Текст книги "Делай со мной что захочешь"

Автор книги: Джойс Кэрол Оутс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 42 страниц)

Те же самые люди, которые в каждом поколении хотят распять Христа, теперь хотят распять закон, поскольку Христос уже мертв и погребен, – нет, мои личные верования тут ни при чем, не об этом здесь речь. Церкви уничтожают – что ж, может быть, сам Господь Бог уничтожает их, неважно. Я не теолог. Я человек нерелигиозный. Но суды не будут уничтожены. Нет. Они будут стоять. Это единственная наша святыня, а даже убийца не поднимет руки на святыню, последнюю святыню, – даже убийца благоговейно отступит. Нам нужно божество. Закон – это божество. Он никогда не будет уничтожен, потому что вне его нет спасения. Я лежала без сна, не спала, я думала о нем, там, внизу, – ладный, красивый мужчина волнуется, потеет, лицо его блестит… Он перебирает бумаги, стенограммы, записи, фотокопии документов – бесконечный поток слов, слов, которые он подчинил себе… Я не могла его понять. А в общем-то никогда и не пыталась его понять. Он был такой живой, такой живой… Полный жизни, живой… Тысячу раз я чувствовала эту страшную жизненную силу в себе, глубоко в себе.

Я все время продвигаюсь вперед.

Люди, которые вчера были моими противниками, завтра становятся моими друзьями. Я не знаю ненависти. У меня нет времени для ненависти. Мои враги разбросаны по всей стране – да, конечно, они существуют, но я не помню, кто они, – у меня нет на них времени. Я не питаю ни к кому ненависти и не питаю ненависти к себе. Вы удивлены: ненавидеть себя – это нынче так модно. Ненавидеть свою страну. Ненавидеть историю. Это все своеобразный вид ненависти к себе. А я приемлю себя – таковуж я есть. Такова моя судьба. Я полностью приемлю себя, собственно, я даже восхищаюсь собой – я себя люблю. Возможно, я вас смущаю, но я хочу говорить правду. Я люблю слышать собственный голос… люблю, когда люди вынуждены смотреть на меня, иногда против воли – и не только присяжные, но и просто публика в зале суда, где угодно… Я люблю этих людей, которые смотрят на меня, которые меня слушают. Сила слова – это огромная радость, радость удивительная, когда твои слова овладевают людьми, рождают в людях чувства, омывают их потоками, волнами и сплачивают… как молекулы, которые отскакивают друг от друга и сталкиваются в бесконечном вечном движении, это – божественно… Да, это, наверно, и делает тебя равным божеству.

Делает тебя равным божеству.

13

– Представьте себе, что кто-то захотел бы уничтожить все следы вашего существования – думаете, это было бы легко?

Элина всем своим видом дала понять, что не знает.

– Люди считают, что это легко, очень легко – но ничего подобного – вот тут-то я и вступаю в игру! Дело в том, что уничтожить человека далеко не так просто, как его убить, – это предприятие весьма дерзкое. – Мужчина широко улыбнулся Элине; улыбка сверкнула, в ней чувствовалось оживление и уверенность в себе. Шустрый, юркий, настороженный. Он придвинулся ближе к ней, слегка нагнулся с высоты своего роста, стараясь перекричать гул разговоров. – Тут-то я и вступаю в игру: моя профессия состоит в состязании с убийцей – все зависит от того, насколько хорошо ему удалось справиться со своей задачей, а обычно он справляется плохо: уж очень они, эти убийцы, неуклюжие, никакого воображения. Вот как бы вы уничтожили тело?

Элина растерянно рассмеялась. Затем, видя, что он говорит серьезно, сказала: – Я не знаю.

– Ну подумайте, подумайте! Что прежде всего приходит вам в голову? Сжечь – огонь? Устроить пожар, который показался бы случайным?

– Я не знаю, – сказала Элина.

Кто-то протискивался позади Элины, ей пришлось сделать шаг вперед, и разгоряченный собеседник тотчас придвинулся к ней, он продолжал смотреть на нее со странно серьезным, сосредоточенным выражением, потом вдруг снова улыбнулся – счастливая мальчишеская улыбка осветила его лицо.

– Представим себе, кто-то захотел уничтожить вас, миссис Хоу, и вот он задушил вас, потом поджег дом – а что дальше? Что дальше?

Было это весной 1965 года. Прием где-то в Детройте – тысячи квадратиков до блеска натертого паркета, красивый, нестерпимо блестящий пол, и в каждом квадратике свет отражается иначе, чем в остальных. Свет под разными углами. Свет разных оттенков. Скрещивающийся, сталкивающийся и, однако же, образующий единую гармонию под ногами сотен людей, ни один из которых даже и не взглянул вниз. Элина видела слабые, расплывающиеся отражения людей на блестящем паркете. Улыбалась, а сама чувствовала, как взгляд скользит вниз, к ее собственному отражению – там, там, в полупод ее ногами была другая женщина, которая ждала, и слушала, и, пожалуй, не улыбалась.

– Ха! – весело воскликнул мужчина. – Вы думаете, что огонь сделает свое дело, да? Ну, так не сделает. Вашему душителю не удастся уничтожить вас, каким бы сильным ни был пожар: пусть вы сгорите, превратитесь в черную бесформенную массу, в несколько унций пепла, – все равно вы будете миссис Хоу, а я просею то, что от вас останется, и выступлю с абсолютно точным доказательством, что это вы. И как только личность жертвы установлена, почти всегда легко найти убийцу. Неизвестный труп – это, конечно, страшная проблема. Но кто же может остаться неизвестным? На меня работает один молодой человек, специалист по судебной одонтологии, до того блестящий ученый – и такой трудолюбивый, – что он может установить личность жертвы, если вы дадите ему всего несколько зубов, или часть моста, или старую золотую коронку! Просто дайте ему это, положите на ладонь и зайдите через несколько дней – вы будете поражены!

Какой-то подошедший справа мужчина попытался присоединиться к их разговору, Элина почувствовала, что он подходит, повернулась с приветливой улыбкой, широко улыбнулась, и они все трое стали ждать, когда в беседе наступит еле заметная ритмическая пауза, которая даст возможность новому собеседнику вступить в разговор. Мужчина, с таким жаром просвещавший Элину, запнулся; затем сказал с принужденной улыбкой: – Приветствую вас, судья Куто, как поживаете? Очень много народу, верно? Я как раз приоткрывал для миссис Хоу некоторые наши профессиональные секреты…

Элина обвела помещение взглядом и увидела своего мужа в другой группе гостей – зафиксировала, где он стоит. На таких приемах он обычно стоял почти все время на одном месте – люди подходили к нему, окружали его, наконец, отходили, а он продолжал стоять на тех же двух – трех квадратных футах пола. Сейчас он оживленно беседовал с двумя мужчинами, одного из которых Элина узнала: это был помощник юриста, специализирующегося по налоговым делам, которого Марвин нанял несколько месяцев тому назад представлять свои интересы в налоговом суде; министерство финансов предъявило какие-то претензии к доходам Марвина, – сложная история, которой Элина не понимала и не пыталась понять. Марвин сказал ей, что это не имеет существенного значения.

Теперь лицо Элины приняло наиболее свойственное ей выражение – на нем появилась полувежливая, полудетская улыбка. Элина была где-то в Детройте, в большой, словно зал, комнате с натертыми полами и множеством цветов, где официанты в белых куртках обносили гостей напитками – черные официанты в белых куртках. Кто-то говорил с ней. Обращался к ней. Прямо к ней. Нет, говорили о ней – надо слушать.

– Да, так вот я говорил миссис Хой, что нет такого человека, который мог бы действительно уничтожить ее, уничтожить без остатка, – продолжал ее собеседник, – Если, конечно, это не настоящий профессионал… Возьмем другой пример: тело зарывают в уединенном месте, надеясь на разложение. Раньше часто так поступали! Но теперь у нас всюду роют, знаете ли, – строят новые дома, и торговые центры, и… Очень трудно найти место по-настоящему уединенное – и всего-то каких-нибудь шесть футов, – чтобы вырыть могилу, которая через несколько месяцев не будет разворочена бульдозером… Разве я не прав, судья Куто?

– Зовите меня, пожалуйста, Карл! Мы же не в суде! – любезно сказал Куто. И подмигнул Элине. Красивый седеющий мужчина в пиджаке с модными узкими лацканами и рубашке в зеленую и розовую полоску; Элина заметила, что у него жемчужные запонки.

– Даже, скажем, уничтожить на трупе половые признаки – и то трудно. Если довериться процессу разложения, так называемому естественному процессу распада, все равно вы своей цели не добьетесь, а если засыпать труп известью, как это делают в романах и в фильмах, это лишь поможет его сохранить. Вы это знали?

– Да, – сказал Куто.

– Я имею в виду миссис Хоу, – холодно заметил мужчина.

– Я этого не знала, – сказала Элина.

– Да. И вы еще какое-то время после смерти будете оставаться женщиной, несмотря на процесс разложения, – вы это знали? Представим себе, что ваш убийца – человек очень изобретательный – разрезал вас на куски и захоронил эти куски в разных местах… и представим себе, что полиция вызывает меня, – что я делаю? Для начала я просто изучаю кости и тут же могу сказать полиции, какого вы пола. Не говоря уже о матке…

– О чем? – переспросил Куто, потягивая виски.

– О матке. В женских трупах, почти полностью разложившихся, – я говорю это серьезно: почти полностью разложившихся– часто удается обнаружить матку, матка остается после распада всех других органов.

Элина улыбалась. Нет, она не улыбалась. В приливе внезапно охватившей ее паники она смотрела на этого мужчину, который продолжал говорить, но уже ничего не слышала. Потом она все-таки улыбнулась, чтобы показать свой интерес, и удивление, и…

Теперь говорил судья Куто. Официант прошел за его спиной, и он вынужден был шагнуть вперед; он раздраженно оглянулся, держа стакан у самой груди, чтобы не задеть Элину. Столько народу – и не сосчитаешь. Впрочем, нет – сосчитаешь. Если бы у Элины было время, она, конечно, всех бы могла пересчитать. Она могла бы пересчитать и квадратики паркета, если бы было время. Если бы было время, она могла бы пересчитать лампочки на потолке, сколько пар глаз, сколько запломбированных зубов.

Ее начало трясти.

А Куто что-то говорил, пригнувшись к ней. Еле заметно, но упорно правым локтем он оттискивал того, другого, почти бессознательно, медленно, постепенно продвигая локоть, руку и, наконец, все плечо – осторожно, мягко и, возможно, неосознанно, в то время как тот. другой, нервно потягивал виски и несколько раз открывал рот, чтобы заговорить, но никак не мог прорваться. Элина взглянула поверх острого серого плеча Куто и заметила, какие странные у того, другого, скошенные резцы – они казались чуть другого цвета, не такие белые, как остальные зубы.

В то день я узнала нечто новое о моем теле: они сказали, что матка не разлагается.

Тогда как же избавиться от нее?

Они ведь не сказали, что она ссыхается, если там не было младенца, благодаря которому она была бы влажной и эластичной. Они сказали, что она не разлагается, не горит, не исчезает, а остается, как пряжка от туфли, или часть зубного моста, или одна из этих маленьких окаменелых рыбок, которые можно купить за несколько долларов и поставить на полочке в кабинете мужа, у всех на виду – как чашечку с блюдцем.

Мне было очень холодно, но я не дрожала.

Происходило это в 1965 году.

Потолок большой элегантной комнаты был из чего-то белого, чего-то казавшегося очень легким, словно сгустившаяся пена, – таинственный синтетический материал, похожий на сгустившееся облако; материал, Элине неизвестный. Она думала о том, что где-то глубоко внутри нее находится влажная эластичная матка – вот только где?.. Судья Куто говорил ей что-то с приятной благожелательной улыбкой; она была благодарна ему за то, что он говорит, так как это избавляло ее от необходимости поддерживать беседу, – он, собственно, и не ждал от нее этого, только бы она слушала. Значит, надо слушать.

Еще какой-то мужчина, протиснувшись сквозь толпу, присоединился к ним. Седеющие рыжие волосы, грустно – веселые глаза с набрякшими под ними мешками, крупные пальцы сжимают стакан. Судья Куто подвинулся, чтобы дать ему место. Теперь вокруг Элины было уже несколько мужчин, и она знала, что может быть спокойна: говорить ей не придется. Она подняла взгляд вверх, к потолку, который был куда менее замысловатым, чем пол. Там никаких теней, никаких отсветов, никаких отражений, похожих на людей… Зато было много света, люминесцентных ламп, утопленных в потолке, почти скрытых, затаившихся. Их ровный свет озарял большую комнату вплоть да самых дальних углов. Наверное, люминесцентные лампы тихо, могуче гудели, но Элина этого не слышала. Где-то гудел, вибрируя, гигантский кондиционер, но Элина и его не слышала. Люди медленно передвигались по комнате, переходили с одних квадратиков паркета на другие, улыбались, беседовали, узнавали друг друга, понимали, что им ничто не грозит в обществе друг друга, когда они переходят из одной части комнаты в другую. Все можно подсчитать. Никаких оснований для паники.

– Вот бедняга! Сам написал прошение в суд на двух тысячах страниц о применении к нему Хабеас-Корпуса! [1]1
  Хабеас-Корпус-акт – английский закон 1679 года о неприкосновенности личности; на основании его можно опротестовывать законность ареста.


[Закрыть]Две тысячи страниц! Подробнейшая биография, целая кипа бумаг, начиная с даты его рождения где-то в двадцатых годах, – все написано от руки, с орфографическими и грамматическими ошибками, предложения начинаются неизвестно где и заканчиваются через две-три страницы, все перепутано, свалено в кучу, зачеркнутые слова, примечания на полях и несколько непронумерованных страниц в конце, так называемое «приложение»… Вот после этого вы мне скажите, вас не удивляют порядки в наших тюрьмах? Чтобы у человека было столько свободного времени – явно годы свободного времени, не говоря уже о том, что у него было чем и на чем писать и что кто-то поощрял его к этому: ведь он же написал книгу в две тысячи страниц, которую никто не прочтет!.. Господи! Кто у нас за это отвечает, ну, кто отвечает? Этот вопрос мне хотелось бы задать, и в нашем штате немало людей покраснеет, если я задам его…

– А разве вы не переезжаете в Вашингтон?

– Да, я переезжаю в Вашингтон, но не собираюсь расставаться с Мичиганом – я никогда не расстанусь с Мичиганом.

Беседа перескочила на новую тему – на жителя Детройта, который вздумал выставить свою кандидатуру на пост губернатора штата от демократической партии; он потратил на избирательную кампанию все свои деньги и деньги своей жены – правда, никто не знает сколько, даже хотя бы сколько десятков тысяч долларов; его забаллотировали, и на этом коктейле он не присутствовал, хотя зять его был тут. И зять его был очень пьян.

Миссис Куто, просунув руку под локоть мужа, присоединилась к ним. Она была маленькая, плотненькая, с гладким, без единой морщинки, напудренным лицом, неизменно выражавшим приязнь и удовольствие. Ей было приятно. Держалась она мило. В какую-то минуту он вмешалась в беседу и начала говорить – Элина заметила, что взгляд у нее при этом стал жесткий, и поспешила снова отвести глаза, – а миссис Куто говорила что-то насчет недавно избранного судьи по уголовным делам, которого тут не было, потому что его не пригласили; звали его Пэтрик О'Горман, и он, обычный юрист, выставил свою кандидатуру в судьи – в расчете на свою фамилию, на то, что такая фамилия вызовет в народе симпатию. И победил.

– Вы это серьезно? – воскликнул человек с мешками под глазами.

Да, серьезно.

О'Горман, его жена и друзья сочли, что его фамилия будет хорошо выглядеть на избирательном бюллетене – только и всего; он даже так и сказал в Ассоциации юристов – искренне и чистосердечно, со всею скромностью: никакого опыта работы в публичных организациях у него, мол, нет, он с этим совсем не знаком, но считает, что может пройти на выборах… Ассоциация его не поддержала. Но он все-таки выдвинул свою кандидатуру и прошел значительным большинством голосов.

Беседа вернулась к тому человеку, который выставлял свою кандидатуру на пост губернатора от демократической партии и который…

Элина медленно втянула воздух, словно проверяя себя. Да, ей стало лучше. Теперь ничто ей не грозит. Она взглянула туда, где стоял ее муж, – а он по-прежнему был там же, по-прежнему спорил о чем-то все с теми же двумя людьми. Молодой юрист – специалист по налогам – был явно разгорячен, расстроен. Марвин был, как всегда, красный. Вокруг них группами медленно роились люди, блестящие волосы женщин уложены в безупречные летящие прически, обнаженные руки, у нескольких – обнаженные плечи, – женщины с гладкой розовой кожей, как на дорогих портретах. Охмелевшие, разгоряченные, смеющиеся любому пустяку, готовые смеяться, искушенные в улыбках. Мгновенно, охотно обнажающие зубы, потому что зубы у них – идеальные. Большинство женщин были красивы – безукоризненно красивы. Пожалуй, не столько красивы, сколько милы, приятны, с безупречными, мгновенно расцветающими улыбками и застывшей, обильно опрысканной лаком прической. Губы у них тоже были словно лакированные и непрерывно двигались, рождая слова и улыбки. Элина обратила внимание на очень интересную женщину в длинном до полу платье из зеленого бархата; глубокий вырез спереди доходил у нее до талии, края его были соединены серебряными скрепами.

– А что о нем думает Марвин, Элина?

– Я не уверена… Я не знаю…

Миссис Куто закурила сигарету и энергично выдохнула дым.

– Зато я знаю, что ядумаю, – сказала она.

Черный человек в свежевыглаженном белом костюме появился возле Элининой группы, озабоченно стал о чем-то спрашивать. Еще подать выпить? Да, сказал Куто. Да, сказал мужчина с грустными глазами, слегка осклабясь. А мне, пожалуй, хватит, сказала жена Куто. Элина по-прежнему держала стакан, в котором лед давно растаял, превратившись в буро-коричневую теплую водичку: нет, благодарю вас, ничего. Глаза Элины случайно встретились с глазами черного официанта – взгляд у обоих был тусклый, невидящий, словно скрестились в пространстве взгляды двух слепых и застыли, мертвые.

Некоторые люди не видят друг друга – они просто друг для друга не существуют.

На шее у Элины было одно из тех старинных золотых ожерелий, что подарил ей Марвин, – массивное, литого золота, очень красивое. Ей приходилось все время сражаться с этой тяжестью. Ожерелье тянуло в одну сторону, а она тянула в другую. Миссис Куто сейчас залюбовалась им. Кто-то еще залюбовался – какой-то мужчина, но он поостерегся подходить слишком близко. Миссис Куто могла дотронуться до ожерелья безупречно наманикюренным ногтем, – но не мужчина… Впрочем, он почти дотронулся указательным пальцем. Он сказал:

Элина поблагодарила обоих.

В тот день я узнала от них, что матка не умирает: ее нельзя убить. Можно было узнать и еще что-нибудь, но я никак не могла сосредоточиться. Мне было очень холодно. Мне не терпелось уехать домой, уехать домой с моим мужем, очутиться в безопасности дома… но потом я подумала – а что, если я не смогу заснуть, что, если я буду все время чувствовать ее внутри, этот маленький свернутый мешочек…

Мама однажды сказала – Тебе нельзя иметь детей, у тебя для этого неподходящая фигура. Таз слишком узкий. Не порти себя.

В комнату втиснулись новые гости, в воздухе стоял дым, гам и было очень весело, – Элина тоже почувствовала, как ее охватил внезапный прилив веселья, сознание, что ей уготовано судьбою быть тут, стоять тут и скоро уехать домой. А ей хотелось домой, ее поистине неудержимо тянуло сейчас домой, с мужем, в свой дом… Сколько веселящихся людей! Пришлось бы потратить целую жизнь, чтобы узнать их всех. Элина чувствовала себя в полной безопасности среди них, стоя на квадратиках паркетного пола, одна из самых молодых тут женщин – светлые волосы ее толстой сверкающей змеей лежали на затылке, шея была напряжена, ее приятно оттягивало ожерелье. За весь вечер Элина почти не двигалась с места. Другие люди медленно перемещались от группы к группе, отчего все время менялась композиция групп в комнате, но сам зал оставался неизменным, и люди, толпившиеся в нем, тоже были неизменны. Это выглядело как некая игра, в которой квадратики паркета были как бы квадратиками на шахматной доске, а люди – игроками, которые, рискуя собой, храбро ступили на доску, но Элина не знала правил игры, да и не ломала над этим голову.

Она была благодарна судьбе за то, что мир неизменно прочен, что можно все пересчитать по частям.

– Я слышал, Марвин тут на днях попал в газеты, – сказал кто-то. Вы не испугались? Хорошо, что он был дома!

– О да, – подхватила миссис Куто, – что случилось? Кто-то вломился к вам в дом?

Недавно, в один из вечеров, какой-то человек перелез через ограду, и собаки напали на него. Элина слышала, как лаяли, рычали псы, как кричал человек. Выбежав на крыльцо, она увидела мужчину, стоявшего на коленях на дорожке: он умолял ее отозвать собак… Тут следом за ней выбежал Марвин…

Человек не очень пострадал – лишь два-три мелких кровоточащих укуса…

Пока они ждали полицию, он начал плакать: он сказал Марвину, что вконец отчаялся, что он хотел поговорить с ним, Марвином Хоу, но не мог добиться, чтобы тот его принял; а отчаялся он потому, что его арестовали два детектива из «полиции нравов» – за «практикуемый гомосексуализм», но он невиновен, он клянется, что невиновен… Его схватили в баре – рядом стоял какой-то мужчина и что-то его спросил, а он, не расслышав, ответил: «По-моему, да…» Человек этот оказался переодетым детективом и вместе с другим детективом тут же арестовал его, а он ни в чем не повинен, он просто в отчаянии – должен же кто-то помочь ему…

– Знакомая история, – презрительно заметил Куто.

– Марвин собирается подать на него в суд?

– Нет, – с удивлением сказала Элина. Она недоумевала. Она-то считала, что эта история вызовет совсем другой отклик; теперь она видела, что ошиблась. Она медленно сказала: – Нет, он ездил в больницу навещать этого человека… и назвал ему кого-то из Юридической помощи.

– Марвину следовало бы подать в суд, – безапелляционно сказал какой-то человек. – Мне такое поведение не нравится. Я не хотел бы критиковать вашего мужа, но он ведет себя безответственно и знает это. К тому же вломиться в дом после наступления темноты считается ведь еще более серьезным преступлением!

– Этот закон был только что изменен, – сказал Куто.

– Ну, вламываться в дом после наступления темноты – преступление действительно серьезное, тут закон не следовало менять. Ведь он же был создан исходя из достаточно весомых оснований. Я удивляюсь Марвину Хоу.

– А когда был изменен закон?

– Да он вообще не вступал в силу.

– Это не имеет значения…

К ним подошла дама в черном платье и обратилась к Элине. Она была немолодая, добродушная.

– Элина Хоу! – воскликнула она. – Я так давно вас не видела, моя дорогая, – как вы поживаете? Я только что говорила с Марвином и сказала ему, что должна вас кое-кому представить…

Элина отошла от группы, в которой стояла, – ее куда-то повели. Люди расступались перед ней и дамой, чье имя она никак не могла вспомнить; люди смотрели на Элину Хоу и уступали ей дорогу – даже мэр города в темном костюме и темном свитере вместо рубашки улыбнулся им. А дама что-то лопотала, но Элина не могла расслышать ее из-за шума, царившего в помещении. Она чувствовала, как внимание людей вспыхивало ярким пламенем, устремлялось к ней и угасало; мужчины позвякивали кубиками льда в стаканах и снова вежливо продолжали беседу, такие ручные, не угрожающие ни ей, ни кому-либо еще на этих квадратиках.

– Это потрясающая женщина, и я знаю, что она охотно познакомится с вами, – через плечо говорила тем временем Элине дама в черном. – Я все старалась свести вас – вы идеально подойдете для ее программы-интервью…

Дама подвела Элину к какой-то паре – мужчине и женщине, которых та не знала; они явно заканчивали разговор. Мужчина говорил: – Изнасилование нельзя считать таким уж серьезным преступлением, здесь это случается почти каждые двадцать минут.

Элину представили: женщину звали Мария Шарп, мужчину – Хомер Тэйт. Элина поняла, что они пришли сюда не вместе и что они – не пара. Женщина, Мария, была примерно такого же роста, как Элина, очень стройная для своего возраста а ей, очевидно, было за сорок, – и очень хорошенькая, с каштановыми, пышно взбитыми волосами, розовым лицом и легким ровным загаром. Она улыбнулась Элине и сказала: – Мне очень приятно познакомиться с вами, миссис Хоу.

Элина уставилась на нее: в женщине было что-то знакомое.

– Мне тоже очень приятно познакомиться с вами… – сказала она.

А дама в черном восторженно защебетала: – Ну, разве она не идеальна для вашей программы, Мария? Людям так хочется побольше узнать о Марвине! Здесь, у нас, к нему такой интерес, все так им гордятся – вы только представьте себе, сколько народу включит телевизор из-за него, когда пойдет ваша программа…

– Я ведь интервьюирую деловых женщин, а не жен, – сказала Мария Шарп.

– Да, но к этому такой большой интерес, я хочу сказать, к проблемам, возникающим для женщин, которые замужем за… Я хочу сказать, как это увлекательно и даже опасно… – запинаясь, пробормотала дама.

А Элина смотрела в лицо Марии Шарп, и оно медленно превращалось в лицо кого-то, кого она знала.

Ардис?

Элина в изумлении отступила на шаг. Дама в черном бросила на нее взгляд, но продолжала говорить: – …было бы глупо, Мария, отказаться от такого великолепного интервью… Вы уверены, что нет? Я хочу сказать, это окончательно? Потому что…

Мария иронически улыбалась Элине. Сухо улыбалась. Она слегка кивнула – совсем слегка: Да. Да. Не таращись же на меня.

– Ну, тут может быть один вариант, – медленно произнесла Мария. – Это, конечно, противоречит принципам моей программы, но… давайте побеседуем, миссис Хоу. – Быстрым движением собственницы она взяла Элину за локоть и отвела в сторону: – Вы нас извините, – сказала она даме и мужчине, с которым только что разговаривала; оба молча смотрели на нее. – Чертовы идиоты, зануды, – буркнула она Элине.

Элина шла как слепая.

Она давно не видела матери.

– Элина, Господи, да неужели надо так по-идиотски глазеть на меня? – шепнула Мария. – Ты, конечно же, знала, кто я, верно? Знала мой псевдоним на телевидении?

– Нет… Я хочу сказать, она не говорила мне кто… Я не…

– Но ты же знала, что я наконец получила собственную программу на телевидении, нет?

– В последний раз, когда мы говорили, ты еще сама не знала…

– Ну, словом, в конце концов все получилось. Неужели ты ни за чем не следишь? Были же анонсы в газете… Неужели ты не читаешь даже страничку телевидения?

– Да, иногда, но…

Они остановились у одной из стен возле столика, с которого все было убрано, а грязная белая скатерть сложена пополам. Ваза с розовыми и красными розами накренилась, стоя наполовину на скатерти, наполовину на голом столе. Элине захотелось поправить ее.

– Элина, ты меня так огорчаешь! – вздохнула Мария.

Лицо у Элины горело.

– В общем, с программой у меня все получилось так, как мне хотелось, вплоть до имени – Мария Шарп – и продолжительности вещания, – словом, все. Субсидирует меня косметическая фирма «Лавкор», и первые две передачи прошли отлично – ты что же, даже и не смотрела их?

– Я ведь не знала, – сказала Элина. – Мне очень жаль… Марвин был так занят и…

– Ты просто не обращаешь внимания на то, что происходит вокруг, – сказала Мария. – А я-то думала, что ты станешь гордиться мною. Так или иначе, теперь, когда ты оправилась от потрясения, выглядишь ты очень хорошо… я рада, что ты по-прежнему носишь такую прическу: она действительно очень тебе идет… для такой прически у женщины должно быть идеальное лицо… Я время от времени поглядывала на тебя здесь, и мне понравилось то, что я видела, – тоном критика заметила Мария. – Но вот этот цвет, этот оттенок розового – не для тебя. Это Марвин выбирал тебе платье? Я ненавижу розовый цвет – тебе следует его избегать. Как же ты живешь? Ты меня извини: я тебе не позвонила потом. Яуже совсем было собралась, когда увидела в газете ту статейку – насчет того, что кто-то собирался ограбить твой дом, и все же – как ты живешь? Счастлива?

– Да, да… – ответила Элина, не очень соображая, что говорит. – Я очень занята… Я хожу на курсы по искусству. Это образовательные курсы для взрослых в небоскребе Рэкема… А кроме того, повторяю французский по моим старым учебникам, ты ведь знаешь, что я два года училась французскому в школе, и мне бы хотелось научиться читать и переводить… Иногда Марвину нужно знать некоторые очерки из французской прессы…

– Значит, ты занята. Отлично, – сказала Мария, явно довольная. – Но неужели ты так и не поздравишь меня? Все говорят, что моя программа идет неплохо.

– О, да, – сказала Элина и отважилась улыбнуться, поскольку мать была уже явно не так критически к ней настроена, даже радостно улыбалась, – да, это чудесно. И Марвин тоже будет очень рад. Я не думаю, чтобы он знал об этом… то есть я хочу сказать, я ведь не знала, какое имя ты себе возьмешь, по-моему, ты об этом не говорила, так что даже если бы я прочла про твою программу… даже если бы я… И случись мне увидеть ее, я и то могла, бы не… Ты же совсем иначе выглядишь, так что я…

– Видишь ли, перед тем, как началась моя программа, Роби дал мне возможность пробыть две недели в Далласе – есть там один прелестный особняк. Они отлично надо мной поработали, – сказала Мария, кончиками пальцев ощупывая лицо и задумчиво проведя пальцем за ухом. – Операцию сделали на второй день, а потом – отдых, восстановление сил, физические упражнения: они отправляют клиентов вертолетом на ранчо заниматься верховой ездой, и я встретила там потрясающих людей. Был там даже один мужчина, девяностодвухлетний техасец – он сказал, что уже третий раз приезжает к ним, и они ему все подтягивают, включая ягодицы, – продолжала Мария. – Совершенно безумный мир! А вот волосы у меня пока еще выглядят черт знает как.

– По-моему, они выглядят очень красиво, – сказала Элина.

– Нет, волосы у меня свои, но слишком тонкие. Они, понимаешь ли, постепенно их обесцвечивали, потому что я ведь какое-то время носила черные волосы и вот однажды утром стала их расчесывать, и они полезли. Это было ужасно… Я думала, что мне конец. Они вылезали целыми прядями, это было ужасно… Так что теперь приходится быть очень осторожной.

Элина во все глаза смотрела на Марию. Внезапно ей пришло в голову, что эта женщина вовсе не ее мать. У ее матери никогда не было такого мягкого, такого тщательно отработанного голоса.

– Ну разве не смехота, что эта чудовищная женщина подвела тебя ко мне! – рассмеялась Мария. – Она уже несколько недель твердила, что хочет познакомить меня со своей молоденькой приятельницей – женой Марвина Хоу… а я пыталась остановить ее, выдумывала всякие увертки… но ей всегда надо настоять на своем – от этих жен миллионеров меня тошнит: они считают, что всех должны опекать, что они просто обязаны оказывать людям услуги и заставлять их делать то или иное. Она пыталась познакомить меня также с каким-то вдовцом, ее двоюродным братом, но этого я уж сумела избежать. Кстати, знаешь, Элина, Роби плохо себя чувствует.