Текст книги "Делай со мной что захочешь"

Автор книги: Джойс Кэрол Оутс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 42 страниц)

– Я должен вас увидеть. Я настаиваю. Я не уеду, пока не увижу вас, – сказал Джек. – Я могу быть у вас через…

– Хорошо, приезжайте завтра вечером, приезжайте ужинать к шести, – сухо произнес голос.

Джек от неожиданности даже заморгал. И улыбнулся.

– Право же, нам необходимо было об этом условиться, – ровным тоном, ничем не выдавая своего удивления, произнес он.

– У тебя на руке синяк, – удивленно произнес Джек. Он закатал рукав ее блузки и увидел на предплечье большой желтоватый синяк: кровь быстрее побежала у него по жилам, словно при первом свидании. – Что случилось?

Рэйчел смущенно рассмеялась.

– Это ерунда, не больно, – сказала она.

– Кто-то налетел на тебя? На улице?.. – спросил Джек. Он слышал в конторе, как одна девочка взволнованно рассказывала в уголке о том, что какие-то люди толкались и горланили на улице.

Но Рэйчел опустила рукав и устало произнесла:

– Я сегодня так обгорела на этом проклятом солнце – выгляжу, наверно, как черт. Все лицо в пятнах. Зато, по-моему, мы много сделали, много добились – во всяком случае, мы все в восторге. Как только люди видят, что мы на их стороне, что мы не собираемся доносить на них или проверять, законно ли они получают пособие или еще что – нибудь, они действительно раскрываются. Это очень, очень славные, хорошие люди, – задумчиво произнесла она. – Трудно объяснить. Они очень религиозные, а ведь для многих из нас с религией покончено… Здесь же люди по-на – стоящему религиозные, и верят они так просто, так непосредственно… Они действительно хорошиелюди, только думать привыкли по традиции…

– В обычных обстоятельствах мы бы никогда с ними не пересеклись, – сказал Джек. Он гладил ее руку и плечо ласково, с нежностью, что совсем не было ему присуще, но он старался в общении с этой женщиной преодолеть и собственную грубоватость, и ее напускное безразличие к нежности. – Мы бы с ними так не беседовали, если бы сам ход истории не свел нас вместе… Когда общество начинает распадаться, столько происходит удивительных встреч, столько неожиданных людей попадается на твоем пути. Это так интересно. Позволяет всем лучше постичь друг друга.

Он прикрыл глаза и мысленно увидел, как рушатся, медленно опадая, высокие стены… летят вниз камни… кулаки разбивают окна, молотят по дверям и взламывают двери… поднимаются вверх ноги, чтобы всей силой каблука с металлической подковкой нанести удар… Он постигал нечто новое, волнующе новое.

– Да. Это правда, – сказала Рэйчел.

Джек был в таком отличном настроении после телефонного разговора с Эфроном, что подумал, не влюбился ли он в эту женщину с серьезным лицом и по-сестрински бесхитростной, простой манерой держаться. Она была примерно одного с ним возраста, на несколько лет старше остальных девушек. Однако эти несколько лет, как ни странно, казалось, составляли разницу в поколение: Джек вполне мог бы увлечься любой из более молоденьких девушек, но не мог бы относиться к ней всерьез. Девушки слишком быстро, ни с того ни с сего начинали восхищаться им. А Рэйчел, самая старшая из женщин, работавших в присланной сюда, в Яву, группе, никогда сразу не соглашалась, размышляла, прикидывала совсем как мужчина, а потом выносила суждение; поэтому Джеку льстило, когда она наконец соглашалась с ним.

– Это верно. Постичь друг друга. Да, это верно, – сказала она, усиленно кивая головой. В тот вечер, когда они впервые встретились, ее резкий, пронзительный голос, пылкое согласие или несогласие с остальными сразу привлекли его внимание. Получить ее одобрение было не так-то просто. Сначала она настороженно смотрела на него с другого конца комнаты – казалось, ей не нравилось, как он одет, ибо все остальные были в спортивных костюмах и сандалиях, – а потом, когда они разговорились, она вдруг сказала, что он прав, он правильно делает, что так одевается, потому что он здесь представитель закона, реального, несущего жизнь или смерть. Он честно поступает, что не маскируется.

– В стране произойдут большие перемены, – взволнованно сказал Джек. – Движется лавина, она ломает все – стены, дома, людей, сближая всех нас, как любовников, делая нас почти родными, точно мы любовники или люди, вместе пролившие кровь. Даже правительство станет близким всем нам. Я в этом уверен. Шпионаж, фотографирование, снятие на кинопленку, запись голосов, отпечатки пальцев, компьютеры с их информацией – все это сближает людей, забирается им под кожу, зато теперь и мы сможем видеть, что происходит, наблюдать в замочную скважину за ними. Совсем как если бы направленное зеркало вдруг превратилось в зеркальное стекло, так что мы могли бы смотреть прямо на них и видеть, что они собой представляют.

– Ты говоришь, как большой оптимист, – заметила она.

– А я и есть оптимист, – сказал Джек.

– Сначала придется пройти через уйму страданий, – медленно произнесла она. – Я здесь нахожусь дольше, чем ты. Я, конечно, тоже полна оптимизма, но этот оптимизм дается мне нелегко. Уже один наш приезд, одно известие о том, что мы сюда едем, повредили многим. Одиноких матерей вычеркнули из списков получающих пособие – просто так,одним взмахом пера: какой-то окружной клерк взял и вычеркнул их фамилии. А объяснение простое: налотовая копилка вдруг опустела. Какого черта! Ведь эти женщины и их дети должны есть. Право же, можно подумать, что это какая-то другая страна… Я знаю, на Севере трудно жить, я знаю, что Север – это не рай, но право же, здесь, на Юге, все иначе. И запах здесь другой – все эти крошечные иссушенные солнцем городишки, все эти насекомые… таких огромных тараканов в Нью-Йорке нет. Господи. Точно ты находишься на острове и никакой связи с Большой землей. Иной раз даже не верится, что она вообще существует. А здешние газеты… – Она взяла номер «Нью-Йорк тайме» двухдневной давности, замусоленный, прошедший через много рук. – Начинаешь думать, что это фальшивка, специально сфабрикованная в Миссисипи. Право же, здесь можно стать параноиком.

Джек рассмеялся: он чувствовал себя отлично. Он лежал на постели, а Рэйчел сидела подле него в непринужденной позе, точно они были давними друзьями. На заляпанном ночном столике лежала пачка бумажных салфеток, стояло несколько банок с пивом, пепельница, полная пепла и обгоревших спичек, всякий хлам.

– Неужели тебе не нравится, когда все так обострено? – спросил Джек.

– Когда обострено, да, нравится… Но сейчас дело принимает опасный оборот.

– А мне это по душе.

– Но, Джек, кто-то может пострадать, кого-то могут и убить. Город не сдается, а бойкот наносит страшный урон, и ведь завтра уже двадцать четвертый день, как он идет. Почти месяц. Иисусе Христе. Первые несколько дней мы очень боялись – все думали, что вот-вот что-то случится. Теперь же немного расслабились, а может, следовало бы наоборот – больше насторожиться. Трудно сказать. Теряешь перспективу, когда общаешься только с какой-то одной группой людей.

– Да, в воздухе запахло опасностью, но бояться опасности – значит ничего не достичь, – сказал Джек. Если не будешь толкаться, протискиваться, лезть туда, где кому-то причинишь боль… А тот, конечно же, не останется в долгу, попытается защищаться. И все равно хорошо, когда все так обострено, это как глоток кислорода. Это всех нас заставляет продвигаться вперед, в будущее.

Рэйчел повернулась и посмотрела на него. При таком свете лицо ее казалось даже привлекательным, а днем видна была пористая кожа. Она улыбнулась ему. И Джек почувствовал, как между ними, набирая накал, нарастает напряжение, какой-то чуть ли не боевой задор, – ему приятно было, что женщина смотрит на него как на близкого человека и в то же время так трезво.

– А если кто-то пострадает? – сказала она.

– Значит, мы довели дело до кипения. Мыдовели, – сказал Джек. – И это главное – что мы что-то породили. Есть же разница между тем, когда четырнадцатилетнего мальчишку сбрасывают с моста забавы ради – отчего не позабавиться воскресным днем – и когда другого мальчишку расстреливают в упор, потому что он вместе с несколькими людьми пикетирует вход в муниципалитет. Первое просто случай, случай, который мог бы произойти при любых обстоятельствах. Второе уже порождено всей ситуацией. Это произошло не забавы ради, не от скуки в воскресный день, это был акт самообороны, террористический акт. То есть уже совсем другое дело. Значит, мы продвигаемся вперед, в будущее. Даже если я сам пострадаю, – а ведь я отсюда еду в Наффилд, где, говорят, куда хуже, – я не отрекусь от того, что сказал. Я в этом убежден. В моей жизни, Рэйчел, было много везенья, много удачных минут. Я понял взаимосвязь между разными явлениями. В то лето, когда судили моего отца, я много думал, я переродился. И когда я вернулся в школу, то уже был ко всему готов – готов использовать все, что сумею, и когда сумею. Мне везло с людьми – всегда везло, потому что я упорный. Спрашиваю и спрашиваю. Нажимаю и нажимаю. И везет мне потому, что всякий раз я стремлюськ чему-то с большей силой, чем мои противники. И даже если когда – нибудь кто-то до меня доберется, сломает меня или вынудит вступить в бой, ну и черт с ним: на такой риск я готов пойти. Теперь ты меня поняла?

– Да. Поняла.

– Ты и самая такая? Может так быть?

– Может, – сказала она.

11

Сочно-зеленая, душистая, сумеречная планета, затененная часть земного шара. Иначе откуда же столько деревьев и мха, столько насекомых шлепается о ветровое стекло и так резко сменяют друг друга солнечный свет и влажная густая тень? Местами проселок шел по открытому ровному месту и все было как на ладони. Потом вдруг круто нырял в небольшой лесок, и налетала тьма, так что Джек почти ничего не видел. Время приближалось к шести, однако солнце еще высоко стояло в небе. Казалось, день был в разгаре.

Джеку приходилось то и дело сбрасывать скорость из-за поворотов. И однако что-то побуждало его гнать машину, словно он хотел показать Рэйчел и самому себе, что его не запугаешь.

Они выехали за город, им надо было проделать двенадцать миль до дома Эфрона.

Машина была новая, еще не разболтанная, – взятая напрокат, хорошо заправленная машина, – и слушалась она идеально. Джеку нравилось сидеть за рулем. И ему нравилось ехать с этой женщиной, которая сидела рядом, упершись коленом в щиток для приборов так небрежно, так интимно, что он мог поздравить себя с победой. На Рэйчел были сандалии из толстых кожаных ремней, и ноги у нее были голые, неровно загоревшие.

Они проезжали мимо маленьких домиков, стоявших на фундаменте из бетона или на деревянном срубе среди голых участков, где на глиняной почве не росла даже трава. Во влажном жарком воздухе очертания домов выглядели особенно четкими. Порой Джек видел и их внутренность и даже задний двор. Черные детишки выглядывали, заслышав машину, испугано таращили глаза. Джек и Рэйчел смотрели на них и молчали.

Когда они подъехали к дому Эфрона, Джек был потрясен: дом оказался ненамного лучше тех хижин, мимо которых они проезжали.

И это дом священника?

Но Рэйчел не проявила никакого удивления, поэтому и Джек промолчал. Когда он свернул на дорожку к дому, из-за угла выскочили детишки поглядеть на машину. Высокий, худощавый черный мужчина в костюме, как у Джека, и белой рубашке, как у Джека, открыл затянутую сеткой дверь и вышел, осторожно ступая, на крыльцо.

И вот они встретились, обменялись рукопожатием, представились друг другу: Джек с нарочито широкой улыбкой во весь рот – «Джек Моррисси», а черный мужчина со сдержанной улыбкой и официально – «Достопочтенный Эфрон».

Войдя в дом, Джек – по-прежнему с улыбкой – стал здороваться: с миссис Эфрон, с еще какой-то женщиной по имени миссис Майрон или Байрон – Джек не разобрал, – с несколькими черными мужчинами, даже с детьми. Ему показалось странным, что здесь было столько детей. Странным был и запах пищи и еще какой-то другой, неприятный – керосина? Все это время он внимательно осматривался, стараясь вобрать в себя то, что видит; прикинул – в доме, наверное, две комнаты, две большие комнаты. Люди, должно быть, живут здесь скученно, очень скученно – и откуда такая прорва детей? Кто их сюда позвал? Работал телевизор, но никто его не смотрел.

Они почти сразу принялись за еду. Это тоже было как-то странно, а Джек к тому же был слишком взбудоражен, чтобы думать о еде, – он все ждал момента, чтобы начать разговор об этом Хэрли – или, может быть, сам Эфрон его начнет? Джек смотрел на Эфрона, несколько сбитый с толку. Во-первых, достопочтенный Эфрон оказался моложе, чем думал Джек. Он был ненамного старше самого Джека – лет тридцать, не больше, а у Джека от их телефонного разговора сложилось впечатление, что Эфрон старше, мудрее. Эта вежливость, этот налет любезности – Джек чувствовал в ней что-то неестественное, это была как бы стена, которой тот отгораживался. Желание оскорбить? Джек не был уверен, следует ли ему оскорбиться. И еще одно раздражало его: Эфрон говорил так тихо, что Джеку приходилось пригибаться, чтобы услышать, и то и дело повторять: «Что? Я не совсем расслышал…» И это выбивало его из колеи. Первые полчаса они говорили о бойкоте и о людях, которых оба знали: о лидерах бойкота, о рабочих с Севера – все это не интересовало Джека, а ему приходилось улыбаться, кивать, хотя царившая в комнате сумятица так действовала на нервы, так злила его, что он с трудом мог сосредоточиться на том, что говорилось. Зачем они включили телевизор? А если уж включили, то почему дети не сидят спокойно и не смотрят его? «Черт бы подрал их всех, – думал Джек, чувствуя свою беспомощность, – они что, хотят заставить меня уехать?»

Есть он почти не мог, хотя и не возражал, когда кто-то – одна из женщин – снова навалил ему на тарелку еды. Горы картофельного пюре на тарелке перед ним медленно каменели, покрываясь как бы корочкой. Непонятная темная зелень, что-то вроде шпината, но не шпинат, перепаренная, лежала у него на тарелке и стыла, а он не мог ее есть, так как по рассеянности насыпал слишком много соли. Толстые отбивные с жирными закраинами, зажаренные на сковороде и твердые, как корка у пирога, все в жиру – лишь посредине немного съедобного мяса, но черт бы его подрал, стоит ли трудиться и вырезать этот кусочек мяса, да и вообще он не голоден и к тому же вынужден то и дело пригибаться к Эфрону и переспрашивать, выясняя, что он сказал… Джек оглядел сидевших за столом, пропустив лишь лицо Рэйчел, – все они говорили ему: «Нет».Даже прежде, чем зашла речь о причине ею визита, все они говорили ему: «Нет».

Было всего лишь без четверти семь, а они уже отужинали – тарелки собрали со стола, и их унесла в другую комнату, хихикая, девчушка лет десяти; проходя за стулом Джека, она что-то уронила. Шум усилился, сумятица, смех. Мать девочки принялась ее бранить и поспешно вскочила, чтобы навести порядок. Детишки, оторвавшись от телевизора, вскочили и подбежали посмеяться. Джек вдруг невольно вспомнил годы в Детройте, когда ему, его родителям и сестре приходилось мириться с воплями и пачкотней, которую устраивал этот его братец.

Он бросил взгляд на Рэйчел, но не смог понять, что у нее сейчас на уме, а она слушала хорошенькую черную толстуху, сидевшую рядом, и усиленно кивала. Джек приревновал, он позавидовал тому, что Рэйчел так легко находит контакт с этими людьми.

Ужин быстро завершился, и теперь принесли десерт. Огромные куски сладкого пирога появились перед каждым – в том числе и перед Джеком, а ведь он хотел отказаться, но не успел: девчушка, хихикая, слишком быстро носилась из кухни – на кухню. Тогда Джек взял вилку и проколол корочку пирога – четыре прокола на одном конце, четыре на другом, а потом еще в стороне, и тут почувствовал, что в беседе наступила пауза и он может ею воспользоваться.

Он аккуратно положил вилку и сказал им, зачем приехал.

Он слышал свой голос – как он объясняет, объясняет. Джек сознавал, что говорит хорошо и что логика его доводов неоспорима. И все они улыбались ему, словно поощряли; даже Эфрон улыбался – скупой улыбкой; и, однако же, тем самым они как бы говорили ему: «Нет. Нет».Он сделал вид, будто этого не понимает. Не обращал внимания даже на сдвинутые брови, выражение нерешительности, появившееся на лицах. Жена Эфрона смотрела на него с проблеском интереса, почти дружелюбия, хотя, казалось, и перестала его слушать.

– …и связь между нами будет не телефонная, – говорил тем временем Джек, – я буду тут, сколько бы ни потребовалось времени, чтоб подготовить дело. И я готов работать с любым, с кем вы пожелаете, по вашему выбору, с кем угодно, и человек этот будет работать со мной не бесплатно. Я готов…

Когда он умолк, вид у них был смущенный. Женщина, сидевшая рядом с Рэйчел, была какая-то чудная: она то и дело рассеянно теребила лицо, волосы, а сейчас, не глядя на Джека, медленно и задумчиво принялась водить указательным пальцем по уху. Она смотрела куда-то немного левее Джека, словно там кто-то сидел. У Джека было странное чувство, будто он произносит слова, которые они уже не раз слышали.

Наконец женщина, вздохнув, сказала:

– Что ж, мистер Моррисси, да, я, правда, очень счастлива все это слышать. Так приятно слушать вас, и это такая честь, что вы заинтересовались судьбой моего брата. Ведь Бобби Хэрли – это был мой брат, у меня только другая фамилия… Да, конечно, это большая честь, – задумчиво произнесла она.

– Я не знал, что он был вашим братом, – сказал Джек.

– Да, да, но я могу говорить об этом, не становясь ни на чью сторону, – медленно произнесла она. – Бобби был намного моложе меня, и мы не так уж были близки с ним, но все равно, все равно дело не в этом – мы должны объяснить вам насчет моих родителей…

– Да, валяйте, – с несчастным видом сказал Джек, прекрасно уже зная, что она скажет, и, однако же, обреченный сидеть и слушать все это, слушать все это,учтиво слушать и не прерывать. Вот он и сидел, наклонившись вперед с сосредоточенным видом, напустив на себя этакий серьезный, сочувствующий, сосредоточенный вид, в то время как в его нижнем правом веке дергался невидимый нерв. Ох, эти люди, эти люди… эти славные, добрые люди, эти мученики, эти жертвы…Ему нравилась эта женщина, все они ему нравились. Даже достопочтенный Эфрон, который до сих пор не проявил особого интереса к Джеку, вроде бы и не восхищался им, как другие, даже он – неважно, это не имеет значения, – Джеку нравился даже он. Джеку хотелось помочь ему. Но он попал в западню в этой жаркой, душной, шумной комнате, за этим столом, и он вынужден слушать,что они говорят, – говорят своим языком, медленно подбирая слова, порой неожиданные, составленные вместе словно кубики, слова, которые ему бы и в голову не пришло употребить, слова -кубики.Но ему и это нравилось. Это был другой язык, это была чужая страна. Но он начинал терять терпение. Сколько можно слушать эту женщину, которая говорит о своей матери и об отце: «перво-наперво они люди порядочные, труженики»,и сдерживаться, чтобы не кивать, не кивать, не подгонять ее. Он чувствовал себя в положении судьи, которому попался очень тупой адвокат, он пытается подогнать его, жалеет, хочет ему помочь в его деле и, однако же, знает, что это запрещено. Ну вот – сиди и слушай!

К тому же его собственные доводы – ей в ответ – были все известны: да, есть случаи репрессий; да, конечно, никто этого не сбрасывает со счетов, и, однако же… однако же, такова стратегия белого Юга, верно?

Джеку казалось, что все уже сказано и пересказано, снова и снова даже в тех же выражениях. Теперь достопочтенный Эфрон повторил кое-что из того, что говорил Джеку, словно считал это достаточно веским доводом, а потом высказал свое мнение, в точности повторив то, что говорила сестра погибшего паренька. Потом в разговор вступил еще один человек, грустно покачивая головой. Казалось, все следовали некоему ритуалу – сколько понадобится времени, чтобы пройти сквозь все это, чтобы достучаться до их сознания, а Джека не оставляло страшное предчувствие, что после всего ему тем не менее скажут: «Нет».Это «Нет»тоже было частью ритуала – только им все закончится. Рэйчел попыталась прийти ему на помощь. Она сказала, что ведь Джек, как и все, понимает их страхи. Что он знает про то, другое, дело и его последствия, про угрозы, про то, как давят на семью Хэрли и на всех остальных, чтобы они забыли о Бобби Хэрли и не гадали, был ли он убит или же застрелен полицейским «в порядке самообороны»… и…

Джек пылко продолжил. Он был возбужден, и раздосадован, и вдруг заметил, что делает то, от чего старался отвыкнуть, – дергает себя за волосы, – привычка, которую он у кого-то где-то перенял и которую презирал в себе. Как это должно выглядеть со стороны, когда он дергает себя за волосы! Но он был так раздосадован. Он сказал, что, конечно, сочувствует им – «но вовсе не сочувствует тому, что вы…» – да, сочувствует, да, понимает их, только когда же всему этому будет положен конец? Столько убийств, линчеваний, нападений, столько жестокости! Но сейчас подводится черта – сейчас, этим летом, летом 1964 года, и уже ничто никогда не будет прежним. Они должны это понять. Неужели еще не поняли? Он постукивал пальцами по столу, наклоняясь вперед, так что колченогий стул под ним балансировал на двух ножках, и говорил, говорил, быстро, в который раз перебирая подробности убийства, хоть и понимал, что все знают их – эти абсолютно неопровержимые факты, показания тринадцати свидетелей, которые поклялись, что полицейский не был спровоцирован. Ну да, конечно, у другой стороны тоже были свидетели – трое белых. Трое. И еще полицейский, что значит – четверо. Но в отчете следователи сказано, что пуля прошла сквозь верхнюю часть груди под очень острым углом и попала прямо в сердце, так что ясно: парнишку пристрелили, когда он опускался на землю, пристрелили в упор. И никакой разбитой бутылки обнаружено не было. А полицейский клялся, что Бобби Хэрли угрожал ему разбитой бутылкой и что он выстрелил в парнишку обороняясь. Однако…

– Найдена бутылка из-под кока-колы, – тихо сказал Эфрон.

– Бутылка из-под кока-колы? – сказал Джек. Он обвел взглядом стол и иронически усмехающиеся лица. – Да, я знаю про бутылку из-под кока-колы, на которую они ссылаются, но только на ней нет отпечатков пальцев парнишки. Она вся заляпанная. Эта бутылка – явная фальшивка, просто схватили первую попавшуюся, чтобы представить в качестве доказательства. Скорее всего это полицейские глушили кока-колу – отсюда и бутылка. Любой состав присяжных признает, что это явная фальшивка.

Эфрон медленно покачивал головой.

Еще какой-то человек заговорил. Он сказал, что он школьный учитель и чей-то друг – кого-то такого, кого Джек явно должен был знать, по-видимому, одного из черных лидеров бойкота – и что он на стороне Джека; в конечном счете он согласен с каждым словом Джека, однако…

Так или иначе, сказала сестра убитого парнишки, так или иначе, тут приезжал юрист из НАРЦН, беседовал со всеми, уйму бумаги исписал, и вот он считает…А другой юрист сказал лично ей, что дело это рискованное – из-за бутылки и еще из-за…

– Из-за бутылки?! – в изумлении воскликнул Джек. – Бутылки из-под кока-колы? Это что же, преступление – поднять с земли бутылку из-под кока-колы? Преступление, которое карается смертью, за которое расстреливают на месте, пускают человеку пулю в сердце? Так, да? Это что, такой закон в Миссисипи?

– Мистер Моррисси, брал Бобби в руку бутылку или нет, это…

– Нельзя же отказываться от возможности затеять такой процесс, нельзя в ужасе шарахаться из-за какой-то бутылки, бутылки из-под кока-колы, – сказал Джек. От досады он так дернул себя за волосы, точно хотел содрать их с головы. – И мне плевать на то, что там вам насоветовали другие люди, потому что я считаю…

– Джек, – сказала Рэйчел, пытаясь его остановить.

–  Я считаю,что сейчас самое время, именно сейчас, когдэ идет бойкот и такая шумиха в печати, и я считаю, что это дело прогремит и благодаря ему прогремит округ Лайм; плевал я на то, что какие-то люди боятся за него браться, и плевал я на эту бутылку из-под кока-колы, которую какой-то дружок убийцы подобрал с тротуара… – Он заметил, что они смотрят на него все с тем же долготерпением, у жены Эфрона глаза стали стеклянными, сам Эфрон держался отстраненно, вежливо, и Джек, не очень сознавая, что делает, тяжело, нетерпеливо грохнул ладонью по столу. Черт подери. Черт бы вас всех подрал, да слушайте же. – Вы же можете завалить суд делами, здесь, не сходя с места. Вы. Стоит вам только уговорить родителей согласиться. Отсюда, прямо отсюда, из-за этого стола, вы могли бы начать такое, что всколыхнет весь Юг. Вы могли бы начать… а вы… Послушайте, да вы хоть знаете, как происходят перемены? Исторические перемены? Как они только и могут происходить? Как надо раскачать людей, разозлить их, внушить им страх, отчаянную решимость, какая овладевает людьми, когда они осознают, что терять им больше нечего? – Рэйчел попыталась было прервать Джека, но он не унимался: – Послушайте, я знаю,история застывает, надо ее взрывать, я знаю, что нельзя ждать оттепели, потому что никакого чудесного весеннего таяния не будет, не начнут большие ледники подтаивать, превращаться в ручейки, когда можно будет шлепать по воде и удить рыбу – Бог ты мой! Я знаю… Послушайте, я знаю, что здешняя система жизни – она обречена, все дело лишь в том, кто из вас первым взорвет ее, кто ударит так, чтобы во все стороны пошли трещины, верно? – Все дело в том, чтобы попробовать, надеясь на удачу… Система обречена – вы не можете этого не знать, верно? Вы же хотите, чтобы она треснула, верно? Потому что она не ваша, она ничего вам не дает, ничего, вам нечего терять, верно? Ведь когда у человека ничего нет, ему и терять нечего, верно? – пылко произнес он. – Сколько может человек жить, согнувшись в три погибели, где ему брать кислород, чтобы дышать? Разве это человеческая жизнь? Разве…

Рэйчел вскочила на ноги.

– Джек, – резко окликнула она его.

– Что? Что? – сказал он.

Он сознавал, что выкрикивает злые слова, но ничего не мог с собой поделать – даже сейчас, понимая, что сказал что-то ужасное, он не мог заставить себя извиниться.

– Я слишком возмущен всем этим, сказал он.

Они, казалось, поняли. Один из мужчин закивал. Сестра парнишки, нервно ковыряла подбородок ногтем длинного темного пальца – ноготь был овальный, розовый. Она тоже кивнула, но лицо ее было непроницаемо.

– История с Бобби настроила вас крайне решительно, мы это понимаем, – сказал достопочтенный Эфрон. Голос его звучал тихо, мягко и в общем без иронии, но Джек отлично все понял. Его словно ужалили. Сарказм пронзил его, прошел насквозь, и он, точно одурманенный, поднялся на ноги.

– Я… я…

Теперь и все остальные начали медленно выходить из-за стола – ужин был окончен. В комнате царила страшная духота. Телевизор по-прежнему работал – аплодисменты и смех, смех, прерываемый аплодисментами. Джек уставился на стол – на его тарелке лежало что-то истыканное вилкой, бессознательно разодранное, и хотя теперь ясно видна была начинка – какая-то масса сливового цвета, – Джек не понимал, что это такое, и не сразу вспомнил, что это пища, нечто съедобное.

Он услышал свой голос, услышал, как сказал, что извиняется – слишком он дал волю чувствам, и кто-то сказал – нет, нет, все в порядке; а Рэйчел сказала – все мы крайне возмущены; и еще какая-то женщина – то ли сестра Хэрли, то ли жена Эфрона – сказала… Сам, же Эфрон спокойно сказал, что это была для них великая честь – побеседовать с ним вот так, и Джек, чувствуя, как пылает лицо, не мог понять, было это сказано искренне или нет, не мог понять, улыбаться ему и пожимать руки или показать, что он оскорблен, что он так легко им не простит…

Он попытался улыбнуться. Попытался успокоиться. И все повторял, что извиняется.

Извиняется.

Но…

Но все же…

Всей грубой они проводили Джека и Рэйчел до машины, даже дети выбежали и принялись носиться по дороге; и Джек, отмахиваясь от москитов, пытавшихся сесть ему на лицо, услышал свой голос, произносивший обычные общепринятые слова прощания. Снова надо пожать всем руки. Снова. Никого не забыть. Нельзя дать Эфрону почувствовать, как в нем все кипит. Надо отступать с улыбкой…

Они знают, как связаться с ним?

О да.

Еще несколько минут, и теперь уже Джек и Рэйчел могут садиться в машину. Джеку удалось, дав задний ход, выкатить машину на испещренную глубокими колеями дорогу – чувствовал он себя при этом не лучшим образом, потому что все они наблюдали за ним, дети наблюдали за ним – черт бы подрал этих людей, – и наконец он благополучно выехал на шоссе.

Рэйчел ударила кулаком по приборной доске.

– Какой же ты мерзавец, – сказала она.

Джек в изумлении повернулся к ней.

– Грубиян проклятый, мерзавец, – сказала она.

Она была до того зла, что даже не могла плакать, голос ее звучал хрипло, почти срываясь. Джек чувствовал, каких усилий ей стоило заставить работать голосовые связки.

– Почему? Я же не…

Джек почувствовал, как все тело его покрылось потом – новые капельки добавились к старому поту, которым он уже весь пропах. Он в изумлении смотрел на сидевшую рядом женщину, на ее разгневанное, искаженное лицо.

– Ты… ты являешься к ним в дом… сидишь там… Пускаешь в ход свой язык, как другие пускают в ход кулаки, или ножи, или… Мерзавец ты! Мерзавец! Я знаю, каково это – лежать на спине и чтоб такой вот мерзавец вонзался в тебя, точно нож или дуло пистолета, буравил тебя, вспарывал, всаживал острие глубже и глубже… Такой вот мерзавец, как ты, только потому, что он стоит над тобой, думает, что может командовать: «лежи смирно, перевернись, встань на колени, уткнись лицом в грязь». А ниггеры и все, кто под ним, чтоб поворачивались, да побыстрее… – Она была в таком гневе, что едва могла говорить; она начала кричать на него: – Так бы и взяла метлу и насадила тебя, мерзавца, на нее, проткнула насквозь, чтоб ты хоть раз в жизни узнал, каково это…

Джек резко затормозил машину. Выскочил и бросился прочь.

А Рэйчел продолжала кричать ему вслед. Ночь была не очень темная – липкая, влажная, совсем неподходящий воздух для легких Джека: он чувствовал, что вот сейчас задохнется. Ему хотелось зажать руками уши, чтобы избавиться от ее голоса, этого крика. Ему хотелось… хотелось только успокоиться и чтобы женщина держала его в нежных объятиях, прощенного, любимого; хотелось, чтобы бешеное биение сердца утихло, хотелось, чтобы всем этим голосам, кричавшим на него, было сказано: «Нет, нет, это ошибка! Это была ошибка!» Хотелось, чтобы они хором воскликнули: «К тебе это не относится, тебя никто не винит, ты не виновен, ты никого никуда не вытаскивал, ни в кого не стрелял в упор… ты невиновен… всегда невиновен…»