Текст книги "Делай со мной что захочешь"

Автор книги: Джойс Кэрол Оутс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 42 страниц)

Вот теперь, сравнивая эту женщину с другими людьми в этой комнате, Джек начал замечать, какое странное у нее лицо. Спокойное, милое и такое пустое, что казалось бы почти стертым, словно несуществующим, если бы женщина не была так хороша; это-то и поражало в ней. Все прочие люди были обычными. В большинстве своем это были мужчины – одни среднего возраста, другие помоложе; все ничем не примечательные, только один был толстый, краснолицый и по-настоящему безобразный, похожий на дога – выпирающие челюсти, несколько висящих подбородков. Кроме блондинки, в этом классе были еще всего две женщины – обе лет сорока с небольшим, обе вполне ординарные. Одна была немного похожа на Рэйчел, с лицом сердечком, как у Рэйчел, темнобровая, с широко расставленными глазами и маленьким ртом.

– …и еще что-то у нее с мозгами, голова у нее работает не как у людей, – продолжал Броуер. – Это ведь общеобразовательные курсы для взрослых; отметки у всех у них – «А» и «Б», и черт с ними: это ведь не имеет значения; я даже не утруждаю себя чтением их работ. Она же получает «Б» с минусом. У нее абсолютно идеальный почерк, так что она просто не может быть очень умной – во всяком случае, это меня бы черт знает как огорчило, если бы она оказалась умной, потому что… Я прочел ее первую работу – она все зазубрила наизусть, и тем не менее я поставил ей «Б» с минусом. И она, кажется, вполне довольна отметкой.

Джек рассмеялся таким мальчишеским хихикающим смешком, что сам удивился.

Он чувствовал какую-то приподнятость, но не понимал отчего. Оттого что Броуер признался в чем-то недостойном? Унизительном? Оттого что Броуер рассказал ему о провале другого человека в суде, об унижении, которое претерпел этот другой?.. Но ведь Джек вполне мог так же провалиться, а провал в суде сразу всем становится известен. Тошнотворное чувство поражения познал кто-то другой, не Джек, а он, Джек Моррисси, неплохо преуспевает сейчас.

– …так или иначе… Она замужем за Марвином Хоу, как вам это нравится? Еще один сюрпризик?

– За кем замужем?

– За Марвином Хоу. Вы же знаете. Несколько лет тому назад ходили слухи, что он женился на девчонке, совсем молоденькой…

– И это она? – спросил потрясенный Джек.

– Она.

–  Вот эта?

– Мерзавец женился на ней, когда ему было за сорок, – сказал Броуер, – а она была совсем девчушкой, ну просто ребенок, я помню все эти разговоры. И вот сейчас она – моя слушательница.

Джек в изумлении уставился на женщину.

– Сюрпризик, а? В первый день, когда я вошел в класс, опоздав всего на несколько минут, – посмотрел на нее, Бог ты мой, и подумал: «Эта попала не в тот класс!» Потом я стал выкликать их по классному списку, и выяснилось, что она Элина Хоу, тогда я сложил два и два – это ведь Детройт в конце концов – и понял, кто она. Вы знаете, он ведь не подписал петицию по поводу Каменски в прошлом году – можете такому поверить? Чертов эгоист. Ненавижу таких мерзавцев. Я помню, что говорили, будто он старался дать образование своей жене, этой девчонке, потому что стыдился ее – она как будто даже была неграмотная или что-то в этом роде… Но… Все это не имеет значения, Джек, забудьте, что я вам тут наболтал.

– Хорошо, – сухо сказал Джек.

– Мне, пожалуй, пора, а то я опоздал больше обычного, – со вздохом произнес Броуер. – Сам не знаю, то ли я этот класс ненавижу, то ли ее… Я ведь вас никак не задел, нет? Просто потрепался.

– Конечно, нет, – сказал Джек, отступая от двери.

– Передайте Рэйчел привет, о'кей? Надеюсь, скоро увидимся?

– Конечно, – сказал Джек.

И быстро пошел прочь по коридору.

Когда он оглянулся, Броуер уже вошел в класс. Джек приостановился, думая о том, сколько он зря потратил времени: ведь он убил на Броуера не один час, да и вообще кому нужна дружба? Кому это нужно – тратить попусту столько времени? Голова у него слегка кружилась от выпитого, и ему это было неприятно. И, однако же, он чувствовал какую-то странную приподнятость.

Он вернулся к двери в класс и снова взглянул сквозь стекло, теперь уже заранее готовясь к тому, что увидит ее – миссис Марвин Хоу – и почувствует отвращение. Это лицо, рожденное мечтой, но не его мечтой, не его воображением. Чьим-то чужим. Лицо открытое, пустое, отрешенное, высокие твердые скулы натягивают кожу, неестественно безупречную кожу. Оно было совершенно, как на плакате, лицо без пор. Он почувствовал, что ненавидит ее, и, однако же, ненависть его была неосознанной – так ненавидят убогих, так дети ненавидят калек из страха перед увечьем.

Очевидно, Броуер начал лекцию, потому что женщина что-то записывала, медленно водя карандашом. Вид у нее был спокойный, сосредоточенный – ей явно нравилось быть тут. Она сидела, совершенно умиротворенная, слегка склонив голову к плечу, голову с густыми светлыми волосами, заплетенными в косы, уложенные вокруг головы; Джек вдруг обнаружил, что не отрываясь смотрит на нее и думает, Но он сам не знал, о чем думает. А думал он: «Вот сейчас я начну пятиться и увижу, как она станет уменьшаться, – так уменьшается лицо, если посмотреть на него в подзорную трубу с обратной стороны».

Он вернулся в свою контору – маленькое помещение, которое он снимал в новом бетонном здании близ шоссе Лоджа. Там он заварил себе кофе – растворимого кофе – и сел, раздраженно почесывая голову. Волосы у него чересчур отросли. Надо будет как-нибудь постричься – как – нибудь. Они у него были очень густые и быстро салились… Сразу после пяти появилась клиентка – черная женщина, которая должна была прийти накануне, но Джек не стал спрашивать, где она пропадала. Слишком много пришлось бы терять времени, просеивая всю эту немудреную ложь, чтобы добраться до никому не нужной правды – правды, которая не имела значения ни для него, ни для нее. Как и его работа, впрочем.

– Так вы сможете что-нибудь с ним сделать, мистер Моррисси? – спросила она.

– Да, да, – машинально сказал Джек.

– Вы сумеете мне помочь?

– Да, – сказал Джек. Да. Он постарается. – Я найду вам заботы поинтереснее, – сказал он и попытался изобразить улыбку. Но она не поняла шутки – смотрела на него разинув рот. – Не волнуйтесь, я добьюсь постановления суда против него, – сказал он, и это, видимо, ее удовлетворило.

Пока женщина жаловалась на мужа – как он угрожает ей, как бьет, два зуба выбил, мальчику глаз подбил, – Джек обнаружил, что думает о жене Хоу, собственно, даже не думает, а видит ее. А черная женщина рассказывала, как ее сын испортил себе желудок, когда ему было два годика, он попробовал какого-то порошка для чистки ванны и теперь толком ничего не может есть, пища у него толком не переваривается, и все доктора говорят, что и кормить-то его незачем. Джек смотрел на нее, а видел другую. Он лишь рассеянно, автоматически кивал:

– А Герман – он сказал, он сказал, что пойдет в полицию и все скажет про моего брата, а я сказала ему – он что, хочет, чтобы нас всех избили? Хочет, чтоб его самого выбросили из окна? Потому что, понимаете, мистер Моррисси, это же в общем-то не секрет – мой брат, он в большой банде… и такой, как я, он в жизни не послушает, – если даже попросить, чтобы пощадил или там еще что. Этот человек – он по пять тысяч в неделю себе в карман кладет, а такая мелкая рыбешка, как Герман, – ему вообще скоро крышка, верно? Я сама ему так и сказала: пусть только попробует притеснять меня, или шантажировать, или…

Она была такая живая, реальная, эта женщина лет тридцати с небольшим, с очень энергичным лицом и могучими бицепсами – рукава ее пальто были даже немного вздернуты, точно ей было жарко. В обычное время Джек проявил бы любопытство – пять тысяч в неделю? Ее братец, должно быть, торгует героином. И все же – пять тысяч долларов! А она платит Джеку такую ерунду. Но сегодня, в этот вечер, он слушал ее вполуха и участливо кивал, а сам видел не ее. Он видел другое лицо. Он вдруг почувствовал, как в нем нарастает ярость, во рту появился ее вкус – горький, точно яд, горький, точно порошок для чистки ванны…

– Герман настроил моего брата против всех нас, оттого что пытался меня шантажировать, – тянула женщина, – и я до смерти боюсь его, мистер Моррисси…

– Его? Кого?

– Германа. Потому что он может начать такое – совсем распояшется, если мой брат будет продолжать свое.

Джек слушал ее, глаза его стекленели. «Так бы и обхватил ее сзади за шею…»– думал он; или так думал кто-то другой. Не эту женщину, а ту, другую. Не эту крупную разгневанную женщину с горестным лицом, а другую, у которой лицо словно изображение на экране. Одно лицо – очень настоящее, с крупными чертами, плотное, ощутимое, тяжелое;другое лицо – лишь изображение, спроецированное на экране, тоненькая пленочка, образ лица.

– Можете мне дальше не рассказывать, – прервал ее Джек. – Личная жизнь вашего брата – его дело, а не мое. Вы ведь пришли сюда говорить со мной по поводу мужа. Так что запомните: о брате вы со мной не говорили. Вы начали говорить, но я вас остановил. Будете помнить?

– О да, мистер Моррисси, – поспешила заверить его женщина.

Он сидел и слушал ее, вялый, вдруг ставший ко всему безразличным. Надо будет сегодня выспаться – он мало спит последнее время. Четыре-пять часов – этого недостаточно. Он начал худеть. Глаза у него порой щиплет. Женщина говорила медленно, запинаясь, потом все увереннее, распаляясь гневом, а он пытался представить себе ее тело, ее физическое естество – женщина, с которой он мог бы переспать, существо противоположного пола. Но он никак не мог поверить, что она реально существует. Она была грандиозно-настоящая и сидела так близко, что он видел все изъяны ее лица и, однако же, не мог заставить себя поверить, что она настоящая: перед ним то и дело возникало другое лицо, словно озаренное вспышкой, вспышкой безумия. Галлюцинация. В то же время он был несколько растерян, потому что все это зряшная трата времени: и разговор с Броуером, и чувства, которые у него тогда возникли, зряшные чувства, которые вовсе ему не нужны, – ну, какое ему дело до Марвина Хоу или его жены, или вообще любой женщины? Он никогда особенно не интересовался женщинами и, уж конечно, не бегал за ними. Все это пустая трата энергии, только отвлекает от работы.' До Рэйчел он встречался лишь с четырьмя-пятью женщинами – просто так, потому что эти женщины были доступны и никаких требований к нему не предъявляли; все они в какой-то мере ему нравились, каждая в какой-то мере нравилась, но ни одной он не любил. Нет, неправда. Он любил Рэйчел. Он уважал ее, он женился на ней, радуясь тому, что понравился такой умной и идейной женщине. Ведь она в известном смысле еще больше, чем Джек, посвятила себя борьбе – за это он очень уважал ее и немного боялся. Он никогда не изменял ей. Такая мысль ему даже в голову не приходила, слишком он был занят…

Он ерзал за письменным столом, дожидаясь, чтобы черная женщина побыстрее покончила со своим делом и убралась восвояси. Она была уродлива и, однако же, чем-то привлекала его; он почувствовал будоражащее желание, от которого постарался избавиться, сосредоточив все внимание на ее толстых, не знавших ни минуты покоя руках, на бледных ногтях… А какой у нее пронзительный голос. Как она подвывает.

До чего же он боится женщин – в самом деле!

Qh поехал домой на другой конец города, где он и Рэйчел жили теперь в большом многоквартирном доме, который выходил на пустырь; вокруг было темно, неприветливо и безлюдно, точно после бомбежки. Он глупо обрадовался, обнаружив, что Рэйчел дома и одна.

– У тебя усталый вид, – сказала удивленная его появлением Рэйчел. – Что-нибудь случилось?

– Обычные дела, – сказал Джек.

Она прошла за ним в спаленку; он сбросил пиджак, снял галстук, затем белую рубашку, которая всегда стесняла его, когда он был дома, – слишком она казалась официальной, слишком неудобной. Он швырнул все это в кучу. Заметил, что кровать не убрана, и обрадовался.

– Как хорошо, что у тебя никого нет, что никто у нас сегодня не ужинает, – сказал он. – Давай ляжем.

– Сейчас?

– Сию минуту, – сказал Джек.

А потом он проспал семь часов подряд дивным, глубоким сном.

14

– А затем что было?

– Я очень… я очень распалился и…

– Она посмотрела на вас?

– Да. И мне сразу захотелось… Мне, понимаете, захотелось пойти за ней и, как бы это сказать, сграбастать ее, что ли. Потому что она-то ведь тоже об этом подумала. Она боялась меня, а сама думала…

– Она все время оглядывалась?

– О да, все время. Да. Все оглядывалась через плечо. А я так распалился, что и пошел за ней, я хочу сказать, наверно, пошел за ней, хоть и не помню, просто ноги сами собой несли. И на всей улице больше никого и не было, только она – все оглядывалась на меня через плечо, точно проверяла, иду я за ней или нет, – она, и я за ней следом, а больше никого. Ни души. Я только ее и видел – как она идет впереди, но даже лица не видал – до того я распалился.

– А когда же она кинулась бежать?

– О, Господи, да я-то откуда знаю, я ведь… По-моему, это было… хм… возле того магазина мелочей – вроде там магазин мелочей есть… Ну, он, конечно, был закрыт, потому как было уже поздно. Хм… как-то он называется – ну, известное такое имя…

– Магазин мелочей Каннингхэма.

– Да, да. Каннингхэма. Только я не помню, мистер Моррисси, чтоб я точно это видел… или вообще что-нибудь видел… Места-то эти я ведь знаю вдоль и поперек, да только не смотрел я тогда по сторонам. Потому как глаз с нее не спускал, понимаете, чтоб она от меня не удрала. А она ну точно лисица – вдруг как припустилась и, видно, боялась ужас как. А когда они боятся, хитрющие делаются.

– Значит, тут она побежала? От какого места?

– …да сразу за магазином мелочей… и через улицу… Названий я не знаю, но в полиции все записано. Там вам могут сказать.

– Мне их информация не нужна, я хочу услышать это от вас. Там пересекаются улица Святой Анны и бульвар Райана. Она отсюда пустилась бежать?

– Если они так говорят…

– Это она так сказала. Сказала им. А когда она побежала, вы тоже побежали?

– Угу.

– Сразу же?

– Угу. Сразу.

– А вы не побежали до того, как побежала она?

– Нет. Не знаю.

– Значит, только после того, как она побежала?..

– Вроде да.

– Вот как? Значит, после того, как она побежала, а не до того?

– Угу.

– А на перекрестке у светофора стояли машины?

– Не знаю… Я был точно не в себе. Вы же знаете, как оно бывает, когда все так и мелькает и не успеваешь ничего заметить. Я… я видел, как она побежала, и про себя подумал: «Нет, ты от меня не уйдешь!» Мне прямо смеяться хотелось или заорать – до того все было… Эти несколько минут я был на таком взводе…

– А она побежала через улицу или просто выскочила на мостовую?

– Она… хм… она так заорала… Вот тут и заорала. Но я не испугался. Она выскочила на середину улицы… да, вот теперь я точно помню… на самую середину, где улица такая широкая. Сейчас вот вспомнил, что там стояли машины и ждали зеленого света. Но я тогда внимания на них не обратил.

– А потом что было?

– Ну, хм, выскочила, значит, она туда, и то ли у нее туфля слетела, каблук сломался – она закричала тому парню, что сидел в машине и ждал зеленого света, а когда свет переключили, не мог с места сдвинуться, потому как она стояла как раз перед самой машиной. И… хм… это был… был «понтиак» модели «Темпест», такая красивая зеленая машина. И в ней сидели мужчина и женщина, оба белые. А она кричала, чтоб они впустили ее. Но когда она обежала вокруг машины и схватилась за ручку, ну, дверца, конечно, была заперта, и открыть ее она не смогла, а я стоял на тротуаре и ждал, что будет… А тот малый просто нажал на скорость и укатил к чертям. Ух, малый полетел точно ракета – я не выдержал и расхохотался. А она посмотрела на меня через плечо – ну, туда, где я дожидался, понимаете, и…

– Да, и что потом?

– Ну а потом, потом я, хм, я сцапал ее. Ничего такого трудного тут не было – она к тому времени порядком подустала и… Я просто схватил ее и, знаете ли, потащил назад – так они говорили, она ведь все рассказала, как дело-то было, а я толком ничего не помню, потому как я тогда точно рехнулся, и мне все хотелось смеяться, такой я веселый был, понимаете. Прямо море по колено. Я чувствовал себя, как генерал или какой-нибудь там герой из фильма, когда все получается как надо, – будто я покорил страну или целый там континент, понимаете, ну и, само собой, я вовсе не хотел, чтоб кино тут и кончилось…

– Но вы не помните, как все произошло?

– Не знаю. Может, и помню. Только нет, пожалуй, нет, то есть… Вы ведь знаете, как оно бывает, когда человек не в себе…

– Вы же подписали признание.

– Угу, видно так. То есть я хотел немножко вроде бы им помочь. Я прикинул – все равно я у них в руках, да и потом я еще веселый был, никак не мог на землю опуститься, прямо море по колено, и так хорошо мне было. Вот я и подписал.

– А вам сказали, что вы имеете право пригласить адвоката?

– Угу, может, и сказали.

– Что вы имеете право советоваться с ним? Полиция вам это сказала?

–  Право советоваться…Угу, я что-то такое слышал. Не знаю. Может, я тогда немножко испугался. Изо рта у меня шла кровь и текла прямо по шее.

– Потому что вас ударили?

– Пока на меня не надели наручники, я все пытался удрать. Вот тут кто-то и съездил мне по морде.

– Вам было больно?

– Нет, не-е. Я и не почувствовал. Только мокро стало, так что один полицейский в машине вытер мне рожу тряпкой, чтоб не измазаться. Сам не знаю, больно было или нет. Потом стало больно. Зуб зашатался, так что было чем занять руки в тюрьме – я его шатал-шатал и выдрал, чтобы не проглотить и не подавиться ночью. Потом все лицо у меня разнесло…

– Значит, вы не воспользовались своим правом посоветоваться с адвокатом?

– Не знаю. Наверно, нет. Раз они так говорят, значит, не воспользовался.

– А почему вы им не воспользовались?

– Не знаю.

– Вас заставили?

– Чего? Не знаю я… Я… хм… в голове у меня все смешалось, да и веселый я еще был…

– Может, вы сказали, что у вас нет денег на юриста?

– Хм… угу. В общем-то я так и сказал, угу. Сказал.

– Сказали?

– Вроде да.

– Значит, вы так сказали.

– Вроде сказал…

– Сказали, что не можете нанять адвоката.

– Угу.

– А они говорили вам, что вы в любом случае имеете право посоветоваться с юристом? Говорили, что, если вы некредитоспособны, вам дадут адвоката?

– Некредитоспособен?..

– Да, некредитоспособны. Если у вас нет денег на адвоката, вам его все равно дадут. Этого вам не объяснили?

– Это что такое-то? Не-кре!..

– Некредитоспособны. Это вам не объяснили, нет?

– Насчет чего?

– Что, если вы некредитоспособны, вам будет предоставлен адвокат.

– Некредитоспособны…

– Некредитоспособны. Они говорили такое слово? Вы его помните?

– Ну, хм… Много там всяких было слов… Я…

– А это слово – «некредитоспособны» – было сказано? Вам объяснили ваше положение?

– Какое положение? У меня вроде все смешалось, и такой я был возбужденный, и…

– А они молотили вас как хотели, да? Выбили вам зуб, разбили лицо… лицо у вас потом распухло… Вот вы и подписали признание, верно? После того как миссис Доннер выдвинула против вас обвинение, вы со всем согласились, подписали признание, чтобы помочь полиции и чтобы вас больше не били. Я думаю, иначе вы и не могли поступить при сложившихся обстоятельствах. А вы знаете, кто из полицейских вас ударил?

– Да все они били, все навалились на меня. Еще счастье, что не пристрелили. А я не боялся, ни черта не понимал, что меня чуть не ухлопали. Господи Иисусе. Только на другой день очухался – такой я был веселый. Зуб себе выдрал и даже не почувствовал. А потом черт знает как болело… Так что ничего я толком не помню.

– А доктор вас обследовал?

– Нет.

– Зубной врач?

– Да нет.

– Раскройте-ка рот… А куда девались зубы вот тут, сбоку? Что с ними случилось?

– Они – их у меня давно нет.

– А десна здесь незажившая.

– Угу, ну, в общем, не знаю… Какая она, говорите?

– Незажившая.

– Что ж, может, и незажившая, я не знаю. У меня десны иногда болят. Ни с того ни с сего кровь идет.

– А что произошло с вашими губами?

– Ударили меня по ним. Года два-три назад.

– Ваша мать говорила мне, что у вас то и дело случались неприятности в квартале, и, я вижу, вас арестовывали по разным поводам, а как насчет истории с девчонкой – была у вас неприятность с девчонкой?.. Вы когда-нибудь попадали в беду из-за девчонки?

– Какой девчонки?

– Ваша мать сказала, что была такая девчонка в вашем квартале.

– Угу.

– Что «угу»?

– Угу, была девчонка, была. Она мне ничего дурного не сделала. А вот отец ее хотел со мной поквитаться, да только сам попал в беду. Так что не знаю, я хочу сказать – все ведь обошлось. Она была… Не хотела она никаких неприятностей, это старик пытался поднять шум. И что это моей матери понадобилось говорить вам про такое старье? Это ведь черт его знает как давно было – прошлогодний снег.

– А вас не арестовывали за изнасилование, нет?

– Нет. Я же вам сказал – все только ее отец шумел, а потом ему пришлось уехать из города.

– А до этого вас уже дважды арестовывали, верно? И дважды выпускали на поруки? В тюрьме вы не сидели.

– Ну, это как посмотреть.

– А как вы смотрите?

– Меня ведь долго держали, пока выпустили, – все ждали суда… Ну, вы знаете – суда, или разбирательства, или как там оно называется. А потом судья все равно меня отпустил.

– И дожидались суда вы, значит, в тюрьме.

– Конечно, в тюрьме.

– А почему вы не могли найти себе поручителя?

– Мать сказала, что плевать она хотела на меня.

– Согласно протоколу вас дважды арестовывали за кражу. Вы признали себя виновным. А за оскорбление действием вас когда-нибудь привлекали к суду?

– …это когда задираешь кого? Ну, хм, этого не стали трогать. Защитник меня выгородил.

– Значит, вас дважды отпускали на поруки?

– Угу, тут все сработало как надо.

– В первый раз вас арестовали, когда вам было девятнадцать лет, верно?

– Если так написано, значит, так и есть.

– Это уже неплохо. Девятнадцать лет – это солидный возраст для первого преступления… И никаких тюремных заключений – просто освобождение на поруки. Теперь скажите мне правду: ваш отец действительно отсидел пять лет за вооруженное ограбление, так? А затем уехал из Детройта? Ваша мать с тысяча девятьсот пятьдесят девятого года и до настоящего времени живет на пособие, так? У вас четверо братьев и две сестры, причем двое детей все еще живут с вашей матерью, и у вашей сестры тоже есть ребенок? И вы живете не дома, а где-то поблизости? И вы помогаете матери деньгами, когда можете?

– Угу.

– Здесь сказано, что вы безработный. А вы когда-нибудь работали?

– Конечно, работал.

– Здесь это не написано. Что же у вас была за работа?

– То есть как это здесь не написано?

– Не знаю. Что же у вас была за работа?

– Послушайте, вы это сами сюда сейчас впишите, мистер Моррисси, потому как, конечно же, я работал… Вы меня прямо обижаете. Я работал по доставке товаров – время от времени, могу принести отзывы, чтобы подтвердить.

– Это всего лишь фотокопия вашей карточки из отдела социального обеспечения – я ничего не могу тут вписывать… А где вы работали?

– В магазине, который теперь закрылся.

– Кому он принадлежал?

– Не помню я точно имени.

– А сейчас, будучи двадцати трех лет от роду, вы сидите без работы?

– Ну, тут-то я уж ничего не могу поделать. Я… Мистер Моррисси, а вы сумеете меня выгородить?

– Мне вовсе не придется вас выгораживать.

– Да? Ну, эта женщина ужас как на меня зла. Она хочет прижать меня к ногтю.

– Пусть это вас не волнует.

– В полицейском участке она была прямо как сумасшедшая – так орала… Одежда у нее была вся разодрана. А я ничегошеньки не помню. И спереди она была вся в крови. Господи, не знаю, я, видно, рехнулся или что… Когда меня привели, она уже там сидела, ждала и, только взглянула на меня, тут же начала орать. Тут я понял, что мне крышка.

– Она может еще передумать, как следует подумает – и перерешит. Пусть это вас не волнует. Об этом волноваться буду я. Вообще вовсе ведь не обязательно, что женщина, которая вас опознала, это та самая, за которой вы гнались и которую настигли… Это же могла быть и другая женщина. Вы ведь толком не видели ее лица. Вы лишь знаете, что она была белая, а она скорей всего знает лишь, что на нее напал черный. Так что вовсе не придется вас выгораживать. Пусть это вас не волнует.

– Она ужас как на меня зла, она ни за что не отступит…

– Предоставьте мне волноваться на этот счет. Расскажите-ка лучше, как получилось, что полиция забрала вас? У них был ордер на ваш арест?

– Да нет. Такой уж дурацкий получился случай, прямо как нарочно… Я, хм, бросил ее и побежал без оглядки… и… и… и прямо налетел сбоку на патрульную машину. Вот так. Бежал как полоумный и налетел прямо на машину – она стояла припаркованная, без света. Ну, они меня и забрали.

– Значит, они забрали вас, потому что вы бежали, так?

– Я налетел прямо на их чертову машину.

– А они выскочили и арестовали вас?

– Один из них погнался за мной.

– Он не выстрелил в воздух?

– Конечно, выстрелил.

– И вы сдались?

– Я спрятался, прижался к окну какого-то склада. Но они меня нашли. Просто этакий дурацкий случай… Господи, понять не могу. Такой я, видно, был веселый, что не видел машины, где она там была припаркована. Они поставили ее в сторонке, не на большой улице, с выключенными фарами. Я заметил, что один из них сидел с бумажным стаканчиком, и кофе пролился ему на рубашку, когда я налетел на дверь. Очень он удивился.

– Значит, они привезли вас в участок и женщину тоже привезли, эту самую миссис Доннер, и она опознала вас. Так было дело? Она взглянула на вас и вроде бы узнала.

– Начала орать как оглашенная.

– И все-таки безоговорочно опознала вас, хоть и находилась в истерическом состоянии?

– Вроде бы да.

– И вы признали, что напали на нее?

– Вроде бы да.

– А это действительно была та самая женщина? Эта «миссис Доннер», которая обвиняет вас в изнасиловании?

– Чего?

– Вы могли бы ее опознать?

– Я? Не знаю. Нет. Нет знаю.

– Давайте вернемся назад, в бар. Вы сказали, что там сидели три женщины, все белые. Они не показались вам одинаковыми?

– Не знаю.

– Или одна из них привлекла к себе ваше внимание?

– Может, и привлекла. Не знаю. Одна из них… она вроде бы поглядывала на меня, так мнепоказалось. Все они уж больно выставлялись.

– А в баре много было народу? И эта женщина, эта самая женщина, смотрела на вас. Она вам улыбнулась?

– Все они хохотали, понимаете, и если какая смотрела по сторонам, ну, значит, и улыбалась… Только не знаю которая. У меня все смешалось.

– А вы не сказали бы, что эта женщина – будем называть ее пока «миссис Доннер», – эта женщина как-то заигрывала с вами? Она смотрела на вас или в вашу сторону, но смотрела и на других мужчин тоже?

– Там толклось много парней – черных, да и несколько белых тоже… Мне нравилось, как там все было. Хорошо. Я-то не был пьяный, но…

– Нет, вы были пьяны.

– Не-а, просто я был веселый сам по себе, а выпил я всею ничего.

– Вы были пьяны – это, как ни крути, факт. И факт важный. Не забудьте об этом.

– Я был пьяный?..

– Да. вы были пьяны. И белая женщина улыбнулась вам в баре на Грэтпоте – допустим, это была «миссис Доннер», обвиняющая вас в изнасиловании. Вы что-нибудь о ней знаете? Нет. Так я вам скажу: она замужем, с мужем не живет, местонахождение мужа неизвестно, с тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года она периодически получает пособие, некоторое время работала в центральном универсальном магазине фирмы «Леонард» и была уволена, так как, видимо, прихватывала домой товары… С сентября прошлого года она без работы и без каких-либо средств к существованию – никакого пособия. Так что, если дело дойдет до суда, она не сможет показать, на что она существовала с сентября месяца.

– Хм… Значит, вы все-таки выгородите меня, да?

– Мне не придется вас выгораживать. Я же сказал вам: предоставьте мне волноваться по поводу нее. Ей ведь надо будет давать против вас показания и надо будет убедить присяжных, что у вас не было никаких оснований пойти за ней, что она не завлекала вас, не улыбалась вам. Ей надо будет убедить присяжных, что она не виновата в том, что с ней произошло… Так она вам все-таки улыбалась?

– Ну, хм, вы же знаете, как оно бывает… Парни толкутся, переходят с места на место… Я не знаю, которая из женщин точно смотрела на меня – их ведь было три, может, все они смотрели, а может, она одна или… Путаное это дело. Какие-то парни угощали их выпивкой, а я и близко-то не мог подойти – я же никого там не знал. Мне нравилось, как там хорошо, но я-то ведь был пришлый, понимаете? Сидел себе и пировал сам с собой. А потом я увидел, как одна из этих женщин чего-то рассердилась и стала натягивать пальто.

– Светлое пальто? Из искусственного меха?

– Господи, да я-то откуда знаю! Просто видел, как она всовывает руку в рукав.

– И вышла? Одна?

– Угу. И тогда я… в меня точно бес вселился… Я подумал – пойду за ней, понимаете, просто посмотрю, что будет.

– Но вы пошли за ней вовсе не с намерением ее изнасиловать?

– Я…

– Вы, может, хотели поговорить с ней? Она улыбнулась вам, и вы захотели с ней поговорить?

– Я и сам не знаю…

– Эта белая женщина, имени которой вы не знали, улыбнулась вам. А потом вышла из бара – то есть из «Таверны Карсона» – около полуночи, совсем одна, без провожатого, и пошла по улице. Так?

– Да.

– Когда она заметила, что вы идете за ней?

– Сразу же.

– И что тогда случилось?

– Она пошла быстрее.

– Она не останавливалась, не подавала вам никаких знаков? Вы ведь упоминали, что она все время оглядывалась на вас через плечо?..

– Угу.

– А потом она побежала?

– Угу.

– Она пыталась кого-то остановить, просила впустить ее в машину, но тот человек не захотел. Он уехал. Она была пьяная, верно, и кричала на него?

– Она кричала…

– И была к тому же пьяная. Это, как ни крути, факт. Вы оба были пьяны – таковы факты. Эта «миссис Доннер», которая обвиняет вас в изнасиловании, была тогда пьяна. Так что… Тот человек в «понтиаке» укатил, и вы подошли к ней. Это была та же самая женщина, которая улыбалась вам в таверне?

– По-моему… хм… не знаю.

– Это была женщина из таверны?

– Та, что разозлилась и стала надевать пальто? Конечно. Она вышла…

– Все три женщины вели себя примерно одинаково? Говорили очень громко, пили, так что вы не могли бы отличить одну от другой?..

– Не знаю я.

– Когда вы подбежали к женщине, что она вам сказала?

– Сказала? Ничего, ни единого слова.

– А закричала?

– О да.

– А вы что ей сказали?

– Ничего.

– Могли бы вы ее опознать?

– Я… хм… Вот тут все у меня и мешается.

– Почему?

– Да я лица-то ее не помню.

– Почему не помните?

– Наверное, не смотрел на нее.

– И там, в баре, тоже не смотрели?

– Ну, в общем-то да… только я… Оно было вроде как пятно. Расплывалось.