Текст книги "Делай со мной что захочешь"

Автор книги: Джойс Кэрол Оутс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 42 страниц)

Она почувствовала, как дрожь прошла по его телу. Она крепко держала его в объятиях.

И задышала легче, словно желая успокоить его. Может быть, теперь и он обретет такую же ясность. Ощущение себя, которое было куда-то загнано, затравлено, сжато до того, что лишилось очертаний, теперь вернулось к ней, и она уже вполне ясно почувствовала, какая у него спина, какие на спине мускулы, какая гладкая кожа, – во всем этом было уже что-то знакомое, обычное тело мужчины.

– …значит, ты… мы…

Он не докончил фразы, задохнувшись.

Он лежал рядом с ней, прикрыв лоб сгибом руки.

– …значит, ты… ты любишь меня?.. – спросил он.

Элина посмотрела куда-то в конец комнаты, через это пронизанное солнечными лучами пространство. Она сознавала, что их тела лежат рядом, но не взглянула на них. Что это все-таки значит? Она совершила преступление? Изменила мужу? В самом деле?.. Ох, конечно же, в самом деле – таким реальным было шуршание в комнате невидимых вентиляторов, дорогого сложного механизма! Таким реальным было прерывистое дыхание этого мужчины! Она любила его. И то, что произошло, было реальностью, настоящим, даже если сама она и не была настоящей.

– Я не знаю, – вслух сказала она.

Но он не услышал. Он дышал быстро, неглубоко. Когда же он заговорил, то голос его звучал как всегда, он старался, чтобы голос его снова звучал как всегда:

– Но ты же возвращаешься к нему?.. Когда ты возвращаешься?

– Я не знаю, – сказала Элина.

– Ты не уйдешь от него?

Элина снова почувствовала, как на нее накатился ужас, но не затопил ее. Секунду она лежала рядом с ним, раздумывая, почему он задал ей этот вопрос. Потом сказала:

– Нет.

Он нагнулся над ней. Раскрасневшийся, улыбающийся. Ее поразило то, каким родным показалось ей это лицо, его темные, проницательные, умные глаза. Тело его больше не сотрясала – эта страшная сила, это безудержное желание, которое чуть не погубило ее…

– Ты действительно была тут и ждала меня, – сказал он чуть ли не с торжеством. – Теперь мне больше ничего не нужно… ничего не нужно до конца моей жизни. – И, счастливый, он снова поцеловал ее. Она почувствовала, что его счастье не нуждается в ней – такое оно было могучее, а она такая безвольная, такая пустая, так недостойна этого счастья.

– Но я с трудом тебя узнал, – сказал он.

Элина мирно лежала под его теплым, любящим, ей одной предназначенным взглядом, чувствуя, что он оценивает ее, делает более совершенной. Ей казалось, что все пришло в идеальное равновесие, в идеальное тожество, как в зеркале: Элина, лежащая рядом с ним, и Элина в его мозгу.

5

Когда Элина вернулась в поместье Майнера, она увидела на подъездной аллее большую черную машину, машину, взятую напрокат. Значит, Марвин здесь.

Одета она была так же, как в пятницу, только на ней был еще плащ из тонкого черного пластика, который она купила за доллар 98 центов с уличного прилавка у автобусной станции. Шел дождь, и температура упала до пятидесяти с небольшим [10]10
  10-12º C


[Закрыть]; волосы у Элины лежали мокрыми прядями на лбу и на шее. Она была без сил. Увидев черную, взятую напрокат машину, она не могла даже сосредоточить на этом мысли.

Муж вышел ей навстречу. Она увидела, что он вышел быстро, затем побежал. Она сознавала, что он кричит на нее – или ей, – но лишь сонно, словно пьяная, мотала головой. Где ты была? Что с тобой случилось? – кричал он. У Элины же сильно кружилась голова: она давно ничего не ела – забыла поесть. Муж обнял ее, и она сразу прижалась к нему.

Ты больна?.. С тобой что-то случилось? Кто-нибудь посмел?..

Он ввел ее в дом. Она заметила, что там еще кто-то есть, какой-то мужчина, но не Теодор, – он отступил, когда Марвин, спотыкаясь, вошел с ней в дом. Кто-нибудь обидел тебя?

Она лишь выдавила из себя: Никто.

А потом она опустилась куда-то – на кровать. Другую кровать. Покрывало было неровное и жесткое – узлы и завитушки, вывязанные крючком, грубые, как веревка. А у нее и так уже саднило лицо – словно она ободрала кожу. Элина носом чувствовала, как встревожен муж, в каком он предельном волнении, чувствовала знакомый резкий запах его пота: она знала, что Теперь ничто ей не грозит.

К ней вызвали доктора – приехал загорелый улыбчивый мужчина, еще один приятель Гарри Майнера. Элине хотелось только спать, но она понимала, что должна что-то сказать, что очень важно, чтобы она что-то сказала. И она услышала свои слова: рассказала им, как заблудилась, зашла слишком далеко и заблудилась, а потом озябла, устала, растерялась… Марвин стоял над ней и смотрел ей в лицо, и она увидела, как сначала он поверил всему, а потом все отверг и после долгого, мучительно медленного раздумья снова поверил.

– Элина, Боже ты мой… – сказал он, – я так волновался… я… я просто не знал, что и думать… я голову потерял от волнения…

– Извини, – сказала она.

– Никто тебя не обидел? Никто к тебе не приставал?

– Никто, – сказала она.

Доктора звали Николсон; он сделал ей укол витамина С – как он сказал: он простуды. Она была благодарна ему за то, что он приехал, но ей было неловко, что он и ее муж так серьезно ко всему этому относятся.

Она заснула, и ее любимый пришел и лег рядом с ней, прямо на покрывало – целомудренно, как товарищ. Все ее тело болело из-за него, но она ничего ему не сказала: ей было стыдно. Затем, когда она снова проснулась, то обнаружила, что лежит в спальне с высоким потолком, стены обшиты резными деревянными панелями, диковинные лампы, похожие на факелы, торчат из стен, зажатые в черных руках…

Он тебе поверил?

Он любит меня.

Доктор Николсон провел несколько часов с ней и с Марвином, потягивая приготовленный Марвином коктейль и жалуясь, что в Лос-Анджелесе затеяли дело против врача, обвиненного в недобросовестном лечении. Сам Марвин пил неразбавленный бурбон – на ночном столике стояла рюмка и бутылка, стул его был придвинут к самому столику. Выглядел он сейчас гораздо лучше – лицо у него уже не было изможденное, мертвенно-бледное; он был счастлив и раскраснелся, как жених, от сознания одержанной победы. Он беседовал с доктором Николсоном, а сам неотрывно смотрел на Элину.

Сонная, ублаготворенная, Элина сидела в кровати, опершись спиной об огромное изголовье; перед ней лежал раскрытый, весь в водяных потеках, томик «Мидлмарч», хотя она толком его не читала. В одной из первых глав не хватало нескольких страниц. Она в свое время пропустила их и стала читать дальше; потом снова не было страниц со 106-й по 187-ю, но она продолжала читать, хотя и с меньшим интересом. Время от времени она переводила взгляд с мужа на доктора Николсона и обратно, в какой-то мере следя за их беседой. Она чувствовала себя сейчас гораздо лучше. Был понедельник, начало новой недели. По-прежнему стоял июнь, правда, самый конец июня, но, когда Марвин соберется везти ее назад в Детройт, наступит, наверно, уже первое число следующего месяца.

Он поверил ей, поверил, несмотря на ее смятение, ее неубедительному сбивчивому рассказу о том, как она заблудилась. Он поверил всему, и теперь она сама почти что этому верила: она гуляла вдоль берега, взобралась по откосу вверх – на шоссе заблудилась среди холмов по другую сторону шоссе. Да, это вполне могло случиться. А плащ? Ему и в голову не пришло спросить об этом. А саднящая, покрасневшая кожа? Он об этом не спросил.

Элина смотрела то на одного, то на другого из мужчин – вежливо, робко и вежливо улыбалась, гордясь тем, что допущена к их разговору. А разговор был действительно очень интересный – о процессах против медиков и о нелепых претензиях, удовлетворяемых судом; хотя всего несколько лет тому назад никому и в голову не пришло бы подавать такой иск. Однако Элина продолжала думать о своем любимом, чья тень отодвинулась сейчас в дальний угол комнаты, теперь смутная, но настороженная, которая все слышала. И выносила суждения – резко и безжалостно. Любимого все это ведь не касалось, и потому он мог быть твердым, таким твердым, что о него можно было бы затачивать нож. Элина думала о нем и снова его почувствовала – неожиданно, мгновенно, и спазм, словно от боли, исказил ее лицо.

По счастью, ни один из мужчин этого не заметил.

Доктор Николсон, очень подобранный, загорелый мужчина пятидесяти с небольшим, все распространялся по поводу этого дела о недобросовестном лечении, в котором он участвовал-не как ответчик, а как свидетель защиты. Некая женщина подала в суд на известного лос-анджелесского хирурга, требуя взыскать с него штраф в два миллиона долларов, поскольку из-за неправильного лечения ее муж умер от «черной депрессии», как это именовалось в многочисленных статьях, появившихся в газетах. Один из врачей, выступавших в качестве свидетеля от истца, так это и назвал, возмущенно заметил доктор Николсон, – это действительно возмутило его: как может медик пользоваться такой терминологией. Но присяжных, конечно, обвели вокруг пальца. Марвин внимательно слушал, кивал, но держался осторожно, словно не хотел принимать ничью сторону. Хотя цифра в два миллиона долларов могла бы его заинтересовать.

Марвин сказал, что никогда не слышал, чтобы люди умирали от депрессии.

Доктор Николсон сказал, что у пациента отнялись обе нош после пятнадцатичасовой операции на позвоночнике – операции заведомо тяжелой, проведенной специалистом нейрохирургом, который с самого начала не слишком надеялся на удачный исход, тем не менее он решил рискнуть, и хотя в ходе операции действительно кое-что было сделано не так – были допущены три ошибки, – во всяком случае, она вовсе не была столь вопиюще безграмотной, как написано в газетах. Доктор Николсон потягивал свое питье и говорил, что да, дело выглядит худо, очень худо. Скоро все начнут подавать в суд на своих врачей. Никто не будет от этого застрахован; единственно, кто выиграет, – это юристы…

И тут же извинился, смутившись от собственных слов.

– Я имел в виду только недобросовестных юристов, – сказал он Марвину.

А Элину так и притягивал к себе темный угол комнаты, где комод из красного дерева загораживал часть окна. У комода было несколько ящиков, и на каждом – ручка в виде черной руки с маленькой медной палочкой, зажатой в кулаке. Элине казалось, что там ее любимый, в том углу.

А если Марвин заметит, что она смотрит туда?..

Теперь они с доктором говорили о чем-то другом – о деле, затеянном против трестов. Несколько фармацевтических корпораций обвинялись в махинациях с ценами, суд шел уже двадцать второй месяц, и конца ему не было видно. Обвинение все еще продолжало излагать дело; затем будет вынесен вердикт, а потом, по всей вероятности, подана апелляция. А после всего этого появится еще тысяча связанных с этим судебных процессов. Любопытно, подумала Элина, а ее любимому это было бы интересно или нет? Она попыталась внимательнее слушать мужа, словно желая показать любимому, какой это интересный, обворожительный человек.

– Пока идет процесс, уже с полдюжины людей умерло, а до конца еще далеко, – говорил тем временем Марвин. – Умер один из ответчиков, два защитника и молодой помощник прокурора – ему было всего тридцать два года, и он умер от открывшейся язвы желудка, собственно, упал прямо в суде. К великому ликованию одной из сторон и к полной деморализации другой…

– Эта штука может быть прескверной – обострение язвы желудка, – сказал доктор Николсон.

– Еще двое умерли, но я не помню, с чьей стороны, а может быть, просто присяжные или клерки, – сказал Марвин. – Одного из присяжных пришлось освободить, так как у него случилось что-то вроде нервного расстройства…

– Нервные расстройства то и дело случаются, – заметил доктор Николсон. – Во всяком случае, то, что называют «нервными расстройствами»… Особенно здесь, в Калифорнии, это настоящая эпидемия, и в общем-то ничего страшного тут нет. Все это больше выдумки. А в медицине надо прежде всего верить телу, а уж потом воображению… иначе… Мистер Хоу, могу я задать вам один вопрос? Собственно, это вопрос, адресованный вам не как профессионалу… м-м… мне нужен не профессиональный совет!

– Извольте, – не без облегчения согласился Марвин.

– Когда речь идет об иске против большого треста – вроде вот этого, – или вообще об иске против частной компании и обвинителем выступает генеральный прокурор, что бы вы могли тут посоветовать?.. Есть у этих людей какая-то надежда выпутаться?

– Меня уже год преследует Налоговое управление, но я вполне уверен, что выиграю, – сказал Марвин. – Однако это мелочи. А вот если говорить о крупном деле, когда правительство Соединенных Штатов выступает против кого-то… что ж… если бы сам Господь Бог подал на вас в суд, что бы вы сделали? Заявили бы nolo contendere [11]11
  Я это не оспариваю (лат.).


[Закрыть]и надеялись бы лишь на то, что топор будет поострее. Вот вам мой совет.

– Nolo contendere?

– Совершенно верно, – сказал Марвин, дернув вперед подбородком, точно желая высвободить из воротничка шею. – «Делай со мной что захочешь».

Элина посмотрела на него – крупный, малоприятный мужчина средних лет, который немедленно ответил ей нежным взглядом. Он явно очень ее любил. На нем была зеленая, цвета мяты, спортивная рубашка с крошечной фигуркой игрока в гольф на кармашке и брюки в белую и черную клетку; всклокоченные волосы походили на парик. Хотя он был много старше возлюбленного Элины, волосы у него были такие же густые, может быть, даже гуще. Он смотрел на нее, и улыбка его расползалась все шире. Она видела, как он гордится ею, тайно гордится: так смотрят на святыню.

Переполненный счастьем, он сжал ей руку, вжав в кожу кольца.

Она в самом деле любила его. Любила за то, что он ее муж, за то, что он так на нее смотрит.

Когда ей стало лучше, она поднялась с постели, положила куда-то книгу и забыла о ней, забыла о том угле комнаты, где, казалось, ждал, откуда наблюдал ее любимый; она считала, что никогда больше не захочет видеть его.

6

13 КОРОТКИХ эпизодов

1. О чем ты думаешь? Что ты вспоминаешь? Почему ты опоздала? С кем ты была? Куда ты сейчас идешь? Где ты сейчас?

Я хочу, чтобы ты сделала то… И это… Я хочу… Я…

Он говорил все это ей, но не вслух. Она чувствовала мелкие ядовитые уколы его слов, всю горечь его желания. А потом он любил ее.

Она с ним не спорила, но, войдя, кидала на него быстрый взгляд, чтобы увидеть, что ее ждет.

Я хочу, чтобы ты сделала то, хочу, чтобы сделала то и это

Но не это

Я хочу, чтобы ты сделала так и подумала так

Но ты не должна думать так

Я просто запрещаю тебе

Он всегда ждал, ее в гостиничных номерах, которые заранее снимал, дешевых номерах, где кровати были накрыты дешевыми покрывалами и стояла дешевая пластмассовая мебель, лежали потертые ковры или ковры совсем новые, слишком яркие, смелого сочетания красок и рисунков. Он приходил туда пораньше, на час или на два раньше нее, поэтому, когда она тихонько стучала в дверь, это уже была его комната, его территория, кровать была вся усыпана пеплом от множества выкуренных сигарет, а столик у кровати завален его работой – бумагами, книгами, исписанными листками.

А она, не успев войти, в отчаянии устремляла на него взгляд, пытаясь понять, кто перед нею.

И лицо его против воли часто становилось жестким, словно он внутренне приготовился к схватке, и он говорил: мне ненавистно то, что я здесь, – не вслух: она знала, что он думал при этом о женщине, которая только что вошла в комнату, о теле этой женщины, пришедшей из совсем другого мира, из другого дома, ще хозяином был не он. Он думал об ее муже, и лицо его становилось жестким, сердце начинало учащенно биться, наполняя тело свежей кровью, необходимой для борьбы.

Потому что он был настоящий детройтец, сын Детройта: он знал, кто он.

А Элина, войдя в комнату, глядя в лицо своему возлюбленному, не сразу понимала, кто она.

Порой он не ждал ее у кровати, не сидел на краю кровати: случалось, он открывал дверь и обнимал ее, и говорил только: «Я люблю тебя». И смеялся и говорил: «Я люблю тебя, и пусть все катится к черту». В таких случаях он был неестественно возбужден, точно пьян или под действием наркотика: он целовал ее, терся лицом о ее лицо, тело и смеялся как ребенок, или вел себя, как зверек, жаждущий ласки. Элина и понятия не имела, что мужчины могут быть такими ласковыми. Она в изумлении следила за ним сонными, полузакрытыми глазами сквозь ресницы, которые она, казалось, не могла разнять; она гладила его, хоть и думала, что он едва ли чувствует ее ласки – нет у него на это времени… С Джеком все было так порывисто, так мучительно, сама кожа его, казалось, была настолько наэлектризована, что словно бы и не чувствовала, касается ли ее женская рука или на нее вдруг обрушивается удар кулаком.

Джек так любил ее, особенно любил то, что она его боится, – эти первые секунды, когда она только переступала порог комнаты и еще понятия не имела, кто ждет ее там. И тоща он мог успокоить ее – еще прежде, чем предаться любви:

Я не сделаю тебе больно

Я не сломаю тебе жизнь

Я люблю тебяи смеялся над ее явным страхом.

Весело, нежно, как добрый друг, сообщающий приятную весть: он не сломает ей жизнь. В первый раз, когда она пришла к нему в Детройте, она походила на туристку; волосы ее были зачесаны вверх, как раньше, и на ней был, как всегда, дорогой костюм, служивший ей защитной броней, – Элина, туристка, шла вверх по лестнице дома, который считался дорогим, считался святилищем, но она не верила этой лжи. И, однако же, делала вид, будто верит, потому что нельзя сказать человеку, что он лжет. А Джек при виде ее не знал, ненавидеть ее за этот страх, за то, что она в нем сомневается, или любить за то, что она так боится его и так в нем сомневается, она же все понимала при одном взгляде на него.

Элина тогда сказала: «Я не могу остаться».

Он тогда сказал: «Я и не надеялся, что вы останетесь».

И оба продолжали стоять – Элина у двери, наблюдая за своим любимым, а он рассеянно смотрел вокруг, словно кругом были зрители. Она не могла понять, зачем сюда пришла, зачем так старалась попасть сюда, в эту маленькую паршивенькую гостиницу, недалеко от больших отелей. Чтобы сказать ему «прощай», чтобы сказать «здравствуй»? Было это 9 июля. Она отчетливо видела, что ее любимый похож на мужчин, которых она часто встречала в этот период своей жизни, – молодых мужчин на приемах, которые устраивали люди более пожилые, новых молодых помощников пожилых юристов, или судей, или политиков. Правда, его лицо еще не было так хорошо известно публике, как их лица. Оно все еще принадлежало ему одному – замкнутое и хитрое; глаза его перепрыгивали с предмета на предмет, в такт стремительным прыжкам мысли.

Элина заметила, какая уродливая эта комната, особенно пейзаж-эстамп над кроватью – зелено-желтый луг ненатуральных, как в комиксах, цветов, слишком яркое голубое небо. Она подумала, не снял ли он именно такой номер именно в такой гостинице просто, чтобы оскорбить ее, – или ему не по карману номер лучше.

Она тогда сказала, пытаясь изобразить улыбку: «Я ведь говорила вам, что приду всего на минутку, но… но… собственно, зачем мне задерживаться? Вы ведь даже не хотите назвать мне свою фамилию».

Он тогда ей ответил: «А с какой, собственно, стати я буду называть вам свою фамилию? Я вам явно безразличен – вы же даже не потрудились запомнить ее, так?»

«Я…»

«Я однажды написал вам ее, а вы, должно быть, выбросили бумажку».

«Я не могла…»

Слушай, ты остаешься со мной или уходишь?

Остаюсь.

Несмотря на то, что я тебя оскорбляю?

Остаюсь.

А знаешь, почему я не хочу говорить тебе свою фамилию?..

Итак, она осталась с ним в тот день, подумав, что, раз уж зашла так далеко, проделала столько нелегких миль, надо, пожалуй, остаться. Но его молчание, замкнутость казались почти зловещими, он не был любящим. Еще не был ей добрым другом. Она не говорила ему, что приняла решение больше не видеть его, но он, безусловно, об этом догадался. И значит, должен хоть как-то ее наказать. И Элина испытывала даже удовольствие, подчиняясь этому, терпя его грубость, потому что этого требовали законы вежливости – надо дать ему возможность отомстить: бна ведь считала, что никогда больше не увидит его.

Итак, она осталась.

А позже он заговорил с ней нежно, удивленно. Он повторял «извини», снова и снова повторял «извини», лежа рядом с ней, прижавшись щекой к ее щеке, признавался ей, как признается преступник. Она держала его в объятьях. Она слушала его. И не без изумления поняла, как он дорог ей, хотя она ведь почти уже решила не видеть его больше.

– Не надо было мне заставлять тебя приходить сюда, – сказал он. – Извини. Извини, что я так поступил. И насчет моей фамилии, моей фамилии… сам не знаю… мне подумалось… – Он лежал так близко, что она не видела его лица. В комнате было светло, потому что он не потрудился опустить шторы, но его лицо было прижато к ее лицу – так близко, что она не видела его. И, однако же, почувствовала, что он лжет. Она слушала его, как слушала бы правду, с уважением, потому что неудобно ведь обвинить человека во лжи. – Я… я боялся, что ты во всем признаешься мужу… и… я боялся, что ты почувствуешь себя виноватой, а там, в Сан-Франциско, все было так странно, так неожиданно… необычно, так не бывает в обычной жизни, верно?

Элина сказала да, чтобы не перечить ему.

– Я думал, ты вернешься к мужу, поразмыслишь и во всем обвинишь меня – во всем, что было, – так иной раз поступают женщины… по-моему, да… я, собственно, очень мало знаю женщин. Признаюсь. И вот… вот я и подумал, что, пожалуй, не надо говорить тебе слишком много, потому что… твой муж человек очень странный и… и… – Элина ждала: она согласится с ним, чтобы показать, что всему верит, да, возможно, она и верила, по крайней мере частично. Она любила его, и все остальное в общем-то не имело значения. – Честно говоря, – смущенно рассмеялся он, – я люблю жизнь и хочу еще в ней поболтаться…

Элина не поняла.

– Я подумал, что он может убить меня, – сказал Джек.

Он сел в постели и снова попытался рассмеяться – от смущения. Взглянул на нее, проверяя, что она думает.

А Элина лежала не шевелясь. С нежностью, без всякой злобы она подумала: «Нет, ты поступил так, чтобы унизить меня».

– Он человек странный, очень сильный. Я сомневаюсь, что ты действительно знаешь его, – сказал Джек. – Мне подумалось, что ты можешь во всем ему признаться и он… ну… придет в ярость.

А Элина думала: «Нет, ты привел меня сюда, чтобы унизить, чтобы потом ты всегда мог сказать, что я сама осталась». Вслух же она произнесла:

– Я бы ему не сказала. Я ему и не скажу.

– Не скажешь? И все же когда-нибудь можешь сказать.

– Не скажу.

– Я не утверждаю, что он убийца, пожалуйста, так не думай и не чувствуй себя оскорбленной… но… Я, наверное, говорю тебе такие вещи, которые звучат нелепо или, по крайней мере, как трусость, – сказал он, и лицо его вспыхнуло, засветилось, – такое лицо Элина видела у своего мужа после того, как они предавались любви. Теперь напряжение между ними исчезло – казалось, исчезло: напряжение, рожденное ее приходом, ее сдержанностью, рожденное тем, что он оскорбил ее, пригласив в такую комнату с дешевой кроватью, и отказывался назваться. Он вдруг весь засиял от счастья. – Я не думаю, чтобы ты действительно знала Марвина, Элина, и то, что он способен сделать… или делал… Я не думаю, чтобы он подсылал к кому-либо наемных убийц, – нет, безусловно, нет. Но я считаю… мне это не кажется таким уж невероятным… что… если речь пойдет о тебе… Ты принадлежишь к числу женщин, из-за которых мужчины иной раз совершают ошибки… теряют разум или с ними что-то происходит… Я вовсе не хочу сказать, что это случится… но… Он ведь и тебя может убить – ты об этом думала?

– Нет, – сказала Элина.

– Ты об этом не думала? После того, что ты выкинула в Сан-Франциско?

– Нет.

Лицо его медленно растянулось в улыбке.

– Возможно, ты не такая, как другие женщины, – сказал он. – Ты не накручиваешь себя… ты вообще мало о чем думаешь, верно?.. Я хочу сказать, ты ведь не размышляешь, не фантазируешь? Я пока еще не знаю тебя так уж хорошо… но… я очень рад, что ты не преувеличиваешь, не драматизируешь события – как, по-моему, большинство женщин…

– Я ему не скажу, – повторила Элина.

Казалось, это он и хотел от нее слышать.

2. И тем не менее:

Я хочу, чтоб ты сделала так и так, и этак, а не так

И я хочу, чтоб сейчас же

И я запрещаю тебе

И мне ненавистна самая мысль, что я делю тебя с кем-то

Потому что на самом-то деле ты мне отвратительна

И когда ты со мной, я отвратителен сам себе

И то, что я вынужден быть тут, а не в другом месте

3. – Какая прелесть, какая прелестная вещица – сколько она стоит?

– Я не знаю.

Он критически разглядывал ее часики.

– Эти камешки – бриллиантики? И ты расхаживаешь вот так, нося подобную вещь?.. Ты не боишься, что кто-то просто остановит тебя, скажем, на тротуаре возле этой помойки, именуемой гостиницей, и сорвет часики с твоей руки?

Элина рассмеялась.

Если ему хотелось знать, который час, он брал ее часики с ночного столика, а не свои, как если бы часики Элины показывали более точное время, как если бы это она тревожилась, который час.

А Элине было совершенно все равно, который час.

Он же то и дело говорил: «Час дня». «Уже половина второго». «Скоро два»… Говорил сумрачно, сурово, словно она хотела знать точное время, потому что спешила уйти от него: «Уже…» «Как поздно, Боже, ведь уже…» А Элина думала – к чему все это, зачем любимый устраивает ей проверку, зачем колет ее по мелочам, но, очевидно, иначе он не может, и она должна терпеть. В общем-то ведь это ровно ничего не значит. Если она станет слишком уж протестовать, это вызовет у него раздражение, озадачит. В нем словно бы вопреки его желанию раскручивалась могучая пружина, в теле снова возникал некий ток.

Ей хотелось взять часики у него из рук и швырнуть их об стену.

Хотелось сказать…

Но ей приходилось все терпеть, ибо он сомневается, любит ли она его, – ведь именно потому она вошла в номер такая счастливая: она увидела, что он ждет ее, – волнуясь, терзаясь любовью к ней и всей трудностью этой любви.

– Ты, видимо, не понимаешь, насколько все серьезно, – часто говорил он ей.

И снова:

– Все это очень серьезно.

Элина пыталась понять его, пыталась с ним согласиться. Но он не принял ее согласия: после первых нескольких встреч он сам стал с ней изысканно вежлив. Он говорил ей, что ходит как во сне, лишь наполовину слышит, что говорят ему люди, не может сосредоточиться на своей работе, а у него сейчас на руках очень важное дело: что он часто чувствует себя таким несчастным, сознание вины не дает ему спать, он буквально корчится от стыда, когда лежит рядом с женой, и…

И он уговаривал себя, все твердил себе: «Это несерьезно». Но, видимо, не помогало. Он винил во всем ее.

Делал вид, будто винит ее в шутку, а на самом деле действительно винил ее. Он сказал ей, что ходит по свету точно бесчувственный и, по всей вероятности, люди начали это замечать. Жена уж наверняка заметила. Порой он не может закончить фразу и не всегда способен сосредоточиться на тех проблемах, которые ему надо решить… и… и, вот интересно, испытывает ли она то же самое.

– Когда ты не со мной – вот так, – о чем ты думаешь? – спросил он.

Вопрос был задан как бы между прочим, обычным тоном беседы, но Элина поняла, что отнестись к этому между прочим нельзя. Она сказала, что думает о нем.

– Думаешь? Правда?.. Думаешь?

– Да.

– Все время или?..

Элина помедлила. Она знала, что он не поверит лжи, и, однако же, он хотел услышать от нее ложь. Даже то, что она помедлила, взволновало и разозлило его. Но она сказала: «да», и в известной мере это была правда; хотя на самом деле она не думала о нем – о Джеке Моррисси,но ее любимый, словно тень, всегда был с нею. Он наблюдал за ней из темного угла каждой комнаты, хотя в комнате могло быть и много народу; он лежал рядом с нею и обнимал ее – часто куда нежнее, чем в реальной жизни.

Джек рассмеялся.

– Ну, я не очень-то этому верю, но… Но все равно это мило с твоей стороны, что ты так говоришь. Ты вообще очень милая.

4. Однажды в августе они встретились на улице как бы для того, чтобы испытать свою любовь в новой обстановке. Любимый беспокойно, критически оглядел ее. А Элина была очень счастлива. День был солнечный, и они шли по выложенным плитками дорожкам сада; это был район строгих цементных коробок, перемежавшихся небольшими фонтанами и аскетически суровыми кубами из алюминия и стекла; здесь редкая зелень – дорогие кустарники и тщательно рассаженные цветы – приобретала куда большую ценность, чем в обычном общедоступном парке.

Ее любимый, казалось, ничего этого не замечал. Он то и дело поглядывал на нее, не мог отвести глаз. Возможно, завидовал тому, что она так счастлива. Эта встреча на людях явно выбивала его из колеи.

Он признался, что нервничает: он привык видеть ее в помещении.

Им нужны какие-то стены.

Ему нужно, чтобы…

Он беспомощно улыбнулся и достал из кармана солнечные очки – синие, зеленовато-синие. Некоторое время они шли бок о бок, как приятели. Элина чувствовала, что он очень увлечен ею. Он смотрел на нее, восхищался. В такие моменты Элина чувствовала, как в ней вспыхивает сознание бесспорной победы, уверенность в своей красоте и бессмертии, уверенность самозабвенная, существующая как бы вне ее. Она сознавала, что ее красоте не будет конца и смерть ее не затронет, что эта красота преображает ее, озаряет, что в ней красота приобретает совершенство.

Ее любимый был выше среднего роста, темноволосый, с нервным лицом, частично скрытым сейчас солнечными очками. Он не был счастлив – во всяком случае, сейчас. И она любила его за то, что он так несчастен, смотрит на нее, и жаждет ею обладать – стоит всего в нескольких шагах от нее, и, однако же, их разделяет стена: она недоступна ему, здесь недоступна.

Она чувствовала, что в мыслях он предается сейчас любви с нею в одном из номеров, которые он обычно снимал. Ему необходимы были стены, чтобы без помехи любить ее, любить по-своему. Она рассмеялась и игриво заметила: Но ты же не хочешь, чтобы я принадлежала только тебе, верно? Ты что, стыдишься меня?

Внезапно осознав, что они у всех на виду, он словно очнулся, понял, где они. Осмотрелся вокруг. Они миновали район цементных домов и приближались к более оживленному кварталу, примыкающему к музею искусств. Неподалеку от них шли какие-то люди – несколько студентов из университета в небрежной летней одежде, двое или трое – босые. Элина увидела, как ее любимый, стряхнув с себя оцепенение, уставился на этих людей. Он увидел в них врагов.

Он промямлил: Нам, наверное, лучше расстаться… Мне пора назад…

Элина не стала возражать. Она не спросила, почему он так испугался, почему решил бежать. Не спросила: «Ты не готов умереть? Неужели я этого недостойна?», потому что это был бы слишком серьезный вопрос. Она знала, что он сам об этом думает, но про себя.