Текст книги "Делай со мной что захочешь"

Автор книги: Джойс Кэрол Оутс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 42 страниц)

Оба мужчины, склонившись, поздоровались за руку с Ардис и Элиной.

– Весьма польщен. Польщен, – сказал Хоу.

Это был крупный широкоплечий красивый мужчина лет сорока с небольшим, по моде одетый. Другой мужчина, по фамилии Поттер, лысеющий, ехидный, был одним из детройтских юристов, который вел дело Сэйдоффа; разговор тотчас перешел на какой-то судебный процесс. Элина слушала их, но не могла понять, что связывает этих людей. Хоу был из Сент-Луиса – нет, он просто только что прилетел из Сент-Луиса. Он явно тоже юрист. Как раз сегодня он выиграл какое-то дело.

– Поздравляю, – сказал Сэйдофф. – Мы сейчас поможем вам отпраздновать победу. Это что-то такое, о чем мы могли слышать?

– Большого шума этот процесс тут не наделал, – сказал Хоу.

– Еще как наделал-то, – возразил Поттер. – Был целый очерк в последней воскресной газете. Неужели не помните? На улице подобрали мужчину – он упал с двенадцатого этажа, и вину за это попытались взвалить на жену и ее приятеля. Но, как выяснилось, они ту+ были ни при чем. Речь идет о Карле Годдсмите, торговце пшеницей.

– Голдсмит – да, да, я читал, – возбужденно воскликнул Сэйдофф. – Значит, вы выиграли это дело, мистер Хоу? Их оправдали?

– Моей клиенткой была миссис Голдсмит, и ее оправдали, – сказал Хоу. – А ее приятеля признали виновным в непреднамеренном убийстве.

– Голдсмита нашли на улице мертвым, да, я читал, – повторил Сэйдофф. – Следователь заявил, что он был пьян, он весь расшибся – м-да, наверно, было сплошное месиво. Но вы выиграли дело и его жену оправдали, а?

И она все получит? Там ведь, кажется, речь идет о полисе в миллион долларов? Значит, она получит страховку, да?

– Так ведь обычно и бывает, когда умирает муж и после него остается страховка на имя жены, являющейся его наследницей, верно? – заметил Хоу.

– А сколько же денег по этой страховке она получит на руки? – весело осведомился Сэйдофф. – Я читал, там полис в миллион долларов!

Хоу промолчал. Он подозвал официанта и что-то заказал, не обращая внимания на Сэйдоффа, который, перегнувшись через столик, словно это была пропасть, трясся и раскачивался. Элина увидела в зеркале, как он вытер нос, а затем лицо его вдруг помрачнело от прихлынувшей тоски. Другой юрист, Поттер, ловко переменил тему, и они заговорили о последних случаях убийств в городе, о целой серии убийств, последовавших одно за другим из-за того, что торговец наркотиками залез на чужую территорию, – тринадцать убийств – «и это только начало, вендетта набирает силу, она разрастается, как население земного шара по теории Мальтуса», – сказал Поттер.

Элина перестала слушать, но голоса продолжали звенеть у нее в голове. Она попыталась услышать биение своего сердца, почувствовать его ритм.

Немного спустя Сэйдофф перестал дуться на то, что ему не ответили, и уже снова смеялся громче всех. Он все притыкался к Элине. В какой-то момент, как бы невзначай, он положил руку на спинку черного кожаного диванчика, на котором они сидели. Ардис же разговаривала с мужчинами, задавала вопросы, стряхивая пепел сигареты в пепельницу, сделанную из верблюжьего копыта, вычищенного, продезинфицированного и поставленного на службу человеку. Оно было не маленькое.

Затем разговор, видимо, перешел на что-то другое, стал менее громким. Элина подняла взгляд и увидела, что Марвин Хоу широко улыбается чему-то, что говорит Ардис. А она, должно быть, рассказывала что-то забавное про Элину, потому что в конце рассказа Ардис стиснула руку Элины и близко придвинула к ней лицо – совсем как если бы они снимались для телевидения. – …но мы не приняли предложения, несмотря на все деньги. Я не считаю, что Калифорния подходящее место – я имею в виду для такой девушки, как моя дочь. Там такой разврат.

Мужчины согласились. Они открыто, с любопытством смотрели на Элину. Но смотрели как на вещь, словно ее самой тут и не было; это не выглядело грубо.

– Женщины, снимающиеся в кино, приобретают известную жесткость, – задумчиво произнес Хоу. – Я имею в виду чисто физическую – жесткость в лице, в глазах. Этакое расчетливое выражение. Мне кажется, это потому, что жизнь их движется ускоренным темпом – как кинокадры: сколько жизней им приходится прожить, сколько создать образов. Было бы жаль, если бы ваша дочь стала такой.

– Да, жаль: Элина ведь такая мягкая, – сказала Ардис. – Конкуренция уничтожила бы ее. Она просто не годится для конкуренции. До их пор я ее от всего оберегала…

Элина слабо улыбалась. Право же, все это ее не касалось. Она не была смущена. Мысленно она решила побывать во всех комнатах, где когда-либо спала, она медленно шла по комнатам, подходила к постели, на минуту ложилась и смотрела в потолок – вечно этот потолок… Начала она с той комнаты, где жила сейчас, и пошла назад, медленно назад. Она не спешила. Но новая комната уже внедрялась в ее сознание, и она не противилась – она вступала в эту новую комнату радостно, как бы глядя на себя со стороны, – просто входила в новую комнату. С другим потолком. Потом вдруг над ней оказалось сразу три потолка. Она бы испугалась, будь она одна, но, когда вокруг столько народу и все говорят, улыбаются, она не может показать своей тревоги, и она продолжала сидеть, растянув губы в улыбке. Она была в безопасности.

Разговор теперь снова шел о сент-луисском деле: свидетель от обвинения оказался полицейским свидетелем, которому заплатили за то, чтобы он выступил. Однако Хоу трудно было вывести его на чистую воду, потому что человек был из другого штата; держался он как наивный мальчишка и понравился присяжным, пока Хоу не удалось все-таки его сломить… Все снова поздравили Хоу с успехом. Тут Сэйдофф начал в юмористических тонах рассказывать о своих бедах. Все смеялись. Оказывается, несколько месяцев тому назад мадам Троттье, жена французского консула, вошла в клуб прямо сквозь стеклянную дверь, хотя на стекле был нарисован золотой лист («Мне что же, надо было написать на ней: «Дверь. Осторожно – дверь»?» – воскликнул Сэйдофф.), и так сильно порезалась, что ей наложили двадцать пять швов. Она подала в суд иск на сорок тысяч долларов на клуб «Пирамида», следовательно, на Сэйдоффа и его партнера.

– Внешность ее от этих швов только выиграла, так что не мы ей, а она должна нам платить, – заметил Сэйдофф.

Потом он рассказал, как всего неделю тому назад два клиента под утро стали одновременно выезжать со стоянки и вдрызг разбили друг другу машины. Оба подали в суд на клуб, потому что на стоянке, в самой глубине, потух один из прожекторов. Но Сэйдофф и его партнер – с помощью мистера Поттера – сами возбудили иск против строительной фирмы, которая никак толком не достроит одно крыло клуба, а теперь президент этой фирмы выступил против них с контробвинением в клевете. В прошлом году клуб затеял довольно сложный процесс против знаменитого комика, который, заключив контракт на неделю, хлопнул дверью после второго вечера: он заявил, что детройтские зрители слишком много пьют, чтобы оценить его юмор, а потому он не будет выступать; владелец клуба, партнер мистера Сэйдоффа, подал на комика в суд за нарушение контракта, а комик и его агент в свою очередь подали на него в суд за то, что он не выполнил условий этого контракта, где было специально оговорено, что комику будет предоставлена уборная определенных размеров… только вот строители не достроили ее.

– Говорят, что он коротает свой век на какой-то оздоровительной ферме в Калифорнии, но мне его не жаль, – объявил Сэйдофф. – Я никогда не был поклонником его юмора. Надеюсь, что он застрахован.

Хоу рассмеялся – словно эта фраза удивила его, поразила. Он допил свое вино. Элина заметила, что он пьет быстро, точно хочет поскорее освободить бокал.

– Это такая честь – познакомиться с вами лично, мистер Хоу, – сказал Сэйдофф. – Я еще ни разу не был знаком с гением. А все, кого я знаю, говорят, что вы гений, но я вовсе не хочу вас смущать. Я, знаете ли, люблю, чтобы люди отдыхали и чувствовали себя здесь в своей тарелке, чтобы они в любое время могли приходить сюда инкогнито. Однако, когда я прикончу свою жену, я надеюсь, вы будете моим защитником, – сказал он, заливаясь смехом.

– Не надо так говорить, – сказал Хоу.

– О, это просто шутка, я люблю пошутить, – заметил Сэйдофф. Лицо его снова приняло унылое выражение. – Я ведь несерьезно, – сказал он.

– А вы ведете сразу много дел? – спросила Ардис у Хоу, словно ей стало неловко за Сэйдоффа. Он была оживленна и очень хороша. – Я читала о вашей работе, и мне нередко приходил в голову этот вопрос.

– У меня есть помощники в разных областях страны, – сказал Хоу. – Основную работу выполняют они – собирают материал… Я же появляюсь перед самым судом, иногда несколько раз, пока готовится процесс, а потом уже на суде. С возрастом мне, наверное, придется немного поутихомириться, – сказал он и улыбнулся Ардис. Улыбнулся он и Элине, переведя взгляд с лица Ардис на ее лицо.

– Нет, этого не будет, такой человек, как вы, никогда не сможет утихомириться, – сказала Ардис. Это вырвалось у нее само собой, обычное замечание, высказанное в ходе беседы – не высказанное, а выкрикнутое из-за стоявшего в помещении грохота, и, однако же, прозвучало оно странно, неожиданно. – А вот для вашей семьи, – продолжала Ардис, – для них это должно быть трудно: вы ведь все время путешествуете и все время на виду… Жена ваша сумела приспособиться к вашей работе?

– Я разведен, – сказал Хоу. – Я уже пятнадцать лет не видел своей жены.

– Извините, – поспешила сказать Ардис.

Хоу передернул плечами.

– А могу я задать вам один вопрос?.. Или, может быть, вы сочтете это вторжением в ваши личные дела? – сказала Ардис. – Сколько вы получаете?

– Это дела вовсе не личные, а профессиональные, – сказал Хоу. – Но я не могу ответить на ваш вопрос. Гонорары у меня бывают от нуля до миллиона и выше – когда сколько. В зависимости от спроса – в пределах существующих цен.

– Более миллиона?.. – произнес Сэйдофф. – Это часто бывает? И вам удается получить всю сумму?

– Со временем.

– Ах, со временем?.. Значит, не сразу? Значит, иной раз между вами и клиентом бывают разногласия, спор из-за гонорара? – спросил Сэйдофф. – Что вы в таких случаях делаете?

– Со временем получаем все.

Элина слушала его, хотя зрение ее застилало что-то внушительное, незавершенное, непонятное – потолок давил на нее, медленно опускался, и тем не менее она вслушивалась в слова Хоу, его голос заглушал слова. Она стала смотреть на него. Потолок исчез. Вместо него появился Хоу, его лицо. Он словно бы наблюдал за ней сквозь потолок, а потом потолок исчез.

На Хоу был кремовый, почти белый костюм молодежного покроя. Рубашка на нем была из красного китайского шелка, а галстук – из дорогой атласистой ткани, такой блестящей, что трудно было сказать, какого он цвета. Галстук скрепляла бриллиантовая булавка. Бриллиант сиял. Он сиял, как и лицо Хоу, для всех, чтобы все видели. Разговаривая, Хоу то и дело беспокойно поводил плечами, точно пиджак ему мешал, и все время покачивался, словно то скрещивал, то разбрасывал ноги под столом.

Кожа у него была вся в пятнышках, словно посыпанная перцем или неровно замазанная белилами. Он смеялся, и на лице его набегали и разглаживались морщины. В нем чувствовалась внутренняя сила, но он старался не показывать ее. Тяжелые веки прикрывали его глаза, взгляд, как у Сэйдоффа, был хитрый, но одновременно теплый, живой, а не холодно-змеиный и остановившийся, как у Сэйдоффа.

– Значит, вы так и не скажете – виновна она или невиновна?., спросила Ардис.

– Невиновна.

– Да, я знаю, присяжные признали ее невиновной, но…

Хоу раздраженно хмыкнул.

– Если присяжные оправдали ее, значит, она оправдана. Она невиновна.

– Но она это сделала?

– Ардис, – вмешался со смехом Поттер, – к чему задавать такой вопрос! Да и спрашивать-то тут нечего.

– А почему? – спросила Ардис.

– Закон не имеет отношения к истории, он не проигрывает историю заново, не увековечивает ее, не дает нам научных, ощутимых доказательств чего бы то ни было, – сказал Хоу. – Он работает либо на ответчика, либо на обвинение.

– Но вы же защищаете виновных.

– Нет. Никогда.

– Вы никогда не защищаете убийц, никогда?.. – запальчиво спросила Ардис.

– Людей виновных не существует. Вина устанавливается законом, то есть устанавливается, нарушен закон или нет, решение суда записывается, и все могут ознакомиться с ним в архиве. Что же касается убийц, то кто эти убийцы? И что вы подразумеваете под словом «убийцы»?

Ардис рассмеялась, но смех ее звучал неубедительно. Элина чувствовала, что мать почему-то нервничает, напряжена: она не понимала, зачем Ардис затеяла весь этот разговор.

– Вы меня не поняли, – сказала Ардис. – Я спрашиваю вас, согласились бы вы, зная заранее, защищать…

– Это выменя не поняли, – сказал Хоу. – По американскому закону человек невиновен, пока кто-то не признает его виновным.

– Я в это не верю, – пылко возразила Ардис. – Я это отрицаю. Люди бывают виновны в самых разных вещах… в преступлениях… я это знаю… знаю.Люди совершают преступления, и они виновны независимо от того, поймал их кто-то с поличным или нет, предстали они перед судом или нет. Мы все это знаем. Убийц надо наказывать. Их всех надо наказывать.

Хоу отрицательно покачал головой.

– Нет? Что вы хотите этим сказать? – спросила Ардис. – Что ни преступлений, ни убийств не существует? Ничего этого нет?

– Я не судья. Я не сужу. Я защищаю: я слуга правосудия, и моя обязанность защищать обвиняемых. Я не выношу заключений, не обвиняю, не привожу в исполнение приговоров. А вы хотели бы этим заниматься – приводить в исполнение приговоры? Вам больше нравится эта сторона правосудия?

Ардис оторопело уставилась на него. Затем она словно очнулась и вспомнила, где находится.

– У всех у нас разные роли в… в жизни, – нерешительно произнес Поттер. – Вы это хотите сказать, Марвин? Мне кажется, он именно это хотел сказать.

– Вам понравилась бы роль палача, – сказал Хоу Ардис, но уже светским тоном, с улыбкой. Элина вдруг увидела, какой он красивый, когда вот так улыбается. – Почему же вы молчите? Можете сказать правду.

Ардис рассмеялась и положила сигарету в пепельницу. Верблюжье копыто заскользило по столу – Ардис подхватила его и поставила на место.

– Я скажу вам правду. Я всегда говорю правду, – сказала Ардис. – Я считаю, что за преступление следует наказывать, что преступников следует наказывать. Я не думаю, что нужны декреты, чтобы распознать, что такое преступление… Что же до приведения приговора в исполнение, – нет, с какой стати я должна кого-то казнить? Для этого существуют палачи. Платные палачи.

– Да, вы правы, – медленно произнес Хоу. – Кое-кто из нас надеялся, что они через несколько лет останутся без работы – поскольку смертная казнь наконец объявлена вне закона…

Ардис возмущенно рассмеялась.

– Объявлена вне закона! Это же нелепо!

– …ибо это противоречит конституции, – докончил Хоу.

– Нет, правда? Это действительно так? – спросил Сэйдофф. На его лице промелькнула грусть, но лишь на миг, словно его на самом деле вовсе не интересовала эта проблема – просто он хотел снова встрять в разговор. – …раз он так говорит, значит, это верно: он ведь гений; он один из немногих наших детройтских гениев… Как я уже говорил, если я когда-нибудь убью мою… – Он умолк, снова залившись смехом, запутавшись и смутившись.

– Вот как, значит, противозаконна? Смертная казнь? – не без иронии переспросила Ардис. – Мне казалось, вы говорили, мистер Хоу, что противозаконных поступков не бывает! Как можно считать палачей виновными, если они всего лишь убивают людей?.. Или судей, или кого-нибудь еще… да кого угоднов нашей стране… как, скажите на милость, считать их виновными, если их никогда не привлекали к суду?

– Вы правы, вы правы, – рассмеялся Хоу. Он посмотрел на Ардис внимательным, наполовину враждебным, наполовину восхищенным взглядом. – Да, вы правы, всегда будут существовать платные палачи – того рода, о которых вы говорите. Всегда. В соответствии ли с конституцией или вопреки ей, но людей будут казнить… Вы совершенно правы, вы сказали непреложную истину, выразили настроение народа, то интуитивное, что стоит за всеми этими терминами, книжной премудростью и сводом законов.

Некоторое время Ардис молчала. Элина чувствовала, как напряжены нервы матери, как она взбудоражена – словно в любую минуту может сделать что угодно, что угодно сказать. От такой свободы кружится голова. Ардис обвела взглядом столик, словно обмеряя его. Потом вдруг лицо ее смягчилось, разгладилось, черты стали менее жесткими.

Она потрясла головой, словно не поняла, словно все это было для нее слишком сложно.

– Женщины ничего не понимают в законе, – сказала она.

– В самом деле? – заметил Хоу. – Человек в определенный момент совершает определенный поступок, и этот момент остается неизменным, тогда как человек меняется. Момент этот навсегда прошел. Вернуть его нельзя. В нашем распоряжении – только последствия и множество версий: нам же не дано вновь пережить прошлое. Даже человек, признанный виновным в убийстве и, следовательно, являющийся по закону убийцей, – это уже не тот человек, который совершал преступление, признанное убийством.

Убийца изменился. А поступок остался тем же, он зафиксирован во времени, тогда как убийца – уже не тот человек. Душа его, вероятно, изменилась от одних размышлений о том, что он совершил: ведь это же стало частью его; он стал другим в результате своего поступка. Но он не задумался бы над этим, если бы не закон.

Все молча слушали Хоу. С другого конца зала донеслись аплодисменты.

– И у вас есть своя роль во всем этом? – тихо произнесла Ардис. – Вы тоже играете в этом определенную роль и верите в то, что делаете, да? Значит, это не только ради денег, так?

– У каждого из нас – своя роль, мы никогда не бываем от нее свободны, – отрезал Хоу. – Даже когда не осознаем этого.

– Да, неведение законов – не оправдание! – заметил Сэйдофф. Откашлялся. И сказал: – Похоже, что вы очень близко к сердцу принимаете свою работу, судьбу своих клиентов, мистер Хоу. Похоже, что они действительно получают за свои деньги максимум возможного. Только не обижайтесь, – поспешил он поправиться, замахав руками. – Я сегодня немного выпил – праздновал… Рад, что смог отпраздновать с вами вашу удачу – дело Голдсмита… Все мы в Детройте гордимся вами…

– Это не была удача, – сказал Хоу.

– О нет, конечно, не удача, я хотел сказать – вашу прекрасную работу… которая так закончилась.

– Благодарю вас, – сказал Хоу.

– А за что вы теперь возьметесь? – спросил Сэйдофф. Он продолжал говорить, сам того не желая, опасаясь Хоу и, однако же, не в силах остановиться. Элина чувствовала это, наблюдая за Хоу. Она изучала его лицо, пока он говорил, – его набрякшее, потное лицо: оно казалось слишком большим, чтобы можно было в нем разобраться. А Хоу рассказывал о деле, которое вел вместе с одним чикагским адвокатом, – деле, не слишком для него интересном; затем об одном сложном деле: двадцатидвухлетнего солдата обвиняли в том, что он застрелил молоденькую девушку-филиппинку недалеко от своей военной базы. Он и другой солдат заставили девушку стоять, держа пустую банку из – под пива на голове, а они стреляли по банке; солдат убил девушку выстрелом в левый глаз.

– Армия дает по двадцать пять долларов в день на его защиту, – сказал Хоу.

– Я не хочу об этом слушать, – сказала Ардис.

– Просто это стало известно, – заметил Хоу, передернув широкими плечами. – Но это никого не волновало, пока ничего не было известно.

– То есть как это?

– Все неизвестное становится рано или поздно известным, – медленно произнес Хоу. – В людях таятся огромные силы, подобные ураганам или наводнениям. Иной раз случается прорыв, и сила выплескивается наружу. Ее уже не остановишь… А потом снова наступает спокойствие. Как будто неистовые демоны живут внутри нас, все время пробуют на прочность нашу шкуру, пытаются ее прорвать, ищут слабину. И вот наконец они выскакивают на свет Божий, прорывают оболочку. И совершается «преступление». Однако же человек невиновен до тех пор, пока совершенное им преступление не названо. До тех пор он невиновен.

Элина вдруг сказала: – Значит, все люди невиновны?..

Он удивленно посмотрел на нее.

– Значит, все одинаковы. Все невиновны?.. – переспросила Элина.

– По закону – да. Да. До тех пор, пока совершенное не становится известно.

Он отвечал ей вежливо, но без улыбки, поджав губы.

– И не только плохие люди, но и те, которым причиняют зло… жертвы преступления?.. – медленно, нерешительно произнесла Элина. Она не сводила глаз с Хоу; за весь вечер она впервые заговорила и сознавала, что все в изумлении глядят на нее. Сам Хоу, казалось, растерялся. – … эти люди… они тоже невиновны? Даже если их никогда не вызовут в суд?.. Я имею в виду жертвы… Они тоже невиновны?..

Хоу смотрел на нее. Он не отвечал, словно не понял или даже не слышал ее вопроса. Зеркало за его плечом висело затуманенное, подернутое дымом, пустое – в нем не было отражения Элины.

Ардис забарабанила своими длинными ногтями по столику.

– Пойдем со мной, Элина. Извините нас, пожалуйста, – сказала она, вставая.

Элина медленно, неуверенно поднялась. Она не могла не последовать за Ардис.

Туалет был оклеен черными с золотом обоями, там стояли большие керамические урны, а светильники были в виде факелов; пахло освежителем воздуха. Ардис подождала, пока две дамы, громко переговариваясь, не вышли из туалета, и тоща сказала Элине: – Что ты делаешь?

Элина, перепугавшись, изобразила улыбку.

– Нет, не разыгрывай из себя наивную овечку: что ты делаешь? Зачем ты такое несешь?

– Мне хотелось знать…

– Хотелось знать – что? Что? Ты совсем рехнулась – нести такое! Ну, может, они решат, что ты это просто спьяну. О, Господи! Ты такая странная, никогда не знаешь, чего от тебя ждать…

Ардис, – нахмурившись, шагнула к ней.

Элина с виноватым видом смотрела на нее.

– О чем ты думаешь, Элина?

– Думаю? Насчет чего?

– Пожалуйста, не разыгрывай из себя невинную овечку. Ты же не ребенок. Я спрашиваю тебя: о чем ты думаешь?

– Ни о чем.

– Нет. Не лги. О чем ты думала сегодня там, за столиком? После того как эти двое мужчин подсели к нам?

– Что?.. Не знаю… Я не знаю, – беспомощно призналась Элина.

– Пожалуйста, не лги мне. Это меня оскорбляет. Я знаю, о чем ты не думала – о мистере Сэйдоффе. О нем ты не думала, верно?

Элина тупо смотрела на мать.

– И о будущем ты не думала, верно, – о том, что будет, когда ты окончишь школу? Неужели ты такая эгоистка, что считаешь, будто я стану всю жизнь содержать тебя, взрослую здоровую девицу? Семьдесят восемь долларов заплачено за это платье – ты стоишь в нем, в таком прелестном платье, и хоть бы что – приняла подарок, не задумываясь над тем, откуда на него взялись деньги;' Ты ничего не знаешь, ни о чем не думаешь! Ты что, считаешь, что жизнь – это вечный пир, на котором тебя будут заваливать подарками?

– Я…

– Ты такая эгоистка, что думаешь только о себе. Ты от всех отгораживаешься… Ты совсем отгородилась от мистера Сэйдоффа… Даже не вспомнила бы, что надо его поблагодарить за сегодняшний вечер, верно ведь, если бы я тебе не сказала?

Элина почувствовала, как к глазам ее вдруг подступили слезы. Но – нет. Нет. Она не станет плакать. Нет.

– Мама, – сказала она, – я…

– Заткнись. Я знаю, что ты скажешь: извини…вечно ты извиняешься…

– Нет, мама…

–  Мама, мама!Да ведь это в конце концов оскорбительно, как ты все время мной помыкаешь! Чего ты добиваешься?

– Тот, другой, не Сэйдофф…

– Что?

– Если мне так уж нужно… если ты… если ты хочешь, чтобы я… Если мне…

– Что? Что ты пытаешься мне сказать?

– Тот, другой – Марвин Хоу… Хоу… Он… Я могла бы…

И вдруг Ардис заполнила собой всю эту черно-золотую, пропитанную душным ароматом комнату; ее хохот смешался с музыкой, лившейся сверху, с механическим грохотом цимбал. Она схватила Элину за плечи и в припадке ярости встряхнула ее раз, другой.

– Марвин Хоу! – воскликнула она. И резко, грубо расхохоталась. Она придвинула свое лицо совсем близко к лицу Элины. – Значит, Марвин Хоу, да? Хоу? Знаменитость, человек, о котором пишут в журналах… миллионер… у которого целые горы добра – мебель, и меха, и машины, и телевизоры… все это награблено у клиентов… человек, у которого есть собственный самолет, ты об этом знала? Ты это почувствовала? Марвин Хоу! Ты так произносишь его имя, точно знакома с ним всю жизнь, ты похожа на его мерзких клиентов, которые выкрикивают его имя в надежде, что он их спасет… Он и сам премерзкий человек, и я… я…

Она оттолкнула от себя Элину. Гневным жестом она выхватила сигарету из сумочки, закурила, рукой вытерла нос – этот жест напомнил Элине Сэйдоффа… Затем Ардис взглянула через дымную маленькую комнату на Элину, которая стояла и ждала.

– Слишком пылкое у тебя воображение, – сказала Ардис. – Тебе с ним не справиться. Придется помочь. Тебе никогда не сладить со своим воображением, тебе придется помочь, верно ведь? Верно?

Элина не знала, что отвечать.

9

Она рассмеялась и сказала – До чего же у тебя пылкое воображение! – А мне, хоть и не хотелось, надо было улыбаться, потому что она поддразнивала меня, заставляя улыбаться. Мы ведь жили с ней так тесно, сталкивались в коридоре, встречались на кухне. Когда зазвонил телефон, она кинулась к нему, прикрыла трубку и сказала – Элина, пойди в другую комнату…

Потом она мне скажет – Хоть сама ты все время скрытничаешь, но, наверно, не знаешь, что и у других людей могут быть секреты. – А я смотрела на ее лицо и пыталась понять… Что же это значит? Что это значит? Когда это произойдет?

Я не спрашивала.

Однажды вечером он взял мою руку, потому что у меня болел палец – его защемило дверцей машины, – и внимательно осмотрел ноготь, вокруг которого запеклась кровь. Лицо у меня горело, пылало. Он спросил меня о чем-то, но я не расслышала, с моим лицом творилось что-то странное… он спросил меня про палец, больно ли, – мне стало стыдно, я не нашлась что ответить, мне хотелось, чтобы он забыл об этом. Никакой боли я не чувствовала, я не могла думать о боли. Я ничего не чувствовала, кроме того, что он держал мою руку, чужая кожа касалась моей. Наверняка больно, сказал он, почему же ты не плачешь, если больно…

Я не плакала.

Они познакомились с Марвином Хоу в конце апреля. Через два дня Элина уже перестала думать о нем. Она вообще о нем не думала. Где-то ей попалось имя «Марвин Хоу», и на секунду у нее мелькнула мысль, что это тот человек, с которым ее знакомили; потом она подумала, что того звали иначе. Она забыла его лицо, но вообще впечатление осталось, впечатление значительности. Когда она закрывала глаза, то видела или чувствовала перед собой мощный, чуть расплывающийся овал – так меркнет, расплываясь, солнечный диск, отпечатавшийся на сетчатке глаз, меркнет, даже пока представляешь его себе; а вернуть его назад таким же ярким, сколько ни старайся, она не могла.

В глубине души, в каких-то дальних закоулках души, она знала, что жизнь ее устраивается. Знала это так же, как знала ритм своего сердца: оно билось, билось, оно не предаст. Раньше Ардис неожиданно ласково могла вдруг сказать: «А ну, пошли вымоем тебе голову», хотя была уже одета для выхода и располагала всего несколькими минутами; теперь так же весело и между прочим она начала говорить о необходимости изменить жизнь: «Не могу я больше в этом клубе – он меня не вдохновляет. А этот дом – он же отвратителен. И днем выгладит еще хуже». Ардис стала раздумывать, не пойти ли ей работать на телевидение: у нее есть приятель, который возглавляет телевизионную станцию.

– Всем нам нужны перемены, – говорила она.

Элина выполняла всю работу по дому. Вернувшись из школы, она чувствовала, что ей просто необходимо выбросить школу из головы, и тогда она принималась за работу. Ардис часто отсутствовала. Тогда Элина пылесосила в комнатах – медленно и методично, мыла посуду, радуясь этому спокойному, завораживающему, не требующему усилий мысли занятию, – она мыла тарелки в крошечных белых пузырьках пены, споласкивала их, снова окунала в воду руки в розовых резиновых перчатках и старалась угадать – да нет, точно знала, – какую извлечет тарелку, и почти никогда не ошибалась… Ведь это все равно как гадание – предсказать, какую вытащишь тарелку. Она знала их все, запомнила, чем они отличаются одна от другой, – ведь когда в доме всего два человека, то пользуешься одними и теми же десятью-двенадцатью тарелками. Знать их было все равно как раскладывать пасьянс. И если она, взяв тарелку и вынув ее из воды, вдруг обнаружила, что это не та, которую она ожидала увидеть, это расстраивало ее.

Ей не хотелось думать о школе, о вестибюлях и лестницах и классных комнатах с высокими потолками, о школьной уборной, о гардеробной, об устаревшем гимнастическом зале, о других ученицах. «Просто выкинуть их всех из головы», – говорила ей Ардис. Однажды Ардис заметила, что она стоит одна как бы в трансе, а лицо у нее, по-видимому, было печальное, потому что Ардис подошла к ней, дотронулась и вывела из оцепенения. И не стала ее поддразнивать, не сказала, что Элина все скрытничает. Она поняла – дело в школе. «Просто выкинь их всех из головы», – сказала она.

Элина знала, что ничто ей не грозит, что ее жизнь готовят, устраивают, и, однако же, ее пугал многообразный шум школы, многообразие лиц, взаимоотношений, грохот ног по старой лестнице, случайные касания чужих людей. Ее соученики были одного с ней возраста и, однако же, казались старше. С ней случилось два происшествия, но она рассказала Ардис лишь об одном.

Однажды утром она разбирала свои вещи в шкафчике после занятий гимнастикой, когда из сумочки у нее выпал кошелек и монетки рассыпались по полу. Рядом были три Другие девушки – две белых и одна черная. Одна из белых девушек со вздохом нагнулась, подняла подкатившуюся к ней монету и кинула назад Элине. Черная же девушка, маленькая, худенькая, с очень темной кожей, большая любительница пошутить, накрыла ногой несколько монет и как ни в чем не бывало пристально посмотрела на Элину. Элина машинально изобразила улыбку.

– Ну и что теперь ты будешь делать? – спросила девушка.

Две другие рассмеялись.

Элина не знала, как быть.

– Ты хочешь получить свои деньги – что ты будешь делать? – переспросила девушка.

Элина снова попыталась улыбнуться. Но улыбки не получилось. Она заговорила и услышала свой тихий голос: – Можешь их взять… Я не возражаю.

Девушка изумленно заморгала.

И повернулась к ней спиной, а Элина сказала: – Нет, право же, ты… ты можешь их взять… Я не возражаю… Я… Пожалуйста, возьми эти деньги…

Девушка с такой силой захлопнула дверцу своего шкафчика, что она снова открылась. Элина посмотрела вниз, на монеты: два пенса и четвертак.