Текст книги "Делай со мной что захочешь"

Автор книги: Джойс Кэрол Оутс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 42 страниц)

– …я вообще не хочу тебя пугать.

Она же была напугана, но заставляла себя смотреть на него, не пятиться, хотя с трудом узнавала этого человека – в таком беспорядке была его одежда и так он был измучен. Волосы у него были нерасчесаны, неприглажены. Морщины возле рта и глаз прорезались глубже, стали более явными. На нем была одна из его домашних курток – красивая куртка, которую он приобрел всего две-три недели тому назад, с бархатным кантом, с широкими спортивного типа лацканами, но она была уже вся жеваная, в пятнах. То, что он предстал перед нею в таком виде, таким до ужаса изменившимся, испугало Элину больше всего.

Внезапно она сказала, слегка улыбнувшись:

– Не открыть ли окно? Я сейчас открою…

И, не дожидаясь его ответа, подошла и распахнула окно.

– Сейчас ночь? – неопределенно спросил он. – Я потерял счет времени… Сейчас уже ночь, да?

– Да, около десяти вечера, на улице идет дождь, – сказала Элина.

Какой же здесь спертый воздух! Она с наслаждением вдохнула свежесть, которой пахнуло из окна. Она стояла спиной к мужу, глядя на улицу, и думала, что вот так она, пожалуй, вне опасности – надо только не поворачиваться к нему, и он ничего ей не сделает… Она медленно перевела дух, снова почувствовав какую-то удивительную легкость, чуть ли не пьянящее головокружение от уверенности в своей силе.

– Элина, пойди сюда, сядь, – наконец сказал он. – Прошу тебя. Сядь так, чтобы я мог тебя видеть. Не бойся же.

– Я и не боюсь, – сказала она.

Она села. Эта комната была ей еще незнакома, большой со стеклянной крышкой стол между ними вызывал ощущение, что она пришла в контору. Человек, сидевший за этим столом, в мятой куртке, с всклокоченными, похожими на парик волосами и глазами, налитыми кровью, попытался вежливо улыбнуться ей. Это чтобы она немного расслабилась. Он, должно быть, увидел на ее лице ужас, который она всячески гнала от себя.

Он перевел дух. И сказал все с той же улыбкой:

– Ты не изменила своего намерения?..

– Нет.

– Элина, прошу тебя, не бойся. Мы ведь женаты с тобой уже так давно… тебе следовало бы знать меня, знать, как я тебя ценю. Ты очень испугана, дорогая? Ты чувствуешь себя виноватой?

– Нет.

Он задумчиво улыбнулся. И указал на бумагу, лежавшую перед ним на столе и повернутую так, чтобы Элина могла прочесть.

– Ты подпишешь этот документ? Я выделяю тебе определенную долю.

– Я ничего не хочу, – сказала Элина.

– Но тебе же нужны средства. Ты должна принять от меня какую-то сумму.

– Нет, я…

– Элина, ты должна хоть что-то принять.

Она уставилась на бумагу, но она сидела слишком далеко и не могла видеть, что там сказано. И слишком была напугана, чтобы придвинуться ближе.

– Неужели тебя даже не интересует, о какой сумме идет речь? – спросил он.

– Мне ничего не нужно…

– Но ты можешь потом предъявить мне претензии. Как я могу тебе верить? Ты должна подписать, должна на это согласиться, и тогда… Вот – читай, – сказал он.

Он вежливо протянул ей бумагу. Элина пробежала глазами абзац за абзацем, неуклюже отпечатанные, с вычеркнутыми строками, пока не дошла до цифры. Там стояло – 1 доллар 98 центов. И ниже – место для ее подписи.

Элина рассмеялась.

– Да, это я подпишу, – сказала она.

Она делала вид, будто не замечает, как он смотрит на нее. Она оглядела стол в поисках ручки, приподняла какие-то бумаги, вдруг почувствовав себя совсем маленькой и потому неуязвимой. Марвин достал откуда-то ручку – возможно, из кармана, и бросил ее на стол.

Элина подписала документ.

Она протянула ему бумагу и встала, с улыбкой глядя на него, – сердце у нее так и стучало. А он с серьезным лицом, без всякой улыбки в ответ взял из ее рук листок.

– Ты действительно это подписала?.. – сказал он. И, не удержавшись, взглянул на бумагу – он ведь был человек дотошный, предусмотрительный.

– Да. Я же говорила тебе, что я…

– Нет, Элина, это была просто шутка. Это была шутка, – сказал он. – Но как ты могла это подписать – ты что, с ума сошла? Ох, Элина, это же была самая настоящая шутка, ты даже не прочитала – откуда ты знаешь, что ты подписывала? – Он пальцами взъерошил волосы и рассмеялся. – Присядь, пожалуйста. Садись же. Мне надо с тобой поговорить.

Элина медленно села, медленно опустилась все в то же кресло.

– Неужели ты так меня ненавидишь, что подписала документ, по которому тебе выделяется доллар девяносто восемь центов?.. – с грустью спросил он. – Ты хоть знаешь, сколько у меня денег?

Элина не могла заставить себя посмотреть на него. Пьянящее чувство облегчения, которое она испытывала всего минуту тому назад, исчезло, и теперь она чувствовала стыд, смущение. – Значит, ты действительно хочешь уйти, да? – спросил он. – И это правда – то, что ты говорила мне, что не общалась с ним?Что не собираешься выходить за него замуж? Что даже с ним не разговаривала?

– Я ведь уже ответила на этот вопрос, – еле слышно произнесла Элина.

– Так вот, все это была шутка, просто маленькая шутка, дорогая, и твоя подпись без свидетелей ничего не значит, – сказал Марвин, помахивая перед нею бумагой. – Но я, пожалуй, это сохраню. – Он положил листок в ящик и, ласково улыбнувшись Элине, сказал: – Ты разрешишь мне поговорить с тобой, дорогая? Пожалуйста, успокойся и не выгляди такой виноватой!

– Я вовсе не выгляжу виноватой, – возразила Элина.

– Нет, выглядишь, как все виноватые люди, ты смотришь мне прямо в глаза. И ты очень бледная. Ты что, думаешь, я стану тебя наказывать, буду судить тебя по законам справедливости, а не сострадания? Успокойся же, Элина. Я только хочу объяснить тебе, почему ты не можешь уйти от меня.

Элина ждала.

Некоторое время он молчал. Потом заговорил серьезно, медленно, внушительно. Рассеянным жестом он провел рукой по седой щетине на подбородке, словно пытаясь что-то додумать, не будучи уверен в себе.

– …Прежде всего t^i понимаешь, что я в любой момент мог подослать людей, чтобы убить его. Это было в моих силах. А он ждал наказания – собственно, только об этсtu и думал – что и говорить, действительно высокоморальный человек. Но я его не тронул, верно? И, однако же, чтобы избавить мир от такого мерзавца, как Моррисси… – Он запнулся. Он вдруг заметил, что не может сидеть спокойно, все время поглаживает лицо; он тотчас положил обе руки плашмя на стол. – Я же не сделал этого, Элина, верно? И я благодарен, дорогая, всегда был благодарен тебе за то, что ты в меня верила… потому что ты не раз говорила ему, что я не причиню ему зла, что я никогда ничего подобного с ним не сделаю… тогда я понял, что ты считаешь меня человеком, имеющим определенные принципы. Ты понимала, что я существо цивилизованное, законник по натуре. И я любил тебя за это. Я всегда буду благодарен тебе за это… А ведь мне было очень легко его убить. Мне бы это стоило тысячи три, что очень дешево, потому что жизнь Моррисси недорого стоит… убрать его – никакого риска… Хотя пришлось бы заплатить куда больше, если бы я надумал сделать это с шиком – скажем, извлечь из груди сердце, положить в банку и преподнести тебе… Будь я человеком, которому по душе такие штуки, – с усмешкой произнес он, – а я таковым, конечно же, не являюсь… и ты это знала, ты это знаешь. Верно?

Элина ни за что не хотела показывать, как она боится его.

– Да, я это знаю, – сказала она.

– Но… кто-то другой ведь мог бы?.. Ты так не думаешь?.. – не без коварства спросил он.

– Я никого другого не знаю, – сказала Элина.

– Но ты верила мне. Верила. Действительно мне верила, и я связан этой твоей верой, как связан законом, – сказал Марвин. Он утвердительно кивнул. – Это неправда, что ты никого больше не знаешь, по-моему, ты знаешь многих, знаешь немало, но так или иначе мне импонирует твое желание верить… Главное, что ты верила в меня, как в человека здравомыслящего, человека цивилизованного. Ты не утратила этой веры, нет?

– Нет, – сказала Элина.

– Спасибо, – тихо произнес он. – А теперь… я хочу тебе кое-что объяснить. Я хочу, чтобы тебе было совершенно ясно, почему ты не можешь от меня уйти. Будешь слушать внимательно? Сочувственно?.. Когда я впервые увидел тебя, Элина, меня словно током пронзило. Я не был готов к тому, чтобы встретить в жизни такую женщину, даже увидеть такую. Ты была совсем дитя, хотя внешне казалась старше, почти взрослой… и когда я увидел тебя, меня словно пронзило – я не сомневался, что ты… не сомневался, что означает для меня знакомство с тобой… мне трудно это объяснить, – сказал он, хмурясь, – потому что ты мало обо мне знаешь и… В прошлом – вообще на протяжении всей моей жизни, – у меня было много женщин. Всегда было столько их – женщин, – сколько вещей в ящике, в таком, куда складываешь разную мелочь и который открываешь, только когда что-то из этого нужно. Перерываешь весь ящик, пока не найдешь, что требуется. Ты никогда не думаешь об этом ящике, пока что-то не понадобится, – ›южно сказать, этот ящик вообще не имеет значения, но по-своему он чрезвычайно важен. И тем не менее ты никогда не думаешь о нем, ты ничего в нем не ценишь… Я не собирался больше жениться, потому что из моего первого брака ничего хорошего не получилось. Я никогда не рассказывал тебе об этом или о моих двух детях и не намерен поднимать эту тему сейчас. К тебе это не имеет отношения. Правда, время от времени я чувствовал себя немного виноватым перед тобой: ведь тебе, возможно, хотелось иметь детей, но… но… тут я ничего не мог с собой поделать: я твердо решил никогда больше не иметь детей, никогда. И я сейчас об этом не жалею.

В тот вечер, когда я впервые тебя увидел, я только что прилетел из Сент-Луиса, где только что завершил одно грязное дельце: женщину и ее двадцатичетырехлетнего любовника обвиняли в убийстве, ну, и моя клиентка была оправдана… а вот с ее любовником дело обстояло хуже, онне был моим клиентом. Ты, конечно, ничего этого не помнишь, но…

– Нет, помню, – сказала Элина. – Помню то, что мне об этом рассказывали.

– Вот как? – переспросил изумленный Марвин. – Но… неужели ты действительно помнишь то, что было так давно?

Элина кивнула. Она увидела, как его лицо засветилось чувством, любовью – этой знакомой, все подчиняющей себе любовью! – и она боялась, что он сейчас направится к ней, обогнет стол и обнимет ее… Он был почему-то глубоко потрясен – смотрел на нее и словно бы не сознавал ее присутствия.

– Когда я увидел тебя в тот вечер, мне стало все ясно, – серьезно, торжественно продолжал он. – Сам не знаю почему. Я словно подошел к поворотному пункту моей жизни – она вдруг вся прошла перед моими глазами, все люди, с которыми я имел дело, и их преступления, и их дальнейшая судьба… люди моею возраста, мои коллеги и помощники… моя собственная жизнь, мои привычки, моя карьера… В ту пору мне только что исполнилось сорок лет, а я уже словно бы находился на гребне, и теперь мне предстоял спуск, предстояло идти вниз по склону, стареть, развращаться… Тут я увидел тебя и забыл обо всем этом, мне показалось, что я могу… – Он смущенно умолк. Затем продолжал: – …что я могу быть спасен. Не знаю, что я в точности имею тут в виду, – что могу быть спасен… Ты смотрела прямо на меня, ты словно бы предлагала мне себя, но без всякого расчета и даже бессознательно. В тот вечер вокруг тебя шла беседа, а ты, казалось, никого не слышала, и хотя я тоже говорил, ты и меня, казалось, не слышала – я имею в виду, не слышала моих слов… А люди-то были какие! Этот третьесортный прощелыга – Сэйдофф… Ты знаешь, Элина, что твоя мамаша подумывала о том, чтобы выдать тебя за него? Просто уму непостижимо! Возможно, она и не знала всего о нем, но знала достаточно. Знала. Мне так и не удалось доподлинно выяснить, какие между ними существовали отношения, хотя, конечно, я провел расследование, потому что уж очень они были диковатые… Так ты знала, что твоя мамаша хотела, чтобы он женился на тебе?

– Она считала, что мне пора было замуж, – сказала Элина.

– Ну, конечно, ты же любишь ее, я знаю! Знаю! – рассмеялся Марвин. – Ты такая упрямая, такая странная… ты даже сейчас готова ее защищать, верно?

– Я знаю, что она такое, – медленно произнесла Элина. – Знаю в точности. Знаю и то, что представлял собою мой отец. Мне не надо их защищать… Я знаю, что они собой представляют.

Марвин иронически посмотрел на нее.

– Преступники, да? Конечно! Но ты по-прежнему любишь их, верно? Твоя мамаша всегда говорила, что ты упрямая, и ты действительно упрямая, упрямая… Твоя мамаша была права. Знаешь, Элина, я под конец сам стал восхищаться ею. Она ведь долгое время не подпускала меня к тебе, не позволяла и близко подойти, а потом решила, что, может, оно будет не так уж и плохо, и тогда она позволила мне общаться с тобой… но с большими оговорками, потому что кто-кто, а она знает цену любому товару. И она была совершенно права. Права. И вот… я почувствовал, что могу искупить свою прошлую жизнь, Элина… а она была не очень-то красивая. Но к тебе это не имеет отношения. Ты показалась мне чем-то неожиданным, возникшим откуда-то извне… я хочу сказать, чуть ли не с другой планеты. Ты была такая чистая, такая нетронутая… но когда я тебя увидел, я подумал не об этом, я никогда этого четко не формулировал – я просто влюбился. В самом деле, ты была для меня чем-то запредельным – я такого никогда в жизни еще не испытывал, – и ты была так противоестественно хороша – ты и сейчас хороша… помню, как мне тогда захотелось, чтобы ты стала моей. Я просто должен был завладеть тобой. И я до сих пор так чувствую, Элина, у меня ни на минуту не исчезало это чувство – Моррисси не загрязнил тебя, потому что в моем представлении ты живешь в вакууме, за пределами физического мира и всего низкого. Разве не так, Элина? Разве нет? Я боготворю все, что ты олицетворяешь, и все мои силы идут на это, на тебя; я не могу перестать любить тебя, отказаться от своей веры в тебя… Потому что ты – мое спасение, моя…

Он вытер лицо рукой. Элина не сводила с него глаз: ей было жаль его, она видела, как он измучен. Ведь он ждал от нее только утешения, только молчаливого согласия остаться! Ей не надо любить его, – лишь терпеть.

– Вот что произошло в Лас-Вегасе, – смущенно продолжал он. – Это было ужасно, я так и не понял, что это было, и старался потом забыть. Но я должен тебе рассказать… Я был там по делам, и приятель моего клиента, владелец одного из клубов, устроил холостяцкую вечеринку, на которую я пошел. Кто-то из мужчин собирался жениться. Я никого там не знал, кроме моего клиента, все это были люди мне незнакомые, но из тех, с кем я умею ладить и чье общество доставляет мне удовольствие. Было там человек шестьдесят. В тот день мне пришлось изрядно потрудиться и попотеть, так как по тому делу, которое я вел, должны были выступить двое свидетелей от полиции, официально не зарегистрированные в качестве полицейских агентов, поэтому мне предстояло основательно попыхтеть, чтобы доказать присяжным, что эти свидетели либо подкуплены полицией, либо под ее давлением вынуждены лгать; были и другие осложнения, словом… словом, я изрядно устал, и, наверное, мне следовало остаться в гостинице, а я пошел в клуб. Это была ошибка. Надо сказать, что холостяцкая вечеринка, Элина, – вещь вполне определенная и протекает по определенным правилам, строится вокруг чего-то одного – как карикатура: происходит некий показ, некая демонстрация, и варианты могут быть любые, но материалом должно служить человеческое тело, а при таких условиях остается лишь подготовить возможно более артистичное зрелище… а вот артистизма-то и не получилось. Не буду долго распространяться… Словом, Элина, я чувствовал себя очень усталым и излишне выпил там… и… было это уже около четырех утра, и застолье подходило к концу… а распорядитель все намекал, что в конце будет нечто необыкновенное, внушал нам всем, что на сцене произойдет нечто поразительное… И вот… выехали две велосипедистки, совсем Голые, и довольно скоро стало ясно, что с ними что-то не так: женщины-то оказались очень пожилые. Пожилые.Но, конечно, они были ярко размалеваны, накрашенные губы, и перья, и блестки, и вся обычная ерунда, и при этом… при этом… при этом они были такие старые… Господи, лица у них были все в морщинах, сплошные морщины! Обе были очень тощие и при этом с дряблым телом… Тем не менее видны были кости… и суставы… и все кости… ноги у них были как у скелета… и… и они раскатывали на велосипедах, как в цирке, и велосипеды были украшены воздушными шарами и бумажными цветами… Присутствующие, конечно, изумились, а когда первые секунды изумления прошли, все стали смеяться. Все хохотали, словно в истерике, в конвульсиях… Это зрелище было до того нелепо, до того смешно. И все оценили его смехотворность, смеялись до упаду… а женщины на своих велосипедах съехали по пандусу и поехали вокруг зала, но тут что-то случилось, и одна из старух, потеряв равновесие, упала, и, конечно же, все как грохнут – до того это было смешно…И тут среди всеобщего смеха со мной что-то случилось: я вдруг поднялся и словно выключился, перестал сознавать, где я, перестал что-либо понимать… Мне не хотелось бежать из зала, но не было сил, и я не сознавал, что делаю… Все во мне было мертво, словно умерло – словно мир вдруг полетел в тартарары, и я понял, что сейчас умру… и что все в этом зале умрут вместе со мной… все мы умрем… и эти две старухи тоже скоро умрут, очень скоро, возможно, они уже сейчас умирают, пока мы смеемся над ними… Я подумал о том, как состарилась и умерла моя мать – крепкая, широкоплечая оклахомская фермерша, – состарилась, начала прихварывать и умерла приблизительно в том же возрасте, что и эти две пожилые женщины… А мы над ними смеялись. Даже над той, которая упала. Мы смеялись… Должно быть, я лишился чувств – больше я уже ничего не помню. Мозг мой просто отключился, все перестало для меня существовать… Вот теперь, Элина, тебе понятно? Меня подлечили в больнице в Лас – Вегасе, пока я не в состоянии был вылететь домой, а потом я провел еще несколько дней у нас в больнице… ты помнишь… Ты поехала тогда со мной, ты была у меня все время, пока разрешали посетителям. Ты с такой нежностью относилась ко мне. Ты была так хороша. Конечно, в то время я уже знал про тебя и Моррисси. Я все знал. Но я не винил тебя, я винил лишь его, – тебя по-настоящему я никогда не винил. Я знал, что ты не любишь его. Я чувствовал, что в действительности ты любишь меня и что ты это поймешь, ты никогда не расстанешься со мной ради него… ради него…Так что тогда ты, видимо, любила меня. И ты вернула меня к жизни. Если бы ты покинула меня тогда, Элина, я бы умер. Я не смог бы выжить. Не знаю, что произошло со мной тогда, в Лас-Вегасе, – я потом старался об этом не думать, – но я знаю, что без тебя я бы не выжил. И ты как будто это тоже знала, верно? Ты словно бы это чувствовала?.. Потому что ты была со мной так нежна, ты была так хороша… Мне не хотелось пугать тебя, поэтому я постарался сослаться на мою работу. Я понимал, что это – естественно. Я понимал, что, если я сделаю вид, будто стремлюсь побыстрее вернуться к работе, ты сочтешь это вполне нормальным. Все это время, пока я лежал в больнице, ты казалась мне пришедшей из мечты, женщиной, живущей в мечте, но и созданной мечтой… Одним своим присутствием ты вернула меня к жизни. Я чувствовал, как я цеплялся за тебя и что у тебя достанет сил вытащить меня из этого омута, вырвать из лап смерти… И постепенно то, что я говорил тебе про свое желание вернуться к работе, стало правдой: постепенно мне действительно снова захотелось работать, я возвращался к жизни. Я снова стал самим собой. Я выздоровел. И, однако же, я всегда помнил, какая тонкая нить привязывала меня к жизни, как я там потерял сознание, какой это был ужас, какой хрупкой была надежда на то, что мне удастся выкарабкаться. Я понимал, что ты – единственное, что стояло между мной и… и тем, что случилось со мною в Лас-Вегасе.

Он, пошатываясь, поднялся на ноги. Она заметила, что глаза у него покраснели, увлажнились. Но он сделал над собой усилие и заговорил спокойно, словно не хотел пугать ее:

– Элина, мужчины, которые борются за свою жизнь, могут быть очень жестоки. Чтобы спасти себя, они могут убить других. Я чувствую, ты меня понимаешь? Ты нужна мне, Элина, для жизни, ты нужна мне, чтобы я мог жить, понятно? Но… но я не хочу пугать тебя, ты нужна мне не только потому, что я боюсь. Для меня так важно то, что ты никогда не верила, что я могу совершить убийство! Потому что, Элина, убить человека – это не такая сложная штука… это очень легко… это самый легкий, самый гуманный акт – убить человека куда легче, чем подготовить защиту… это очень легко, это так же естественно, как… как ласка, когда любовник ласкает любимую женщину… исполненный изящества жест или неудержимый порыв, которому так же трудно противостоять, как земному притяжению… Но ты считала меня человеком интеллигентным, человеком слова. И это правда. Я никогда не нарушу закон, никто никогда не заставит меня нарушить его… Ты понимаешь меня? Что же до него,то я случайно хорошо его знаю – у меня есть чутье на таких людей… к тому же я случайно знаю его семью, я знал его отца… но я не буду входить в подробности, я не хочу смущать тебя пристрастным показанием. Я знаю, что ты страдаешь, Элина, с тех пор, как мы уехали из Детройта, но я думаю, что ты его забудешь… я думаю, я сумею заставить тебя его забыть… сумею сделать тебя снова счастливой… Элина, ты нужна мне, чтобы я мог жить. Ты – единственное, что стоит между мною и… и…

Он умолк, глядя на нее. Элина поднялась с кресла. Она вдруг почувствовала страшную усталость, почувствовала, как он страдает. И тем не менее мягко произнесла:

– Нет. Я должна уйти. Я ухожу.

Он, казалось, не слышал.

– Я ухожу, – повторила она. – Я не вещь, я не могу помочь тебе, я должна уйти…

И снова он, казалось, не слышал ее.

– Я не вещь, – повторила она.

– Что? Что ты говоришь?

– Что я не могу остаться.

– Несмотря на то что я тебе сегодня сказал?.. Ты такая эгоистка, ты бросишь меня?.. Значит, ты меня не слушала.

– Нет. Я слушала.

– Ты действительно хочешь уйти? Значит, ты оставишь меня умирать… стареть и умирать – ты настолько эгоистична? Я этому не верю, Элина, – сказал он с легкой улыбкой. – Нет. Действительно не верю. Потому что я ведь спас тебя, Элина, разве нет? Разве не так? И его тоже – Моррисси, – я спас вас обоих… Я оказал такую услугу его семье, ему самому, которой никто другой не способен был бы оказать… И…

Он стоял за столом со странной застывшей улыбкой. Элина смотрела на него и думала: он, наверное, размышляет, что делать с ней, – представляя себе ее смерть. Чуть ли не с нежностью он то и дело поглядывал на нее, и губы его чуть двигались, но слов она не слышала. Затем он постепенно пришел в себя: она увидела, что на лице его появилось осмысленное выражение.

Своим обычным голосом он спросил, на какие средства она все же намерена жить.

И она подумала: «Должно быть, это конец».

Медленно, не спеша, не желая его оскорблять, она встала. Но все уже было позади – опасность, их брак: теперь он говорил о деньгах. Ей не хотелось показывать свое нетерпение. И она достаточно серьезно, делая вид, что это заботит ее, ответила на его вопросы.

– Мне известно, – сказал он, – что своих денег у тебя нет, нет личного банковского счета. Твоя мать никогда тебе, ничего не советовала?

Элина рассмеялась.

Она вышла из комнаты, и он последовал за ней. Теперь пора было уходить – спокойно и достойно. Она повязала голову шарфом и застегнула толстую кофту. Марвин стоял и смотрел на нее.

– Ты уходишь сейчас? Вечером? И отправишься вот так, под дождем? – с легкой издевкой осведомился он. – Значит, кто-то ждет тебя?

– Нет, никто, – сказала Элина. Она старалась скрыть возбуждение. Но все-таки не удержалась и благодарно улыбнулась ему. Неожиданно галантным жестом он распахнул перед нею дверь.

– Ты пройдешь полторы мили до городка, а что потом? – спросил он. – У тебя, наверное, и в сумке-то не так много денег, верно? Ты всегда была так непрактична!

– Все будет в порядке, – слегка задыхаясь, произнесла Элина.

Она вышла на крыльцо. Рука Марвина взметнулась – Элина вся съежилась при виде этого жеста, – но он лишь сунул руку в карман брюк и вытащил бумажник.

– Подожди, – сказал он. Но она уже шагнула с крыльца. – Возьми это, – сказал он и кинул ей бумажник. Она его не подхватила – бумажник легонько стукнул ее по плечу и упал на крыльцо.

– Я не могу это взять, – с нервным смешком произнесла Элина. – Ты очень добр, спасибо, ты всегда был такой…

Она шагнула в дождь. Марвин поднял бумажник и продолжал стоять, глядя ей вслед.

– Элина, подожди, – строго окликнул он ее. Он вынул из бумажника пачку банкнот, свернул их и швырнул ей. Они упали в грязь у ног Элины. Она в смущении опустила взгляд. Одна из бумажек развернулась, и порыв ветра отнес ее на несколько шагов в сторону. Потом развернулась другая. Элина увидела, что это пятидесятидолларовые бумажки.

– Спасибо, но мне не нужно… я не могу… – сказала она. А потом вдруг передумала: нет, ей понадобятся деньги. Ей понадобятся все деньги, какие удастся получить. Она нагнулась и подобрала бумажки, даже те, которые отлетели в сторону. – Спасибо, – вежливо сказала она. Она стерла с бумажек грязь и положила в сумочку.

8. Настал день, когда чья-то рука схватила ее длинные, ниже талии, волосы и тупыми ножницами обрезала до плеч; волосы были мокрые, скользкие и тяжелые, а ее лицо в зеркале казалось перекошенным. Мужчина внимательно посмотрел на нее и сказал: – Жалко мне это делать, – и, однако же, без колебаний обрезал волосы с другой стороны. В глубине стояли две девушки в халатиках и смотрели на Элину и на Элинины длинные волосы.

Они лежали на полу светлыми белокурыми горками – грустными, жалкими. Лежали тут горки и других волос, в большинстве своем каштановых, – кольца и короткие пряди, все вперемежку.

Настал день, когда она шла по аэровокзалу, сквозь толпу, и все были для нее чужие. Путешественники в осенней одежде, главным образом хорошо одетые, – и все ей незнакомые. В самом деле, все эти люди были ей чужими. Никто из них ее не знал, никто не подойдет и не предъявит на нее прав.

Она ощущала движение толпы, это движение, от которого начинала кружиться голова, вихрь человеческих мыслей на этом огромном пространстве, в этом здании с голыми современными стенами, и стойками, и пластмассовыми моделями самолетов и отелей, здании, в котором не было ничего человеческого, которое не могло быть домом и, однако же, было предназначено для человека, было плодом человеческого воображения – ведь только человеческий мозг способен придумать такое место. Это поразительно! Ты можешь погибнуть здесь, в этих лабиринтах и не понятно зачем запутанных коридорах, или можешь выбраться отсюда, ловко проложить себе путь сквозь все эти толпы, – чужая среди чужих и потому абсолютно свободная.

Элина взяла такси до дома, где жили Моррисси.

В вестибюле перегорел свет, но она сумела прочесть на кусочке картона у звонка выведенные от руки четкие черные буквы: «Моррисси. Дж. и Р.». Элина перевела дух и нажала на кнопку. Она слышала, что внутри работает телевизор, и, однако же, казалось, услышала – или вообразила, что услышала, – неожиданную паузу, последовавшую за звонком в дверь, как если бы кто-то там, подобно ей, вдруг затаил дыхание.

Она слышала, как он подошел к двери. Он открыл дверь, и Элина увидела на его лице неприятное изумление – увидеть такое было ужасно.

– Джек?.. – сказала она. В этом слове прозвучало и извинение, и страх, и жалость к нему из-за того, что он так испуган. Он молча смотрел на нее. Он изменился: на нем были очки в темной роговой оправе, которых она раньше никогда не видела, и волосы были непричесаны, всклокочены, словно он только что скреб в затылке. Глаза ввалились, вокруг них залегли тени. На нем был вязаный пуловер, надетый на голое тело, 'и темная шерсть лишь еще больше подчеркивала бледность его кожи.

– Нет, – отрывисто произнес он, – я не могу тебя видеть…

Элина знала, что он это скажет. Она постаралась произнести отчетливо, медленно, но голос изменил ей и упал до шепота.

– Извини, я не хотела… я только хотела… Всего на минутку…

Женский голос крикнул из глубины:

– Это Леонард, милый?

Джек тотчас ответил через плечо:

– Нет, не Леонард. – И, обращаясь к Элине, сказал: – Я не могу говорить, извини.

Она смотрела прямо на него. А он глядел на нее, хоть и против воли. Они стояли каждый сам по себе – два противника: Элину так и подмывало шагнуть назад, отступить, а ее любимого – захлопнуть дверь, спастись. Он так упорно, так яростно противился ей, что на его лице отразилось напряжение и оно словно застыло. Поверх его плеча Элине виден был жалкий уют его жизни. Она чуть было не подумала – у нее просто не было времени до конца додумать эту мысль, – что обманулась в своих надеждах – с таким же успехом она могла позвонить в любую дверь этого дома, ей даже подумалось, пока она смотрела на своего любимого, этого человека в очках, с крепко сжатым скорбным ртом, что она по ошибке подошла не к той двери.

Она пожалела его и отступила. Она сказала ему, что будет ждать его на улице, на тротуаре, и если он хочет ее увидеть…

– Зачем ты это сделала? – прошептал он.

Она шагнула назад. А он стоял в дверях – несчастный, точно парализованный, и смотрел на нее.

Ты что же, не любил меня? Ты смотрел на меня без всякой любви!

Да разве ты несла мне любовь, Элина?

Бездумно, медленно, словно загипнотизированная, Элина спустилась по лестнице. Зачем ты здесь? Зачем ты пришла сюда – такие мысли даже не приходили ей в голову. Она почувствовала запах кухни. А выйдя наружу, налетела на что-то – трехколесный детский велосипед; она посмотрела в одну сторону и в другую и увидела, что находится на обычной улице среди жилых домов, в обычном американском городе, где вдоль обоих тротуаров стоят машины, не очень новые, некоторые из них даже сильно проржавевшие. Черный мальчуган пробежал мимо. Кто-то крикнул ему из дома напротив – пространство между домами было узкое. Ветер подхватил волосы Элины, свободно ниспадавшие до плеч и немного ее раздражавшие, потому что она к ним еще не привыкла; прядь волос попала ей в глаз.

Она пыталась успокоиться, говоря себе: зачем ты здесь?

Зачем здесь, в Детройте, зачем именно на этой улице? Раньше она никогда в жизни здесь не бывала. Она не знала никого, кто здесь живет.

А потом она подумала, что ведь любит его, да, любит и приехала сюда ради него. Вот так-то. Вот почему она приехала в этот город и стоит сейчас одна на тротуаре: она будет ждать, пока он придет к ней. Он сказал – Элина, нет. Нет.Он смотрел на нее во все глаза, побледнев, помертвев от удивления, ему хотелось захлопнуть перед нею дверь; он снова и снова повторял – Нет.Но она проделала сотни миль ради него, и теперь она будет терпеливо ждать.