Текст книги "Делай со мной что захочешь"

Автор книги: Джойс Кэрол Оутс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 42 страниц)

– И показания свидетелей, – добавила мать Элины. – Я ведь знаю: теперь это будет уже не гражданское дело, а уголовное, и не я должна собирать улики… но… посмотрим… Мой юрист советовал мне никогда, никогда, ни при каких обстоятельствах никому не перепоручать руководство делом, если я сама в состоянии справиться… Бывает ведь, что улики теряются… Просто удивительно, как это можно – потерять важные улики… Ну, как же, черт бы их подрал, они могли упустить этого человека? Этого сумасшедшего?

– Миссис Росс, этого я не знаю, но…

Она была такая красотка, настоящая красотка, – этому же теперь поверить нельзя! Я знала, что она больна, что ее плохо кормили, но никто не потрудился сказать мне насчет ее волос – вы только представьте себе: выкрасить девочке волосы в черный цвет! В черный! Девочке с такой светлой кожей, явной блондинке – это показывает, насколько он свихнулся… Да любой разумный человек выкрасил бы ее в каштановый или даже в рыжий цвет… но в черный!.. У меня сердце разрывается от одного ее вида… Но вы говорите, что ей гораздо лучше, доктор? Вы, кажется, смотрите на все оптимистически?

– О да, безусловно, – поспешил сказать он. – Безусловно, миссис Росс. Мы успели прийти ей на помощь до того, как возникли необратимые изменения в печени, и, вы сами видите, у нее сейчас хороший цвет лица, очень хороший… А все эти отеки, ссадины и расчесы пусть вас не волнуют, это дело временное, мы сладили с инфекцией и уже вывели из организма яд, так что теперь ничего серьезного нет, да и вообще ничего серьезного не было… Опасно было обезвоживание организма – за это мы сразу сумели взяться… И она все время была отличной пациенткой, отличной девчушкой… В некоторых случаях, когда ребенок страдает от недоедания или побоев, у него может наступить апатия, инертность, но ваша девочка беспрекословно выполняла все, что требовали сестры, она не противилась никакому виду лечения…

– Ах, значит, она хорошо себя вела? Она была хорошей девочкой? – переспросила мать Элины. Она с гордостью улыбнулась Элине. – Ты слышишь, Элина, доктор говорит, что ты отлично себя вела! Она хорошо себя вела? – обратилась она к сестре.

– О да, изумительно, просто изумительно, – сказала сестра.

– И пыталась говорить, она пытается иногда заговорить, – сказал доктор. – Мы все уверены, миссис Росс, что речь сама к ней вернется…

– Вы очень добры, вы меня очень подбодрили, – сказала мать Элины. – Это был для меня такой шок… Вот только одно: меня зовут не миссис Росс. Меня зовут Ардис Картер – так по документам: я снова взяла свою девичью фамилию. А мой псевдоним в искусстве – Бонита. Просто Бонита. Так и зовите меня: Бонита.

– Бонита?..

– Да, Бонита. Без фамилии… Элина, радость моя, ты меня слышишь? Плохие времена кончились, кончился кошмар. Я забираю тебя домой, и тебя будут лечить лучшие врачи, ты скоро поправишься, и будешь веселенькая, и снова пойдешь в школу, и снова будешь играть… Разве не чудесно? И ты снова будешь жить под крылышком у своей мамы, и ничего никогда больше с тобой не случится, – ты меня поняла? Почему ты ничего не говоришь, Элина?

Элина, запрокинув головку, молча смотрела на мать. Как чудесно – точно в новом сне – снова видеть оживленное красивое лицо матери, смотреть, как ее яркие губы раскрываются в улыбке, обнажая белые зубы. Губы Элины тоже разомкнулись, ротик раскрылся. Но во рту было очень сухо. А в глубине, в глотке, саднило – точно пузырь прорвался и засох.

– Твоя учительница так по себе скучает, душенька… Все эти недели она волновалась не меньше меня… Вы можете себе представить, как они там, в школе, волновались, – сказала мать Элины, слегка повернувшись к доктору, – особенно та женщина, при которой Элину выкрали… Вы же понимаете, всего этого могло и не случиться, моя дочь могла быть сейчас вполне здоровой, если бы та женщина честно выполняла свои обязанности и следила за площадкой для игр… Уж можете мне поверить, у нее неприятности только начинаются. А что до моего мужа, если его когда-нибудь поймают… Ну как могла полиция упустить его? Ведь его фотография вот уже два месяца как разослана повсюду! Но я нисколько бы не удивилась, если бы он оказался здесь, в городе, – может, он даже шпионит сейчас за вашей больницей. Он ведь совсем не сумасшедший – лишь притворяется… вот только хитер, как сумасшедший… вы себе представляете, каково было моей дочке, когда он выкрал ее? Ничего удивительного, что она не может говорить. Но мне сказали, что его нельзя привлечь к суду за кражу ребенка – к нему неприменим федеральный закон… тот, который был принят после того, как у этого несчастного Линдберга выкрали малютку…

– Вы имеете в виду смертный приговор?.. – спр‹осил доктор.

– Да. Мне сказали, что к моему бывшему мужу этот закон скорей всего неприменим, нельзя ему вынести такой приговор, – сказала мать Элины, – потому что он – отец девочки и он не требовал никакого выкупа или чего-либо в таком роде… Но ведь он же выехал за пределы штата, сказала я им. А они сказали… А ну их к черту, женщине в законе не разобраться… Элина, душенька, ты такая худенькая! Нужно много любви, чтобы выходить тебя, верно? Ну, поцелуй же как следует свою мамочку.

Она снова нагнулась, подставив щеку, – Элина поцеловала ее.

– Сладкая крошечка, милая ты моя, – прошептала мать Элины, – ты снова станешь хорошенькой, и ничто не будет тебе грозить… Можешь сказать мне «здравствуй»? Клянусь, что можешь. Клянусь, что скажешь, если постараешься.

– Если не нажимать на нее… – начал было доктор.

– Элина, что надо сказать? Скажи «здравствуй» мамочке!

Элина почувствовала, как глотка у нее вспухает, так что даже больно. Каменеет. Высохшие, разошедшиеся связки старались сократиться, прийти в движение, что-то создать. Мать с улыбкой смотрела на нее, глаза в глаза – голубовато-серые глаза смотрели в глаза Элины, – ив глазах у девочки появилась сосредоточенность, рожденная желанием заговорить.

– Я ведь могу подумать, что ты не хочешь, чтобы я была тут, – сказала Элинина мама, и уголки ее рта слегка поползли вниз. – Я могу подумать, что приехала сюда зря… что ты хочешь, чтобы я вернулась домой и оставила тебя здесь…

Элина вцепилась матери в локоть.

– Да, душенька, так что же надо сказать? – не отступалась мать. – Ты любишь свою маму? Ты моя красавица! Ты любишь свою маму?

– Я… – начала Элина.

– Да, да, ты – что? Ты – что?

Элина почувствовала, как воздух ворвался в гортань, и она чуть не задохнулась.

– Я… люблю тебя… – еле выдохнула Элина.

Мать смотрела на нее. Секунду царило молчание. Затем очень тихо, почти шепотом, мать Элины произнесла: – Скажи нам еще раз, душенька?.. Можешь?..

– Я люблю тебя, – сказал Элина.

И мир снова стал прекрасным.

6

Я сказала – Мне стыдно подвала. А она уставилась на меня. Точечки в ее глазах стали совсем маленькими, она будто пригвоздила меня своими глазами – так уставилась. Я сказала что-то не то. Я, заикаясь, повторила еще раз – Мне стыдно подвала – и заплакала, а они засмеялись надо мной…

Когда я вернулась домой, я все ей сказала. – Почему же они над тобой смеялись? – спросила она.

Потому что я неправильно говорю.

А что ты неправильно сказала? – спросила она.

Я сказала – Мне стыдно, – а мисс Фрай остановила меня и сказала – Что это значит, Элина? Это значит – тебе страшно? Тогда надо сказать – боюсь. – No они все смеялись надо мной.

Почему же ты не могла сказать, что тебе страшно? – спросила моя мама.

Не знаю.

Я не желаю, чтобы эти маленькие мерзавки смеялись над тобой, – сказала моя мама. – Я этого не потерплю.

– Почему ты боишься гардеробной, Элина? – спросила мисс Фрай.

– Там темно…

– Что значит – темно? Ведь когда у вас гимнастика, там, внизу, вовсе не темно, верно?

– Нет, но…

– Там же горит свет, когда вы, девочки, туда спускаетесь, верно? Конечно, горит. Значит, нечего бояться.

Элина согласилась, что нечего.

– А когда там нет света, тебе незачем спускаться в подвал или даже туда заглядывать, – сказала мисс Фрай с несколько озадаченной улыбкой. – Так что нет никаких оснований бояться, верно? Другие же девочки не боятся. Просто спустись вниз и стань на свое место в ряду, и ничего с тобой не случится… Завтра ты не будешь бояться, нет?

Элина сказала, что да. Потом вдруг поняла, что сказала не то. И быстро поправилась: – Нет.

А что тебе видится в темноте? – спросила она меня.

Я не могла ей ответить. Я не знала.

Они жили всего в трех кварталах от школы Джона П. Солсбери в Кливленде, что в штате Огайо, так что Элина каждый день могла обедать дома. Она могла дйже ходить пешком вместе с другими девочками, жившими по соседству. К 12.15 Ардис уже всегда просыпалась и вставала, хотя и не всегда была одета. Она открывала Элине дверь и весело ее приветствовала – на ней был либо один из ярких шелковых халатов, либо домашние брюки с восточным рисунком; только что вымытые волосы ее были, как правило, распущены, еще не напудренное лицо блестело, чуть не сверкало. Часто она встречала дочь словами: – Смотрите – ка, кто явился к нам обедать!

На кухне она всегда была очень веселой, понемногу учила Элину готовить обед для себя, завтрак для мамы: яичницу с тертым сыром и кусочками красного перца, или суп из овощей с мелко нарезанными свежими грибами, или очень тоненькие кусочки серого хлеба с расплавленным на них пахучим сыром чеддер. Она учила Элину заправлять зеленый салат – давала ей в руки большие деревянные вилку и ложку и помогала перемешивать. По вечерам она учила Элину готовить замысловатое жаркое с густым соусом, тушить рыбу или мясо с луком и красным перцем; она купила венгерскую поваренную книгу и постепенно перепоручила изучение рецептов Элине, которая была только рада помочь матери.

– Клянусь, жена мистера Кйрмана и та в жизни бы лучше не приготовила, – смеялась Ардис, нагибаясь над кастрюлей и вдыхая аромат блюда, которое готовила Элина.

А мистер Карман каждый день приходил к ним и приносил разную снедь – не только мясо и овощи, но и сметану, гусиный жир, икру, причудливо вырезанную лапшу, целых большущих рыб, красную капусту, сладкий красный перец… Иногда он помогал Элине готовить уроки, пока Ардис выходила что – нибудь купить в магазине мелочей или заглядывала к приятельнице что-нибудь призанять. Мистер Карман не знал о сложностях, с которыми сталкивалась Элина в школе, и всегда радовался, когда она показывала выполненные задания и высокие оценки, полученные за них.

– Ты такая миленькая девочка и такая умненькая – совсем как твоя мама, – говорил он. Элина чувствовала, как он подыскивает, пробует слова, точно боится вытащить не то слово, боится, что над ним будут смеяться.

Элине было девять лет. Она ходила в четвертый класс школы Джона Солсбери, и они с матерью жили в одном из многоквартирных домов, принадлежавших мистеру Карману; познакомились они с мистером Карманом вот так: у Ардис что-то не ладилось в квартире – Элина не знала, что именно, – и как-то раз мистер Карман остановился и заговорил с ней. Это был крупный добродушный человек с вечно заискивающей улыбкой. Он всегда улыбался Ардис. Ему доставляло удовольствие называть ее то Ардис, то Бонита – он переходил с одного имени на другое, словно это был некий тайный, им одним ведомый код.

– Вам хорошо здесь? – спрашивал ее мистер Карман.

– Квартира прелестная, и, конечно, нам здесь хорошо, мы вам очень благодарны, – говорила Ардис.

– А тебе здесь тоже хорошо? – спрашивал он Элину.

– Да, – отвечала Элина.

Они с матерью перебрались на самый верх – в так называемый «курятник». Квартира была большая, просторная, солнечная, со старомодными бархатными портьерами, тяжелой резной мебелью и мраморным, с медными украшениями лжекамином. Ардис развесила по стенам свое достояние – собственные фотографии, глянцевые снимки, показывавшие ее в разных ракурсах и разных прическах. Было тут и несколько снимков Элины. Порою Ардис вдруг принималась ходить по комнатам, весело восклицая: – Кто же эти люди? Чьи это лица? Кто эти счастливцы?

Обычно она была в хорошем настроении, несмотря на неприятности, случавшиеся порой с Элиной в школе. Волосы у Ардис были уже не такие рыжие, а более мягкого, светло-оранжевого тона – цвета золотистого апельсина, который в зависимости от освещения чуть меняет оттенки. Она приобрела для себя и Элины несколько белых туалетов – пальто, шляпы и такие же платья. У Ардис был болотно – зеленый замшевый костюм – куртка и брюки. У них обоих – у нее и у Элины – были меховые шубки – не из норки, а из ондатры, но очень хорошего качества, так что на них глазели на улице: к такому зрелищу трудно остаться безразличным. В подобных случаях Ардис холодно улыбалась и отводила взгляд в сторону. Если какой-нибудь мужчина подходил к ней или заговаривал – кто угодно, – она могла уставиться на него своими холодными голубовато-серыми глазами и, улыбнувшись насмешливой улыбочкой, тихо спросить: «Ну, на кого вы, черт вас подрал, глазеете?»

А человек молча продолжал оторопело таращиться на нее.

Элина была очень счастлива там, очень. В дни, когда ей надо было идти в школу, она просыпалась в восемь часов утра – до того, как щелкнет будильник – его ставили на это время, но не заводили звонок, потому что Ардис не хотела просыпаться так рано. Элина шла в ванную, мылась и причесывалась, – тихо, совсем тихонечко, стоя на цыпочках, чтобы видеть себя в зеркале поверх бутылочек и баночек, расставленных на полке у его основания; затем одевалась – не надевала только туфель – и на кухне съедала мисочку какой-нибудь смеси с молоком, или пончик, посыпанный сахарной пудрой, или яблоко. Мама говорила ей, что надо непременно завтракать. И мистер Карман, который так заботился об ее здоровье и все твердил, что они с мамой слишком худые, всегда спрашивал, завтракала ли она.

– А ты ела яичницу с колбасой? И булочки с маслом? – спрашивал он.

– Да, – говорила Элина.

Когда они оставались вдвоем, Ардис замечала: – Он не понимает Америки, но не будем сбивать его с толку, – и смеялась, и добавляла: – Если я не посплю десять часов, я в жизни не выдержу этих разговоров с ним, душенька, – и что тогда будет? Самое важное в жизни – это сон, – задумчиво произносила она, поглаживая себя по лицу. – Полное отключение сознания.

Итак, по утрам Элина ела одна, затем брала свои книжки и туфли и выходила в коридор, застланный толстым бобриком. Перила на лестнице были всегда до блеска натерты; дверные ручки и дверные петли до блеска натерты; дверь маленького, величиной со шкаф, лифта сверкала. Но Элина все пять этажей спускалась по лестнице пешком, так как боялась лифта. А от подъезда до школы было всего пять минут ходу, да к тому же при дневном свете, так что бояться тут было нечего, просто нечего. «Если вдруг испугаешься, сразу представь себе, что я стою у окна и, перегнувшись через подоконник, сверху смотрю на тебя, – говорила ей Ардис. – И представь себе, сколько других девочек идут в школу и не боятся».

Элина чувствовала себя такой счастливой, когда, вернувшись в полдень домой, слышала, что в квартире уже играет радио. Это значило, что мама встала и что она в хорошем настроении. Они готовили себе ленч и ели в столовой, которая выходила во двор, лежавший далеко внизу. В удачные дни телефон не звонил. Но обычно около половины первого он начинал звонить, и Ардис завтракала, зажав телефонную трубку между грудью и подбородком и тихо мурлыча: «Да. Отлично. Когда? Конечно. Я проверю и позвоню вам… О, конечно. Дивно. Чья машина? Волосы длинные или короткие? Нет, не он. Не он. Я имею в виду не его, а другого, да, того, так что не рассчитывайте на меня, если… А как насчет Элины? Как насчет субботы? Дивно».

Элина медленно, понуро ела. Не помогало и то, что Мама время от времени подмигивала ей, как бы подтрунивая над тихим голосом, доносившимся из трубки, и была наполовину тут, наполовину там, наполовину с Элиной, а наполовину с кем-то еще, кто звонил с другого конца города.

Если она спрашивала: «А как насчет Элины?», наступала жуткая пауза, жуткое ожидание. И если потом она говорила: «дивно», сердчишко у Элины падало. Она усиленно моргала, чтобы сдержать слезы и не нарушить маминой беззаботной болтовни, ее веселого настроения, казаться счастливой, когда Ардис победоносно заявляла: – Вот я и добыла тебе работенку, душенька, чтобы ты могла положить кое-что на свой счет в банке! Ты идешь у нас в гору!

Но порой ей не удавалось придать себе достаточно счастливый вид. И тогда мать, помявшись, спрашивала: – Элина, что-нибудь не так?.. Ты больна?

– Нет.

– Тогда почему ты такая мрачная? О чем ты думаешь?

– Ни о чем.

– Нет, думаешь, душенька, конечно же, о чем-то думаешь, это что, секрет или что-то такое, чего я не должна знать? Что меня не касается?

– Нет…

– Это что-то такое, Элина, о чем ты не должна думать? Признайся же.

– Нет…

– У тебя иной раз бывает такой замкнутый вид, – есть такой цветок, нарцисс, очень себялюбивый цветок, – задумчиво говорила Ардис. – Лучше скажи мне, что не так, прежде чем уйдешь в школу. Я не могу выпустить тебя из дома с таким выражением лица.

Элина молча смотрела на еду, лежавшую у нее на тарелке.

– Ты же должна понимать, что значит иметь работу, особенно такую, какой мы с тобой занимаемся, – говорила Ардис. – Тысячи женщин… тысячи, миллионы девочек завидуют нам. Хоть это-то ты знаешь? Так о чем же ты думаешь?

Она пригибалась к Элине и внимательно вглядывалась в нее, точно хотела увидеть, что творится в голове у дочери. Как бы шутливо, а на самом деле озадаченно, поднимала брови, точно изо всех сил старалась проникнуть взглядом ей под черепную коробку.

– Я ведь могу прочесть твои мысли, я слышу, о чем ты думаешь, – говорила она. – Так что лучше перемени пластинку. Стань поумнее. Ведь не всегда рядом будет мама, которая сможет кормить тебя и заботиться о тебе. Что, по-твоему, такое наш мир? Отнюдь не детский сад!

По всей гостиной – на стенах, на полочке лжекамина, на столиках, во всех углах – были фотографии Ардис: стройная и элегантная, то с гладкими, то с взбитыми волосами, то с прической под мальчика, то дама с локонами до пояса; Ардис – тянущаяся за манящим цветком, до которого никак не добраться; Ардис – так забавно жующая длинную соломинку с одного конца, в то время как лошадь жует ее с другого; Ардис – величественно восседающая за металлическим резным столиком, очень прямая, в платье из органди и белых туфлях на среднем каблуке, с белой широкополой шляпой в руках. Но самой главной фотографией, которая принесла Ардис больше всего денег и привлекла наибольшее внимание, была та, что стояла на камине: Ардис и Элина вместе; Ардис, улыбающаяся фотографу, – зубы и волосы блестят, глаза сияют задором и здоровьем, – нагнулась и обнимает свою дочь Элину, маленькое чудо, а та смотрит в аппарат слегка удивленными глазами и застенчиво улыбается. На матери и дочери – одинаковые платья в горошек и белые перчатки; волосы у них одинаково золотистые – Ардис ради этого случая надела парик, парик такого же цвета, как и ее природные волосы, – и у обеих одинаково гладкая кожа. Снимок был сделан для рекламы крема; под ним четкими черными буквами шла надпись: МОГЛИ ЛИ ВЫ НАДЕЯТЬСЯ, ЧТО ВАША КОЖА СТАНЕТ ТАКОЙ ЖЕ ГЛАДКОЙ, КАК У ВАШЕЙ ДОЧЕРИ?

Эта фотография больше всех других нравилась мистеру Карману. В первый раз, когда он увидел ее, – а это было, когда он впервые зашел к ним в квартиру, – он взял ее в руки, долго смотрел, затем поднес к окну, чтобы разглядеть получше, и тихо прошептал: – Прелестно… Прелестно…

– Да, – согласилась тогда Ардис, – мне она самой нравится.

– Мать – и дочь. Да. Безупречно. Здесь так ясно, что вы на самом деле мать и дочь, а не чужие люди, которые позируют перед аппаратом, – сказал он. Еще какое-то время поглядел на фотографию. Лицо его приняло строгое, благоговейное выражение. – Удивительно, просто чудо, – странным, не своим голосом произнес он, – как плоть облепляет кости… образуются углы, а кожа натянута… и в результате – такая красота… такая поразительная красота, что даже боязно смотреть.

Ардис молчала.

– И никакое знание тут не поможет, – продолжал мистер Карман. – Не в состоянии помочь…

Сиди неподвижно. Вот так. Не шевелись. Не моргай. Будь умницей, будь умницей. Так. Отлично.

Ардис похвалялась фотографам, их помощникам и другим моделям, что у Элины – природный дар: она может целых полчаса сидеть под ярким светом, ничего не видя, не двигая ни единым мускулом лица, даже не дергая носом, почти не дыша, – настоящая куколка.

– Ты действительно куколка, – соглашались люди.

Мужчины сажали ее на стулья, наклоняли ей голову, пальцами раздвигали губы в улыбке, оставляли ее с этой улыбкой, возвращались через несколько минут и все переделывали, их серьезные, насупленные лица придвигались совсем близко к ней и, однако, не близко. Она чувствовала их близость и все же по-настоящему не чувствовала. Что-то разделяло их, они ей не угрожали. Даже свет не жег ей глаза.

Куколка.

Однажды после долгой съемки, закончившейся только к вечеру, какой-то мужчина повел Ардис и Элину вниз, в ресторан, – там было темно, и Элина ничего не видела. Она обо что-то споткнулась. Заморгала, глаза у нее заслезились – она ничего не могла с этим поделать, и ей стало очень совестно.

– Что с тобой? – вдруг спросила Ардис.

Она и тот мужчина оба остановились и смотрели на Элину.

– У нее глаза слезятся, – сказал мужчина.

– Да нет, ничего, – сказала Элина.

Они сели в уголке. Было очень темно, свет был мягкий. Правда, по стенам этого большого, похожего на пещеру зала горели огни, но свет был мягкий, расплывающийся, неяркий.

– Почему ты так моргаешь? – спросила Ардис.

– У нее, наверное, глаза болят, – сказал мужчина.

Элина молчала. Она ждала. Через несколько минут мать забудет про нее, отвернется, – на это она и рассчитывала. Но Ардис почему-то обняла Элину за плечи, так нежно, и принялась рассматривать ее глаза. Элина была очень смущена, потому что тот мужчина, совсем чужой, смотрел на них.

– Ну-ка скажи мне правду, душенька. Ты хорошо видишь?

– Я не знаю.

– Глаза не щиплет?

– Немножко. – Она не пыталась высвободиться из объятий матери, хотя ей и хотелось. Ей хотелось сказать и матери, и этому мужчине, что все у нее в порядке, что это просто так. Неприятно ведь, когда тебя так разглядывают.

– Элина, ты должна была сказать там, в студии, если свет жег тебе глаза, – сказала Ардис.

Элина не знала, что отвечать. Она чувствовала в голосе матери что-то необычное, таким тоном Ардис не говорила, когда они бывали одни; не говорила она так и при мистере Кармане – значит, все дело в этом мужчине. Поэтому Элина и не знала, что мать хочет от нее услышать.

– Как только ты почувствовала, что у тебя защипало глаза, ты должна была сказать мне, – продолжала Ардис.

– Извини, – сказала Элина.

– Ты умница, что сидишь так смирно, – сказала Ардис, – но, если это еще раз случится, ты тут же должна мне сказать… Если… если, конечно, ты не вздумала стать плохой девочкой и не работать завтра… В этом причина, Элина?

– Нет.

– Ты хотела, чтобы у тебя заслезились глаза, чтобы они стали красные, некрасивые и ты завтра не могла работать?.. Элина, говори правду. Это так?

– Нет, – с несчастным видом сказала Элина.

Ардис посмотрела на мужчину. И безвольно уронила руки на стол.

– Иной раз я просто не в состоянии с ней справиться, я не могу ее понять. Она очень скрытная для своего возраста. По-моему, она строит из себя дурочку, просто чтобы не работать. Элина, душенька, скажи лучше правду. Неужели ты действительно такая дурочка, что целый час смотрела на юпитеры и молчала? И ты хочешь, чтобы я этому поверила?

Элина собралась извиниться, но никак не могла произнести нужных слов.

– Ну? – сказала Ардис.

– Я…

– Ты хочешь, чтобы я поверила, будто девочка твоих лет может довести себя, по сути дела, до слепоты и ничего не сказать? Хочешь, чтобы я этому поверила? О, Господи, – вздохнула Ардис. Элина ждала. Глаза у нее жгло от стыда. Через некоторое время Ардис принялась рассказывать мужчине о том, как трудно приходится Элине в школе: – …просто не знаю, что с ней будет… – и о том, как трудно приходится ей, разведенной женщине, женщине, на всю жизнь обреченной нести ответственность за ребенка: ведь муж бросил ее и алиментов не платит. – Он настоящий уголовник, его ищут в полудюжине штатов, с таким человеком и нормального-то ребенка не вырастишь. – Мужчина принялся утешать ее, и голос Ардис постепенно зазвучал мягче: Элина сразу почувствовала, как все изменилось. Ардис сказала: – Но… в общем-то… я не могу жаловаться, верно? Она, право же, настоящая куколка. Такая миленькая. Вы когда-нибудь видели, чтобы девочка в ее возрасте была до такой степени профессиональна – это же прирожденная модель. Будто маленькая взрослая, верно?.. Просто удивительно, как она старается не показывать своих чувств и не плакать, даже если ей больно. Я бы так не могла. Я иной раз даже думаю, да чувствует ли она боль, как другие дети…

Мужчина сказал ей – Вас надо заключить в золотую рамку. – И она смеялась, смеялась.

Потом сказала – И навсегда?..

И навсегда – сказал мужчина.

А она смеялась.

Мистер Карман сцепил руки на животе и сказал, что это серьезно: жизнь – штука серьезная; всем людям – а особенно ребенку – нужна упорядоченная жизнь.

Ардис рассмеялась.

– Но я говорю серьезно, – возразил он. – Я говорю не просто так… Вы должны подумать о вашей девочке, если не думаете о себе.

– Подумать о ней! – воскликнула Ардис. – Как будто я думаю о чем-то другом…

Мистер Карман сидел с Элиной, пока Ардис одевалась в другой комнате, неплотно прикрыв дверь, чтобы можно было переговариваться. Улыбаясь, он просматривал учебники девочки; он всегда что-то доставал для нее из карманов – конфетки в блестящей обертке, булочки с маком, разные разности, которые Элина брала с собой в школу, а на другое утро раздавала подружкам. Однажды он подарил ей колечко с жемчужинкой, и она его тоже отдала шумной, веселой девочке с конским хвостом, сидевшей позади нее, – та была настолько удивлена подарком, что даже не поблагодарила.

– Да, Ардис, надо вам постараться упорядочить свою жизнь – ради вашего ребенка и вас самой, – произнес мистер Карман. Он ни разу не посмотрел в сторону спальни, в сторону приоткрытой двери, даже когда Ардис не отвечала ему. – К примеру, вчера – вчера я пытался вам дозвониться, а вас не было дома…

– Вчера я возила Элину к доктору, – откликнулась Ардис.

– Что? К доктору? Зачем?

– Она такая хрупкая и так легко простуживается… вы же знаете – она ведь может вообще никогда не войти в норму…

– Что? Она больна? – переспросил мистер Карман. И строго посмотрел на Элину. – К какому же доктору вы ее возили?

– Ох, не знаю, – отозвалась Ардис из другой комнаты: голос ее звучал глухо. – К какому-то специалисту – вечно одна и та же история: все они требуют денег, их интересуют только деньги…

– А вы показывали ее доктору Ренфру? Я еще говорил вам о нем!

– Ох, не знаю, все они запрашивают такие деньги, – сказала Ардис.

– Но, Ардис, Ардис, вы только скажите мне, сколько…

Тут Ардис появилась – растрепанная, прижав руку к горлу. Она смотрела на мистера Кармана.

– Мне неприятно обременять вас моими делами, – сказала она.

Он встал и, взяв ее за руки, притянул к себе.

– Вы только скажите мне, Ардис… – молвил он, – …прошу вас…

Они заговорили о деньгах. Элина все это уже не раз слышала: она знала, что вот сейчас мать вздохнет, лихорадочно обведет взглядом комнату. А мистер Карман будет держать ее руки, смотреть ей в лицо, улыбаться.

– Но у вас же есть семья, – сказала Ардис.

– Семья! Взрослые дети, которые не нуждаются во мне, и жена… жена… ну, я не стану говорить о ней, но она во мне тоже не нуждается – во всяком случае, не в такой мере, как вы.

Он был дородный, с широченными покатыми плечами. Волосы у него были жирные, с проседью, брови – густые, сходившиеся на переносице, грустные. Иной раз он смотрел на Ардис – этакий большой потный медведь – и не смел до нее дотронуться; глаза его затуманивались, увлажнялись, золотисто светились, становились очень нежными.

– Ардис, – мягко сказал он, – ну в чем еще для мужчины может быть счастье? Только в том, чтобы поставить кого-то на пьедестал и любить и почитать больше, чем себя…

Случалось, они говорили о том, чтобы вместе уехать из Кливленда – конечно, с Элиной. И сердце у Элины радостно подпрыгивало. Но почти тут же Ардис говорила: – Нет, я не могу. У вас же семья.

– Ну, зачем, зачем вы это говорите? Вы же мучаете меня!

– Я не могу на это пойти.

– Ардис, между моей женою и мной ничего нет. Ничего. Уже много лет. Столько лет, сколько вам, Ардис, представьте себе… А вы понимаете, что это значит – жить так долго без любви? Без красоты? Жизнь теряет свой смысл, свою ценность, если человек не способен превратить мир в нечто прекрасное и неизменное, – неужели вы мне в этом откажете?

Прекрасное и неизменное.

Элине он очень нравился.

Но Ардис сказала: – Если я разобью вашу семью, я не смогу жить в мире с собой…

А он уговаривал ее. Продолжал уговаривать. И смеялся – в растерянности, в досаде, не теряя надежды. Он рассказывал о своем детстве и молодости в Будапеште; рассказывал, что верит в святых и ангелов.

– Мы не были такие уж нищие, но все же были бедные, да, и это лежало на нас позором… но мама у меня была очень верующая, и она научила меня верить так, как верила сама, потому что ей это помогало, и она знала, что это поможет мне, даже если я не сумею удержать в себе веру, когда стану старше… но мне нравились статуи святых и ангелов, мне нравилось то, что они такие красивые… и такие спокойные, такие безупречные, они никогда ни о чем не просят и сурово не судят… Обе вы для меня – как ангелы, – медленно произнес он своим гортанным голосом, в котором звучало благоговение. – Я вижу вас, Ардис, во сне, но и вашу дочурку тоже… вас обеих вместе… вас ведь надо оберегать, лелеять. Вы должны разрешить мне помочь вам, Ардис, вы должны нанести порядок в вашей сумбурной жизни.

Некоторое время Ардис молчала. Затем медленно произнесла:

– Я знаю, что вы правы. Но не знаю, как это сделать.

– Ардис, почему вы так говорите? Вы же знаете, что я жажду вам помочь?..

– Я вся в долгах. Все эти счета врачам Элины, даже дантисту… и потом преподаватели из Элининой школы просят заняться исправлением ее речи… Ребенок – это такое бремя, от которого никогда не избавиться. Я ведь очень рано вышла замуж и очень рано стала матерью…

– А сколько вы должны, Ардис?

Она затрясла головой.

– Нет. Я не могу брать у вас деньги. Подарки – это другое дело, эта квартира – тоже… но нет, честное слово: денег у вас я никогда не возьму. Не будем об этом и говорить… Я вам рассказывала, что я возила Элину на рентген? И пока ее просвечивали, как раз в тот момент – можете себе представить, – я прочла в «Ридерс дайджест», сидя в приемной, что рентгеновские лучи чем-то опасны, возможно, даже радиоактивны, что они могут повредить кости… костный мозг… Ну, разве не ужасно? Я чуть с ума не сошла. Элина ведь и без того как натянутая струна, такая чувствительная, она совсем не похожа на других детей – тупых, грубых, не чувствующих боли…