Текст книги "Делай со мной что захочешь"

Автор книги: Джойс Кэрол Оутс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 42 страниц)

А она шла прямо на них. Она не испытывала страха – лишь глубокое пьянящее возбуждение.

Она чувствовала, что и они возбуждены, – чувствовала по их замкнутым, решительным лицам. Она, казалось, слышала, как бьется у них сердце, как пульсирует, прикидывая и рассчитывая, мозг. Вот сейчас. Сейчас.Ей нужно было пройти в двух-трех шагах от машины. Один из парней медленно оторвался от банки с пивом. Его загорелый локоть торчал в открытом окне, и он смотрел, смотрел в упор на Элину, крепко сжав губы. Элина почувствовала что-то, близкое к экстазу. Она словно бы видела себя его глазами, видела свой отпечаток в его мозгу. Женщина в платье, одна, босая, одна… идет одна…

Она провала мимо машины. Взглянула на них и, однако же, ничем не показала, что заметила их присутствие, что как-то на это реагировала. И они тоже никак на нее не реагировали.

Она прошла еще с полмили по асфальтированной дороге и затем свернула на подъездную аллею, которая вела к дому. Осторожно. За ограду не заходить. Частное владение.Она не оглянулась, ни разу не оглянулась. Подойдя к дому, она открыла незапертую дверь, затянутую сеткой, вошла внутрь и постояла немного, глядя в пустоту, а в уме ее звучали обрывки вскриков: когда это было, кто, так, значит, – ты, это те, которые?..

5. Как всегда безукоризненно одетый, он взбежал по ступеням террасы; в руках, как всегда, он нес чемоданчик, но лицо его на этот раз было замкнутое, мрачное; он видел, что она стоит за сетчатой дверью, и улыбнулся, но как-то неубедительно. На нем был костюм, который он, очевидно, купил в городе, – из бежевой, цвета верблюжьей шерсти ткани, – и легкий, летний свитер.

Он тотчас спросил:

– Почему ты не отвечала на телефонные звонки?

Элина молчала.

– Я уже решил, что телефон испортился. Но телефонистка проверила и сказала, что нет, он исправен, а я звонил тебе раз десять вечера и сегодня утром… Я очень рад, что ты в порядке, но… – Он по-прежнему пытался улыбаться. Опустив на пол чемоданчик, он положил свернутую газету, повернулся и посмотрел на нее. – Ты в порядке, Элина? – спросил он.

Элина заметила, что у него дергается веко.

– Да, – сказала она.

– Тогда почему же ты не отвечала на телефонные звонки?

– Я не знаю, – сказала она.

– Боже мой, Элина… мне пришлось бросить работу, я так волновался и… я все время думал о том, что ты здесь одна, а я… почему ты не отвечала? Почему?

Медленно, тщательно выговаривая слова, она произнесла:

– Я уезжаю.

– Ты – что?

– Я уезжаю. Я здесь больше не останусь. Я хочу уехать, – сказала она. Но произнесла она все это, тщательно выговаривая слова. Марвин стоял и смотрел на нее, снова попытался улыбнуться – в улыбке была ярость, недоверие, – затем прошел мимо нее в длинную гостиную, словно и не слышал ничего такого. Элина последовала за ним. – Пока тебя не было, кое-что произошло, – сказала Элина, обращаясь к его спине: заученные слова сами слетали с ее языка. – И я… я решила, что должна уехать.

Он в задумчивости чмокнул губами, словно что-то прикидывал.

– Значит, ты хочешь переехать в другое место.

– Да.

– Со мной или одна?

– Одна.

– И как это следует понимать?..

– Я не могу больше оставаться замужем за тобой.

– А почему?

Элина ничего не видела – она смотрела на него и, однако же, словно бы его не видела. Она вдруг почувствовала, как ее затопил яркий свет, ослепил. Они оба молчали; наконец заговорила она:

– …потому что я… может произойти беда, если я останусь здесь. Со мной может что-то случиться.

Хотя мысли ее и путались, она все же заметила, как он изменился в лице от сознания, что это действительно может произойти, словно он вдруг все понял.

– Что? – спросил он. И в голосе его звучало недоумение. – Что такое ты говоришь?.. Я тебя не понимаю.

– Я не могу это обсуждать.

– Ты не можешь это обсуждать?! Что это значит? Что-то с тобой случилось?

Она увидела, как его взгляд упал на пол, к ее ногам и снова поднялся к ее лицу. Он был растерян – смотрел на нее и пытался понять, что происходит.

– Если я здесь останусь, со мной может что-то случиться, может произойти беда, – сказала Элина. – У меня может возникнуть желание покончить с собой… Или может случиться, что кто-то меня обидит. Я должна уехать от тебя, иначе…

– Тебя кто-то обидел, – ты это хочешь сказать? Кто-то посмел?..

– Нет. Я просто не хочу умирать. Не хочу, – сказала она. – Я… я не хочу навлечь на себя беду… Я не хочу превращать кого-то в убийцу…

– Элина, я ничего не понимаю. О чем ты говоришь? Тебя заставляют принять это решение, да? Он связался с тобой?..

Она смотрела на него непонимающим взглядом. Потом поняла. И с презрением сказала:

– Вовсе не обязательно, чтобы кто-то учил меня, как поступать.

– Но он связался с тобою? Нашел тебя здесь?

– Нет.

– Это он уговорил тебя? Ты собираешься выйти за него замуж?

– Я же сказала – нет, нет, я даже не думала о нем… вовсе не обязательно, чтобы он… вовсе не обязательно, чтобы он учил меня, как поступать, – сказала Элина. Она прижала руки к лицу – оно пылало. Она сама не знала, что она чувствует: ярость, стыд, волнение. Внезапно на нее снова обрушилась слепота, и какую-то секунду она ничего не видела, лишь чувствовала какую-то непонятную радость оттого, что все стерлось, исчезло из поля ее зрения, – остался только мужчина, который стоял и внимательно смотрел на нее.

– Он тебе ничем не угрожает, нет? – наконец спросил Марвин.

– Нет.

– Ты с ним об этом говорила?

– Нет. Я же сказала – нет.

– Но он… Он знает, где ты, да?

– Нет. Я не думаю о нем. Я о нем и не думала, – сказала Элина. – Я… я не хочу думать о нем… Пожалуйста, отпусти меня, не сердись и не… не делай мне больно… пожалуйста… Я сама могу отсюда уйти, возьму и уйду… могу ведь? Разве не могу? К примеру, если бы ты вернулся домой, а я бы уже уехала, и к тому времени меня уже не было бы здесь… тогда дом был бы пустой, верно? А ты точно так же вошел бы в него, стоял бы вот так же тут… один… разве тебе пришла бы в голову мысль, что кто-то еще должен быть здесь с тобой? С какой стати ты вдруг задумался бы об этом? – Элина так никогда еще не говорила. – А если бы ты вернулся домой и обнаружил меня мертвой, если бы что-то случилось со мной – какие-то люди выследили бы меня и что-то со мной бы сделали, убили бы меня, тогда… тогда ведь ты тоже освободился бы от меня, верно? И зачем мы в общем-то нужны друг другу, если каких-то два или три человека, или вообще кто угодно… любой человек… любой незнакомец… если он может худо со мной обойтись? Надо мной надругаться?..

– Элина, я не понимаю, о чем ты говоришь, ты явно не в себе, у тебя, наверно, жар, – взволнованно произнес Марвин. – Мне неприятно слышать от тебя такие вещи… Нельзя принимать решение относительно своего будущего в таком состоянии.

– А если… – произнесла Элина, подходя к нему с улыбкой, словно перед ней был еще один мужчина, которого надо очаровать, и продолжала медленно, точно в полусне, точно наглотавшись наркотиков: – …а что, если бы они пошли за мной, выследили, где я живу?.. Если бы они прорвали сетку на двери, нашли бы ту комнату наверху, где я пряталась, ждала, если бы они взбежали по лестнице и вытащили меня оттуда… и… А ты вернулся бы домой вот как сейчас и обнаружил бы меня наверху?.. Ведь тогда я уже не была бы твоей женой, верно? А было бы тело, труп? Нет, тогда ты уже не был бы на мне женат, я уже не была бы твоей женой, ты бы вызвал полицию и что-то стал бы делать… отдал бы необходимые распоряжения… ты действовал бы, как всегда, очень энергично, и все бы кончилось, все бы прошло… Так почему бы нам не сказать это друг другу сейчас? Что так получилось, и теперь я больше тебе не жена?..

Марвин в упор смотрел на нее. Она чувствовала его волнение за нее и страх перед нею… И ей было жаль его, но в то же время она знала, что все сказанное – правда и что сказать это было необходимо. А он просто не хотел ничего слышать. Он будет противиться ей, будет с ней спорить. Но она чувствовала в себе лихорадочную уверенность: никто ей не нужен, она никого не любит, она свободна.

– Нет, это все он – Моррисси. Ты хочешь быть с ним, хочешь выйти за него замуж, – сказал Марвин.

Элине трудно было его слушать, словно она не понимала отдельных слов.

– Нет, – растерянно произнесла она. – Я не думала о нем ни разу с тех пор… с тех пор, как заболела.

Но то, что он употребил это слово – Моррисси, —заставило ее вздрогнуть. Она вдруг поняла, что в мыслях никогда не называла его по фамилии, никогда не вспоминала о ней, его тень не носила этого законного имени – Моррисси.

– Я не хочу думать о нем, – сказала она.

– Но ты же возвращаешься к нему?

– Нет. Я не знаю. Я не знаю, – сказала она.

– А когда ты будешь знать? – не без иронии осведомился Марвин.

Он с улыбкой наблюдал за нею. Совсем как те парни в машине, особенно тот, что сидел, выставив локоть в окно, представляя себе, как бы он повел себя с нею. Она почувствовала, что сейчас упадет; закрыла глаза и подумала: «Я не хочу умирать».Тут Марвин сделал какое-то движение, словно стряхивая с себя что-то, стряхивая с себя инертность и замешательство.

– Значит, ты намерена со мной расстаться, – произнес он уже более нормальным голосом. – Ты хочешь развода? Или же законно оформленного раздельного жительства?

– Нет, развода.

– И ты считаешь, что сможешь вернуться к нему?..

– Нет, я о нем не думала, я ничего о нем не знаю, – сказала она.

– Но такая возможность есть, да?

– Я не знаю.

– Ты считаешь, что хочешь развода, официального развода?

– Да.

– Больше жить со мной здесь ты не можешь?

– Нет, прошу тебя… Прошу…

– А ты уже советовалась по этому поводу с каким-нибудь юристом, Элина?

– Нет, конечно, нет, – сказала она с обидой.

– А почему, конечно,нет?

У нее тотчас мелькнула мысль, что не надо говорить того, о чем она думает, – это запрещенный прием, смертоносный; это еще больше оскорбит его, чем то, что она хочет расстаться с ним. Поэтому она сказала смущенно: – Потому что я… мне ничего не нужно… Я просто уйду от тебя, уйду, и все. Мне ничего от тебя не нужно.

– Разве ты не считаешь, что имеешь на что-то право?

Хотя внутри у него все кипело, он сумел произнести это вполне спокойно; она подумала, что он мог спасти себя и ее, став таким, каким он часто бывал, когда говорил по телефону, когда распоряжался, вызывал людей, наставлял их, расспрашивал, давал указания: Я хочу, чтобы вы… я поручаю вам… я поручаю моим представителям…

– Нет, – сказала Элина.

– Нет? Ничего? Никакого раздела имущества, никаких алиментов, ничего?

– Нет.

– Этого не может быть. Ты лжешь.

– Нет, – распаляясь, выкрикнула Элина, – ты взял меня в свой дом… Мы познакомились, и ты женился на мне, ты взял меня в свой дом, и я жила с тобой… и теперь ты можешь отпустить меня – так, как я к тебе пришла, – и все…

– Твоему любовнику ведь понадобятся деньги, верно? На что вы оба будете жить?

Элина лишь молча покачала головой.

– Уж конечно, не на его гонорары, не на егодоходы!..

Ей захотелось дотронуться до мужа, заверить его – нет.

Но она его боялась. Немного помолчав, он сказал:

– Хорошо. Но дай мне несколько дней, Элина. Я поговорю с тобой об этом через несколько дней.

– Но я…

– Что – ты? После одиннадцати лет совместной жизни ты все-таки можешь дать мне несколько дней отсрочки, не правда ли? Неужели у тебя не хватит великодушия даже на это?

Он смотрел на нее с почти победоносным видом, лицо его было смертельно бледно от унижения и неприязни к ней. Он был так враждебен ей сейчас, так далек от нее, что она с неожиданной радостью подумала – а может быть, он ничего ей и не сделает…

– Неужели не можешь? Не можешь подождать несколько дней?

И она согласилась.

6. Он жил отдельно, в своем кабинете, и ночью она слышала звуки, доносившиеся оттуда, – как он вдруг вставал, выходил в холл или в другие комнаты, шаги были негромкие, но твердые, так что она чувствовала, как трясется дом, чувствовала его присутствие, – лежала одетая на кровати и ждала, думала. Она знала, что он пьет. Она научилась определять это по звукам – ухо ее невольно вбирало в себя все малейшие звуки, показывавшие, чем он занят, – звуки, которых она раньше по-настоящему никогда и не слышала, просто слух поглощал их, ассимилировал, но до сознания это не доходило. Теперь же она слышала все. Ей действовали на нервы эти звуки, ее раздражало, что она вынуждена их слышать, и, однако же, она все слышала, мозг ее все регистрировал, сознание работало. От всего этого она сойдет с ума.

…В маленьком городишке штата Мэйн, в магазинчиках и на тротуарах, она ясно видела людей – чувствовала, как попадает в сети их сознания, как они смотрят на нее, замечают. Она сторонилась их, сама не понимая почему. Она боялась их. Но она уже не могла, как делала это столько лет, проходить мимо них словно завороженная, словно в дивном сне – Элина, Спящая Принцесса, сомнамбула, циркачка, шагающая по натянутому канату… Ее раздражало, ей действовало на нервы то, как люди разглядывают друг друга. В этом было что-то насильственное, преступное, смертоносное. Но было и что-то возбуждающее, – очутиться в этом водовороте разнообразных чувств, среди потоков мыслей, желаний, которые подхватывали ее и кружили, кружили, и держали, и любили, и ненавидели, и калечили, и снова выпускали, – нетронутой, незапятнанной. Ей надо было только идти своим путем, продолжать идти – и ничего не случится. Ничего никогда и не случалось. Она была в безопасности среди чужих людей.

Она слышала, что он ходит внизу. На другое утро, встав с постели, где она так ни на минуту и не заснула, она побрела по комнатам верхнего этажа, а в мозгу звучали сигналы-наставления: Ты должна сделать это… должна подготовиться… должна…В пустой комнате, в одном из сундуков, она обнаружила тяжелый старинный кинжал с тупым лезвием. Она вынула его, подержала в руках. Если Марвин явится сюда за ней, найдет ее, она ведь может замахнуться этим нелепым оружием и удержать его на расстоянии… Но кинжал был такой тяжелый, такой уродливый. Она дотронулась до кончика – тупой.

Ни к чему он.

Она сунула кинжал назад, под кипу старых, пожелтевших портьер. Одна из палок для портьер вдруг покатилась с громким стуком. Элина понимала, что он услышит стук. И застыла в ожидании. Ни звука. Тогда она пододвинула одно из кресел к окну и присела в ожидании, глядя на океан. Ей вспомнился тот день, когда она и Джек ездили к Доу в больницу… вспомнилась та молоденькая медицинская сестра… и как она, Элина, почувствовала какое-то сродство с этой девушкой, ей тоже захотелось приносить утешение людям… Она вовсе не стремилась причинять зло, не стремилась уничтожать. Какая связь между кинжалом и человеческой рукой, почему его так придумали, сделали по образу и подобию руки? Откуда взялось острие – неужели это было велением души и необузданного воображения? Ведь рука сама по себе такая беззащитная, такая уязвимая – всего лишь плоть.

Элина вспомнила, как Доу обнял ее тогда, прижал к себе – молча; вспомнила, какой от него исходил покой, когда он обнимал ее и стремился утешить ее, как она утешала его, – бездумно, бесхитростно, без укоров, без ехидства и подкусываний… А теперь некому ее утешить, да и ей утешать некого. Мир опустел – он населен лишь противниками, мужчинами, которые любят ее, или стремятся ею обладать, или, по крайней мере, владеют ею на законных основаниях и которые не уступят ее без борьбы. И если она захочет вернуть себе любимого, если захочет снова «любить», то должна будет за него бороться.

Как странно, что у него есть фамилия – Моррисси.Так именуют человеческое существо, которое она будет любить, если это чувство вернется к ней.

На протяжении нескольких недель, пока она болела, – а это была настоящая болезнь, полный упадок духа, тошнотворное саморастворение, когда она превратилась в ничто, Элина чувствовала, как его тень, нечто туманное, бесплотное, пытается отделиться от нее… стремится обрести свободу, превратиться в собственное «ничто»… и ей хотелось отпустить тень, обрезать все связующие их нити. Она не могла спать, и ей давали снотворное, но таблетки лишь опьяняли ее, одурманивали, так что эти образы, которые ей надо было забыть, обступали ее, теснились возле самого ее тела. Избавиться бы от всего этого, так заболеть, чтобы умереть, и значит, от всего избавиться! Умереть, погрузившись в первозданную пустоту! Элина жаждала этого, но была беспомощна, инертна, – пыталась избавиться от тени любимого, от мысли о нем, но как же крепко владела ею память о мужском теле, прижимавшемся к ней, о его лице у самого ее лица, об их сплетенных воедино, хоть они этого и не понимали, жизнях, когда они в те долгие дневные часы лежали рядом в полусне-полубодрствовании и считали, что смогут встать с постели, как если бы ничего и не было. Она не говорила об этом никому, даже милому доктору, которого Марвин приставил к ней, – настоящему джентльмену, который за очень высокий гонорар был всегда готов спасать ее. Она вспомнила, что говорил тогда Доу, – он хотел лишь пережить этот отрезок своей жизни, выжить, не сломаться. Выжить. Не сломаться. Она знала, что выживет, переживет свое горе, и, однако же, какая-то частица ее души лелеяла это горе, даже как будто купалась в нем – ведь были же эти долгие часы, когда Элина и ее любимый, женщина и ее возлюбленный, накрепко спаянные, навеки запечатлелись в душе друг у друга… хотя сами в ту пору и не подозревали об этом. Неужели он воображал, что свободен? Воображал, что может взять и уйти? Если его зовут Моррисси,если он – то самое человеческое существо, тогда он никогда не освободится от нее, даже если ее возненавидит.

…Она знала, что есть вещи, которые надо делать сейчас. Надо себя защитить. Сидеть вот так – мечтать, перебирая воспоминания, – это ровно ничего не даст; надо прикинуть подстерегающие ее опасности – опасность оставаться в этом доме, доверяя доброй воле и здравому смыслу своего мужа… Ей нужна помощь, надо кого-то позвать на помощь… «А ты уже советовалась по этому поводу с каким-нибудь юристом, Элина?»– весьма проницательно спросил он ее тогда. И она сказала – Нет,она возмутилась – Нет.Даже если такой ответ грозил ей гибелью, давая понять, что никто не знает о задуманном ею, она не могла ему солгать, она должна была сказать – Нет, нет, по крайней мере, в этом я неповинна.

Она тихо прошла в спальню и сняла телефонную трубку. Раздался обычный гудок. Если муж снимет сейчас трубку параллельного аппарата внизу, он услышит гудок и насторожится. Так что… она стояла и раздумывала… не спешила, даже не слишком боялась, – просто думала, что наконец-то перестанет быть ни в чем не повинной и что это будет для нее своего рода смертью. Но ею уже овладевало возбуждение, рождаемое риском.

Она вспомнила телефонную будку в Калифорнии – солнечный свет, бодрящий воздух и волнующее сознание дальности расстояний, спокойная радостная уверенность в том, что она правильно поступает. Как она рисковала, какой подвергала себя опасности! Но на самом-то деле она же ничем не рисковала и была в полной безопасности, зная, что, набрав номер Джека, поговорив с ним, поступит правильно… Она не любила его тогда. Не знала его имени и не интересовалась ни его именем, ни им самим, он не присутствовал в ее мыслях, она понятия не имела, что с ней может произойти. Но ей необходимо было позвонить ему и вернуть его. Это она понимала.

Ты не любила меня?

Как же я могла тебя любить!

Тогда зачем?.. Зачем же все это?.. Зачем?

Зачем ты спрашиваешь?

Он поднялся с ней в номер отеля, незнакомец, весьма деловитый с виду, хотя и взволнованный – то ли от сознания риска, то ли от возбуждения, и когда он овладел ею, она еще не знала его, оставалась безучастной. Все получилось так внезапно, и так ярко, и так прекрасно, что в тот момент она ничего не поняла… лишь много месяцев позже, когда прошло уже больше года, она сумела осознать, что это значило в ее жизни. Все началось с той минуты. Все прихлынуло тогда. Если что-то случится с нею внизу или прямо тут, в спальне, если другой мужчина убьет ее, – начало всему положила встреча, то слияние их тел, – так разве может она о чем-то жалеть?.. Если жалеть об одном, то придется жалеть и о другом.

Ей захотелось позвонить Моррисси и сказать ему об этом.

И еще сказать ему…

Или попросить о помощи.

Сказать ему: « Я боюсь. Мне кажется, что-то со мной случится. Мне кажется, что…»

Но ей не хотелось втягивать его во все это, не хотелось доставлять ему неприятности. Она страшилась даже того, как зазвучит его голос, когда он узнает ее. Он же ее возненавидит… С ним она познала любовь и, если останется жива, сможет снова ее познать. Сможет снова пережить это с ним – или хотя бы в памяти. Сам он ей для этого не требовался, физическое присутствие любимого не было необходимым, – он вообще ей не требовался. А если вернуться к нему, к тем часам напряжения и муки, рискуя быть униженной, или, вместо того чтобы познать радость, возобновить, борьбу с чужой душой… если вернуться к нему, – стоит он этого? Он человек трудный, дерганый, не очень приятный. Физически, внешне, он привлекателен, хотя в общем-то она даже не помнила, как он выглядит. Она помнила его нутром. И помнила борения, схватки, град поцелуев, в которых не было нежности… И ведь он тоже не свободен. Ей придется гоняться за ним, придется отдирать от другой женщины и от его сынишки. Это было ужасно для нее – она не хотела быть преступницей, как все вокруг.

Она вдруг подумала: «Он мне не нужен, никто мне не нужен».

И, однако же, она не опускала трубку на рычаг. Она наизусть помнила его номер. Не раз за эти месяцы, после того как с ней случилось нервное расстройство, она вспоминала этот номер – он приходил ей на память легко, во всех подробностях. Сердце ее заколотилось от сознания риска, опасности, которой она себя подвергает, звоня ему. Позвонит ли она ему или не позвонит – и то и другое может оказаться ошибкой. Ей нужна помощь. Но ведь он в Детройте, а она в Мэйне, как он ей поможет, да и вообще никто не способен ей помочь… Звонить ему по телефону бессмысленно, но она знала, что позвонит. Она не знала, любит ли его и хочет ли вернуть. В конце концов, в его отношении к ней было и что-то от ненависти.

Она набрала номер. И пока ее соединяли, подумала, что так и не знает, любит ли его и хочет ли его вернуть, да вообще так ли уж хочет говорить с ним, но это был смелый поступок, и она решила его совершить. Если она хочет любви, то любить она может только Моррисси, и все же она немного сомневалась, хочет ли она снова любить.

– Да? Алло?.. – произнес он.

Это был Джек.

Тогда она заговорила – неуверенно, еще не зная, что скажет дальше. Она считала, что это неважно – какие будут употреблены слова. И тотчас почувствовала его сопротивление. Это удивило ее, настолько все показалось ей заранее подготовленным, слова выскакивали почти автоматически, словно заученные. Он сразу сказал – Нет.

–  Элина, нет.

Голос чуть не изменил ей. Но нет, она так легко не сдастся. Она спросила, не может ли она приехать к нему… Она спросила про Доу…

Но – Нет. Нет.Там, на другом конце провода, он готов был ей противостоять в ответ на любой вопрос, который она задаст. Все его ответы были заранее продуманы, и все они были – Нет.Голос его звучал резко, взволнованно, очень знакомо.

– Я вовсе ведь не собираюсь… – с запинкой произнесла Элина.

– Нет, собираешься, – гневно произнес он. Ее обожгла его злость, такая явная, направленная лично против нее. Казалось, он находился в одной с ней комнате. – Именно это у тебя на уме. Я вешаю трубку.

Она была потрясена. На минуту она потеряла дар речи. Затем она окликнула его – вопросительно, и он действительно повесил трубку.

Она сидела и слушала тишину в трубке. Затем опустила трубку на рычаг, и, когда потрясение от его отказа разговаривать с нею прошло, она подумала, что так оно лучше: это упрощает жизнь. Он не чувствует к ней никакой любви, он ее не любит.

– Теперь уже все, конец, – громко произнесла она.

Если муж явится сюда к ней, если обнаружит ее здесь, в темной спальне, она вполне искренне сможет сказать ему, что ни за кого не собирается замуж и никого не собирается любить… Элина, нет.Он сказал ей – Нет. Нет.И под оскорбительной краткостью слов чувствовалось его мука, говорившая – Нет.

Она заметила на бюро толстую, крупного плетения, соломенную сумку, которую она всегда носила с собой, – сумка лежала на боку. Ничего не чувствуя, шагая как деревянная, она подошла к бюро и заглянула в сумку, пытаясь думать… Ей ведь надо взять с собой какие-то вещи, она уезжает отсюда. Если он разрешит ей уехать. Но он, конечно же, отпустит ее, она не могла представить себе, чтобы он физически мог причинить ей боль… В ее воображении просто не укладывалось такое – чтобы Марвин мог что-нибудь ей сделать. Слишком много прошло через его руки снимков, изображающих женщин удушенных, заколотых и изуродованных, а некоторые из этих снимков были столь ужасны, что он, Марвин Хоу мог рассматривать их лишь по частям, закрывая остальное кусочком бумаги… Столько снимков женских трупов, столько крови, столько задушенных криков… Элина верила, что он отпустит ее. А не может быть наоборот, не может быть, чтобы эти снимки возбудили его?.. Может, они навели его на какую-то мысль?..

Элина оглядела себя и увидела, что на ней джинсы, которые она надела еще в воскресенье, когда Марвин улетал в Нью-Йорк. Брюки вообще-то были белые, но сейчас немного запачканные. На ногах – парусиновые туфли в потеках от воды. Она потянула из ящика свитер, вытащила его за один рукав и застыла, рассеянно, неопределенно глядя на него, а сама все думала о своем любимом, там, в Детройте, который сказал ей – Нет.Она снова слышала его голос, такой раздраженный и знакомый. Они могли бы быть вместе накануне, и этот их разговор выглядел бы как продолжение спора. Элина, нет.

Тут она подумала: «Он же не знает».

Эта мысль пришла ей вдруг, неожиданно. Он действительно не знает, любит он ее или нет. Так же не знает, как и она… Ей было бы легче, если бы она считала, что он не хочет ее больше видеть, что он забыл ее… Но она поняла, что он сам не знает, любит ли ее, и надо ли возрождать в нем любовь, должна решать она. Выбор за ней. Бороться предстоит ей. Элина, нет, – только что с мольбой сказал он. Вот и прекрасно – ей ничего не стоит его забыть; он ей не нужен. Ей не нужна любовь. А если все-таки нужна, то надо завоевывать Моррисси.

Она почувствовала легкое головокружение, словно эти мысли опьянили ее. Все, казалось, встало на свои места. Никогда в жизни она еще не завоевывала ни одной территории, не добивалась ни одной победы. Никогда. Она никогда не была эгоистичной, злой, не была взрослой. А теперь, если ей нужен Моррисси, она должна перешагнуть рубеж и стать взрослой, познать наслаждение зла. По-мужски расширить свое представление о дозволенном, предъявить требования… потребовать себе этого мужчину… пусть против его воли, заставить его. Ей стало грустно – все это было так унизительно. Морально ей это было неприятно. Как женщине ей это было неприятно. Однако риск возбуждал – возбуждала возможная победа, возбуждало возможное поражение. Если она хочет любви, она должна получить его.

…Однажды, лежа рядом с нею, он рассказал ей, каким он вернулся из Калифорнии, после их первой встречи – ненасытным, ликующим, безумно усталым, виноватым, небритым, полной развалиной и – счастливым как никогда, потому что сумел выйти сухим из воды. Он рассмеялся тогда, немного стыдясь и в то же время явно гордясь собою, а он гордился каждым кусочком себя: Я вышел сухим из воды.Именно эти слова он сказал тогда Элине, лежа рядом с нею. Я вышел сухим из воды.Это ее тогда озадачило и одновременно оскорбило, но сейчас она понимала его. Он сказал это, как сказал бы преступник, с несомненным восторгом, с той радостью, какая знакома лишь удачливому преступнику: Я вышел сухим из воды…До чего же бедна вселенная – одни лишь камни да потоки энергии; разве есть у нее хоть что-то, сопоставимое с силой человеческих чувств…

Я вышел сухим из воды.

Тогда Элина не поняла. Она пропустила это мимо ушей. Она пропускала мимо ушей и слова любимого, и слова мужа, – она не понимала их тогда, а сейчас поняла.

Сейчас она ясно их видела – их эгоизм, этот страшный зов плоти, этот голод, этот алчный, не знающий насыщения, голод. Как же им приходилось бороться, нанося удары направо и налево, чтобы проложить себе путь! И как это их радовало – каждая победа на фоне потерь, понесенных другими! А их подлинная, чистая любовь – всего лишь зов плоти, эта ликующая ненасытность, такая мерзкая, и унизительная, и возбуждающая… Это было страшно, настоящий ад. Все эти порывы, телодвижения – сущий ад. Если ты человек хитрый, то затаишься, что-нибудь придумаешь или заснешь; если же ты более честный, если не можешь позволить себе затаиться, а вынужден отстаивать свою невиновность, – тебя затравят, изуродуют и засадят в тюрьму как еретика. Тебя не оставят в покое. Так или иначе тебя подчинят себе – либо обычными муками любви, либо изобьют и засадят по закону в тюрьму…

Понять это было ужасно. И однако предстоящая борьба возбуждала ее – эта необходимость проложить чему-то путь, чему-то еще не существующему, более того, отвергаемому другим человеком. Элина, нет, – молил он ее. Ведь он же молил ее – теперь-то она это поняла.

Не без изумления она подумала о том, что чуть не умерла и даже хотела умереть. Действительно хотела. Ее жизнь была почти исчерпана. А сейчас она не могла этого понять. Сейчас ей хотелось жить. Ей казалось диким, что такая молодая женщина, как она, действительно могла хотеть смерти… Почему она была такой слабой, такой странной? Откуда это отчаяние, это горе? Она оплакивала собственную жизнь. Чтобы какой-то Моррисси так много значил для нее или для кого-то еще! Чтобы брак с Хоу чуть не уничтожил ее! Она жаждала смерти, да – завершенности смерти, но она вовсе не хотела умирать – это нечто другое. Вовсе не хотела обрести смерть в смерти, не стремилась к полному оцепенению, к нелепому, бессмысленному уничтожению, которое она несет. Не смерть ждала ее, словно любовник, как ждет каждого, а лишь омертвение.

Этого она не хотела.

7. – Я хочу поговорить с тобой, Элина, – сказал он. Голос его звучал мягко. – Но я не хочу тебя пугать.

В комнате стоял его запах, чувствовалось его физическое присутствие – его пот, его тревога и напряжение. Словно посторонний посетитель, словно гость, застеснявшийся, заметив, что не все в порядке, Элина делала вид, что не чувствует запаха виски, спертой, мертвящей, тошнотворной пустоты. А муж ее тем временем говорил: