычным голосом. – Но есть в ней что-то… Это не человек. А что она делает – сидит за этим столом каждый четверг и в течение часа пятнадцати минут заполняет мои мысли… и… и иной раз снова возникает в моих мыслях в какой – нибудь день недели… Вы считаете, что это человек? С таким-то лицом?

Джек впился взглядом в стеклянную дверь, чтобы лучше рассмотреть молодую женщину: ей было, видимо, чуть больше двадцати, хотя одета она, насколько он понимал, была по-великосветски элегантно, дорого, словом, таких женщин он терпеть не мог. Лицо у нее было из тех, какие он мельком видел на обложках журналов, пока стоял у киоска, покупая что-нибудь. Журнала с такойобложкой он никогда бы не купил.

– Вы влюблены в нее, – отрезал Джек. – Давно вы с ней общаетесь?

– Я с ней не общаюсь, – сказал Броуер. – Я даже не знаю ее, я счастливо женат – вы знаете мою жену, вы знаете, какой у меня прочный брак, так что не в этом дело. Я хочу сказать… Какая мысль при виде нее возникает у вас?

Женщина взглянула в сторону двери – как бы на Джека. Но он понимал, что видеть его она не может. Другие слушатели вокруг нее болтали, какой-то мужчина среднего возраста выразительно посматривал на часы, а блондинка просто сидела, ждала. Казалось, она готова сидеть тут до бесконечности.

– Нет ли в ее лице, – продолжал Броуер, – не в том, какое оно, а в том, что она как бы выглядывает из него, словно она где-то внутри, за ним, – нет ли в этом чего-то раздражающего? Я знаю, я слишком много выпил, я слишком много говорю, но мне порой приходит в голову такая фантазия, унизительная фантазия, что я посреди лекции вдруг опрокидываю кафедру, опускаюсь на колени, ползу по проходу к ее столику и обхватываю руками ее лодыжки или ступни, а она просто смотрит на меня сверху вниз… Вы не думаете, что именно так она бы себя и повела? Именно так. А потом я до чертиков злюсь на себя за то, что мне в голову лезет такая чушь, и тогда я начинаю думать о том, как схвачу ее сзади за шею и… Понимаете, нужно что-то такое, чтобы она обратила внимание.

– Она занимает ваше воображение куда больше, чем следует, только и всего, – сказал Джек. – А теперь я, пожалуй, пойду…

– Я улыбаюсь ей, и она улыбается мне в ответ, но это ровно ничего не значит. Контакта нет. Все эти недели с тех пор, как этот проклятый бездарный класс начал заниматься… Послушайте, Джек, – прервал сам себя Броуер и, прищурясь, посмотрел на часы, – я в общем-то так, болтаю. Может, все это кажется вам немного диким, болезненным, но… Вы знаете мою жену, знаете, какой у меня крепкий, хороший брак, как у вас с Рэйчел: мы ведь с вами женились на женщинах, которых можем уважать, верно? Поэтому такая женщина вызывает у нас раздражение, ведь так? Но я наговорил тут такого, чего в общем-то и не думаю, – вечно я преувеличиваю. Я не влюблен в нее, я даже ее не знаю…