Текст книги "Делай со мной что захочешь"

Автор книги: Джойс Кэрол Оутс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 42 страниц)

– Что-что?

– Нет, я не могу впустить вас в мои мысли. Мои мысли – это моя душа. И я не могу позволить вам влезть мне в душу.

–  Куда влезть?.. – иронически переспросил Джек. – Вы считаете, что это уважительно – так говорить со мной, да?

Доу попытался улыбнуться. Он взглянул на Элину, словно призывая ее прийти ему на помощь.

– Я ведь не говорю загадками и не пользуюсь кодом, я не склонен к сарказму, я вообще не допускаю сарказм в мой лексикон. Это мне несвойственно. Я очень уважаю вас, мистер Моррисси, хоть вы и мой противник… Я знаю, что мы могли бы договориться, если бы пользовались одним и тем же лексиконом – я готов принять на себя вину, признать свою ошибку; это, конечно, моя вина, а не ваша, что мы никак не можем понять друг друга.

Некоторое время Джек сидел молча, постукивая шариковой ручкой. Звук был негромкий, но очень четкий, щелкающий. Элина боялась даже взглянуть на него. Она боялась опасности, которая на них надвигалась, на всех троих, а они ее не сознавали, беспомощно приближались к ней… Уродливые прутья кровати за головой Доу были покорежены, поцарапаны, словно по ним колотили чем-то острым. Все эти следы разрушения носили таинственный характер – даже стены здесь были исцарапаны, все в каких-то темных пятнах, будто в них то и дело что-то швыряли. Доу посмотрел на Элину своими странными расширенными глазами, на губах его была уже не улыбка, а судорожная гримаса, и Элина вдруг почувствовала, что все они в опасности, все – жертвы друг друга, – не только Элина, и ее любимый, и этот молодой человек с лицом в кровоподтеках, а вообще все люди, все до единого.

– Тут со мной что-то делают такое, о чем я раньше не слышал, – неловко прервал молчание Доу. – Вводят мне в позвоночник какую-то цветную жидкость… по-моему… ничего ужаснее я никогда не испытывал, это… Такая боль – описать невозможно. Но слушайте, мистер Моррисси, меня не сломить. Я выживу. Просто это станет частью моей биографии – эта история с позвоночником, эта боль и то, что полиция ополчилась на меня… и Закон… Я пройду через все это, не потеряв себя, – никому меня не сломить. Вы хоть понимаете, что я говорю?

Джек чертил короткие острые зигзаги на обложке своего блокнота.

– Я-то вас понимаю, – сказал он. – А вот вы меня – нет.

– Да, да, не понимаю, это правда, вся и беда моя в том, что я вас не понимаю… мне трудно вас понять… – Он смущенно улыбнулся. – Ваша жена была у меня вчера и рассказала, как вы намерены вести дело. Она сказала, что вы меня вытащите – насколько я понял, меня либо оправдают, либо, может быть, я получу условный срок и меня отпустят на поруки… Она сказала, что вы этого для меня добьетесь, что такую цель вы себе поставили. Я спросил Рэйчел, считает ли она, что жизнь такой и должна быть, и она сказала…

– Неважно, что она сказала, – прервал его Джек. – Я вам отвечу: жизнь – не такая.

– Вы не дали мне докончить… я хотел сказать: должна ли в жизни быть одна-единственная цель, ради которой все приносится в жертву и ради которой стоит себя калечить, или жизнь – это…

– Эта проблема к нашемуделу не имеет ни малейшего отношения, – сказал Джек.

Доу, словно обессилев, откинулся на подушки. Он снова пощупал свою шею и голову, обмотанную бинтами. Вид бритой головы между бинтами показался Элине ужасным – кожа вся в пятнах, негладкая, не блестевшая здоровым блеском, как у лысых мужчин, а очень бледная, местами синеватая, местами оранжеватая, вся в прожилках. Он перенес сотрясение мозга и больше недели лежал без сознания. Он сильно похудел, и когда делал глубокий вдох, словно набираясь сил, чтобы лучше думать, в прорези больничной рубашки показывалась его грудь, – грудь мертвеца, на которую страшно было смотреть. Элине хотелось погладить его, приласкать. Она улыбнулась ему. А он глядел на нее словно зачарованный, силясь улыбнуться в ответ.

Джек представил ее как «приятельницу» и больше не сказал о ней ни слова.

– Как бы мне хотелось, чтобы вы прилегли рядом со мной, – сказал Доу Элине.

Элина смущенно рассмеялась.

Фыркнул и Джек – удивленно и негодующе. Он бросил взгляд на Элину, и она уловила в нем безграничную ярость. Но он держался по-прежнему холодно, официально – Элина и не подозревала, что Джек может так себя вести: такое было впечатление, будто все, что он говорит, протоколируется, будто это не частная беседа, не его личные слова.

– …время, отведенное для посетителей, через час кончается, – сказал он, – …так что я считаю… нам следует вернуться… – Он перелистал какие-то бумаги. Спросил: – Так как будем поступать с Уорнером? Вы об этом подумали? У меня все готово, я выстроил свидетелей, и вы, безусловно, должны выдвинуть против него обвинение. Он же пытался вас убить.

А Доу, не отрываясь, смотрел на Элину.

Ей стало неловко, и она отвела от него взгляд. По коридору шла группа сестер. До Элины долетели обрывки их разговора – про городские автобусы, про расписание дежурств на воскресенье… Девушка лет восемнадцати в накрахмаленном белом чепце, края которого были загнуты вверх и стояли как паруса или крылья, прехорошенькая девушка, заглянула в палату Доу, и Элина, поймав на себе ее взгляд, подумала: «Я ведь могла бы быть на ее месте».

Сестры, болтая, прошли мимо. Элина была потрясена – она понимала, что это правда: ведь она могла бы быть этой девушкой, такой же девушкой в белом халате и накрахмаленном белом чепце, и шагала бы по коридорам этой безрадостной, старой больницы. Если бы мать сказала: «Элина, сделай так! Элина, сделай!» И словно по мановению волшебной палочки, перечеркнув всякую возможность иного выбора и все мучительные размышления, она превратилась бы в такую вот девушку. Она поняла сейчас – сейчас, когда было уже слишком поздно, – что есть и другие жизненные пути… пути, где легче выжить.

«И тогда я могла бы прилечь рядом с тобой, – сказал ее внутренний голос, обращаясь к Доу, который продолжал неотрывно глядеть на нее с нежностью, уже не пугавшей ее. – Я бы приласкала тебя…»

– Позвольте мне любить вас, не уходите, не давайте ему увести вас… – тихо произнес Доу. И улыбнулся. Эта ласковая улыбка выявила новые, дотоле незаметные изъяны и повреждения на его коже: на левой щеке обнаружилось голубоватое пятно из лопнувших мелких сосудиков. Доу протянул руку к Элине, и она увидела мертвенно-бледную кожу под мышкой, бинты там, куда ему недавно делали вливание крови и вводили раствор, и оставшиеся незакрытыми еще красные, похожие на укусы насекомых следы уколов.

– Элина, – сказал Джек, – ты его отвлекаешь. Почему бы тебе не выйти и не погулять?..

– Нет, не уходите, – сказал Доу.

– Я знал, что зря взял тебя с собой, – сказал Джек, обращаясь к Элине. – К чему все это? Мы только зря будем терять время, если он не хочет рассуждать здраво.

–  Это вы не хотите рассуждать здраво, – сказал Доу Джеку.

– Элина?.. – сказал Джек.

– Не отсылайте ее, я буду внимательно вас слушать, – сказал Доу. – О чем вы говорили?.. А-а, хм, об Уорнере?.. У нас все еще о нем идет речь?

– Да, все еще о нем, – спокойно сказал Джек. – Тем не менее, я думаю, тебе следует уйти, Элина.

Элина не двигалась.

– Ну хорошо, – сказал Джек, размеренным движением протянув руку и опустив ее на плечо Элины, – хорошо, прекрасно, в таком случае ты поможешь мне разъяснить Мереду, почему он должен выдвинуть обвинение против этого мистера Уорнера… В конце-то концов, ты же там в тот вечер была и все видела, верно? – Пальцы его обхватили руку Элины и скользнули вниз, к запястью, туда, где кожа не была прикрыта рукавом. Элина заметила, как глаза Доу проследили за движением руки Джека, этот странный, дружески-теплый пристальный взгляд спустился вниз и замер на ее запястье. – Объясни нашему другу, что кто-то хотел его смерти, хорошо? – сказал Джек.

А Доу в этот момент мягко говорил Элине:

– У меня такое чувство, точно это я держу вас за руку. Я просто чувствую это… Кто вы, почему вы здесь? Вы пришли, чтобы помочь мне? По-моему, да. Наверное, вы любите нас обоих, наверное, вы всех любите. Нет, не отсылайте ее, – сказал он, когда Джек выпустил ее руку. – Зачем вы это сделали? Это было так славно, так чудесно, я действительно чувствовал, как вы касаетесь ее руки, и через нее чувствовал, как вы касаетесь меня… Потому что вы ведь этого никогда не сделаете, верно, мистер Моррисси? Вы никогда не возьмете так меня за руку… А мне бы хотелось, хотелось… так хотелось, чтобы…

– Держите это при себе, – сказал Джек все так же очень спокойно. И попытался рассмеяться. Внезапно он нагнулся и почесал лодыжку, ногти заскребли кожу.

Постарайтесь держать это при себе, – прочувствованно сказал Джек тоном, какого Элина никогда у него не слыхала. Он повернулся к Элине, и на лице его мелькнула тень улыбки. В Элине вспыхнула странная, противоестественная радость, наслаждение, почти разделенное ее любимым – и все-таки не разделенное. В ее теле еле уловимой музыкой – тончайшими вибрациями, которые пока были даже и не слышны, – зазвучало желание, нежность, любовь. Они с Доу смотрели друг на друга как зачарованные.

– Элина, да расскажи же ему, помоги мне, – произнес Джек обычным деловитым тоном, словно и не происходило ничего особенного, – опиши, что тогда было, хорошо? Ты же там находилась. Приблизительно в десять минут десятого несколько человек протиснулись в зал… среди них был Уорнер… и один из них нес транспарант, так? Что было на нем написано?

Элина попыталась вспомнить. Но не могла.

– Я что-то не помню, чтобы я видела транспарант, – медленно произнесла она.

– Ты не видела? Ты хочешь сказать, что не видела транспарант или не могла прочесть, что на нем было написано?

Джек терпеливо ждал, глядя на нее.

– Вполне возможно, что я и видела транспарант… мужчину, который нес транспарант, на палке… но… но я не помню.

– На транспаранте значилось: «В тюрьму предателей Америки», – сказал Джек все так же терпеливо. – А что было потом? Один из этих людей кинулся к Мереду, верно, и начал его чем-то лупить, верно?.. Маленьким револьвером?

Элина покачала головой.

– Все смешалось, все произошло так быстро…

– Но ты же слышала, как тот человек сказал, что убьет Мереда, верно?

Элина покачала головой.

– А другие люди слышали, слышали совершенно отчетливо, – сказал Джек. Он снова почесал лодыжку. И рассмеялся – коротким, захлебывающимся, саднящим смешком. – Ты же слышала, как он это выкрикнул, верно?

– По-моему, да, но…

– Ты видела, как он выглядел?

– Да, но я не… я в общем-то не помню…

– Если ты снова увидишь этого человека, если тебя попросят опознать его, ты вспомнишь. Поверь мне. Неужели ты не слышала, что он говорил Мереду?

– Нет…

Доу, все так же улыбаясь, медленно покачал головой.

– Я тоже не помню… Я ни в чем не мог бы поклясться… Вы были в тот вечер на моей лекции? А где вы сидели?

– Помнишь ты все подробности или нет, Элина, это неважно, потому что выступать свидетельницей ты не будешь, – ровным тоном произнес Джек. – У меня есть свидетели. И улик у меня больше чем достаточно. Но неплохо было бы тебе объяснить Мереду, Элина, что этот человек, этот К.-Р. Уорнер из Уайандотта, очень опасен: в тот вечер он подготовил убийство, и ему это почти удалось… и что необходимо привлечь его к ответу, чтобы защитить от него других людей… Можешь ты это объяснить ему?

– Нет, нет, не надо ничего говорить, – перебил его Доу. – Я ведь уже высказался на этот счет. Я против насилия, не потворствую убийствам и не подстрекаю к ним даже в своих речах.

– Послушайте, Меред, – сказал Джек, – у этой девчонки Грэйсон серьезно задет мозг, и человек, напавший на нее, находится под арестом, и, попомните мое слово, его признают виновным в нападении с целью убийства… а если она не выкарабкается и умрет, то его признают виновным в преднамеренном убийстве, этого мерзавца, этого грязного убийцу, сукиного сына, и вы… если вы… Послушайте, если вы откажетесь выдвинуть обвинение, если вы еще станете совать мне под нос это дерьмо насчет любви и всепрощения и…

Доу в изумлении уставился на него.

– Вы хотите, чтобы я умер! – воскликнул он.

– Что? Что вы такое мелете?

– О да, вы хотите, чтобы я умер, как она, та девушка… вы хотите, чтобы мы оба умерли, и тогда ваши улики будут выглядеть еще убедительнее…

– Это абсолютная чушь, – сказал Джек. Он встал. Он заставлял себя держаться очень спокойно.

– Но я не умру. Я не собираюсь умирать, – сказал Доу. Он нарочито глубоко задышал, как бы стремясь успокоиться; он даже улыбнулся Джеку. – Цель моей борьбы в том и заключается – не умереть… пожалуйста, выслушайте меня, пожалуйста… я никогда не стану преследовать этого человека, даже если он думал меня убить. Я могу понять его, я могу вобрать в себя его ненависть и трансформировать ее. Я достаточно сильный. Хотя голова у меня и затуманена наркотиками и все кажется смутным, я достаточно сильный, мистер Моррисси, и ничто не сломит меня. Ох, пожалуйста, поверьте. Я могу помочь ему. Я уверен, что он придет сюда, я убежден… потому что мы оба люди, этот человек и я… и… и мы говорим на одном языке… Я буду настаивать на том, что он не хотел меня убивать; если полиция арестует его, я под присягой покажу, что я сам пытался нанести ему увечье, а он действовал так обороняясь… и… и так что… Так что… вы поняли, да?

Джек стоял на шевелясь.

– …некоторое время тому назад, прошлым летом… – продолжал Меред, – кто-то прислал мне домой бомбу… завернутую в газету… Я ее развернул, и ничего не случилось… в полиции сказали, что это устройство должно было взорваться, когда жертва вскроет пакет, но оно не сработало… хотели, чтобы я ослеп… А я не ослеп. Так что я сказал полиции, чтоб они забыли об этом. Я сказал им…

– Пусть еще кто-нибудь ослепнет, – не без ехидства произнес Джек.

– Нет, нет, мистер Моррисси, нет, – сказал Доу. – Нет. Не будьте моим врагом – ведь вы сейчас так близки ко мне. Находясь в такой близости, нельзя быть врагом, а только другом… любимым… Будь я в обычном своем состоянии, у меня хватило бы сил вобрать вас в себя, мистер Моррисси, и обратить вас в свою веру, но я сейчас так ослаб, в голове у меня царит хаос, я боюсь вас… – Он прикрыл глаза. – Я вас не вижу. Я вас больше не слышу.

– Хорошо. Прекрасно. Великолепно, – сказал Джек. – Я вернусь, когда у вас выправится слух.

И он вышел в коридор.

Доу осторожно приоткрыл глаза. И уставился на пустой стул Джека.

– Он привиделся мне… – прошептал он.

Элина пересела на стул Джека, стоявший ближе к кровати. Доу смотрел на нее своими огромными запавшими глазами. А Джек в коридоре остановился, повернулся, снова подошел к двери, заглянул в нее и сказал, словно бы ничего и не произошло между ними:

– Я пойду прогуляюсь и вернусь.

И ушел.

– Он привиделся мне, – тихо произнес Доу.

Элина склонилась над юношей и положила голову ему на грудь, и он тотчас обхватил ее руками, обнял.

– Пусть я привижусь вам, – сказала она.

Доу был горячий. Элина даже вздрогнула от соприкосновения с грубым больничным бельем и теплой, очень нежной кожей этого человека; она слышала, как бьется его сердце; она прикрыла глаза, а он молча гладил ее волосы и лицо.

Она прикинула, что у нее есть не более пяти минут, чтобы насладиться покоем. Но память об этом останется с нею на всю жизнь.

15

Ты теряешься. А потом появляешься снова.

Элина смотрела на снимок. Джек, ведя машину по шоссе, говорил спокойным и ровным тоном и не обращал внимания на молчание Элины, или казалось, что не обращал. Он домчался до Саутфилдского шоссе, съехал с него, развернулся, и теперь они ехали назад, в Детройт; примерно возле разворота пошел снежок. Но тучи еще не затянули небо. Все вокруг как-то странно светилось, и это отвлекало Элину – она то и дело беспокойно поглядывала по сторонам… потом снова опускала взгляд на снимок ребенка.

Мальчик улыбался напряженной заученной улыбкой. Кто-то однажды скомандовал ему – Улыбайся!Улыбаться было важно. И вот теперь на снимке он был запечатлен с этой улыбкой, мальчик лет двух, с темными влажными глазами и волосами скорей всего того же цвета, что и у Джека. Элина изучала снимок. Она почувствовала первые острые уколы паники, когда Джек умолк, когда сделал паузу, и она поняла, что должна что-то сказать… но он был такой добрый, вел себя так предупредительно – ехал в самом правом ряду, словно желая показать ей, что не спешит. Она подняла взгляд и с непонятным чувстйом облегчения вдруг обнаружила, что он собирается свернуть на другое шоссе, которое ведет на запад, к Энн-Арбору, а это значит…

– Мы должны быть в агентстве завтра, в два часа дня, – заговорил Джек. – Так что… все произойдет завтра в два часа. – Поскольку Элина молчала, он продолжал: – Он не из нашего штата – это все, что мы знаем. Я хочу сказать – о его происхождении… Нам сказали, что он побывал уже в двух приютах и что он немного отстал в своем развитии… заговорил позже обычного, но… но он очень милый мальчик и… Ему ужасно не везло. Он как-то настороженно к нам относится. Рэйчел просто помешалась на нем и… Так что завтра мы должны подписать бумаги и завершить все формальности.

– Да, – сказала Элина.

Снег пошел сильнее. Элина увидела, как красный кончик стрелки спидометра пополз вниз, за отметку «50». Небо стало черно-багровое, внезапно такое же плотное, как мысль, как мысли. Джек сбросил скорость: он был очень осмотрителен.

– О чем ты думаешь, Элина? – через несколько минут спросил он.

– Я думаю…

– Да?

Но она смотрела на лицо мальчика, и в голове у нее не было никаких мыслей.

– Ты же знала, как обстояли дела между нами – я имею в виду, между Рэйчел и мной, – неуклюже начал Джек, – я имею в виду… Я всегда рассказывал тебе, но ты, видимо, меня не слушала. Жизнь у меня бурная и сложная, я это знаю, и я без конца говорю об этом, пытаясь как-то все прояснить… и… и вся эта история с Мередом Доу – я допекал тебя ею не один месяц. Но на переднем плане всегда стояла эта проблема, это обстоятельство, очень жизненное и… О чем ты думаешь, Элина, вот сейчас?

Она молча смотрела на снимок.

– Потому что, понимаешь, Элина, завтра в два часа дня у нас эта встреча в агентстве. Которую я отменю и вместо этого назначу другую встречу – с твоим мужем – что ты на это скажешь? – если ты, конечно, хочешь, чтобы я так поступил.

Элина почувствовала, что где-то в глубине ее мозга все застлало тьмой, вся голова изнутри стала какая-то странная, не своя. Должно быть, это оттого, что изменился свет и перед глазами мельтешат снежинки. Маленькая яростная буря. Элина оторвала взгляд от лица ребенка и, подняв глаза, увидела грязный борт грузовика, стоявшего впереди, и беспомощно уставилась на дощечку с номером, а в голове зазвучали на разные голоса обрывки фраз, из которых она отчаянно пыталась выбрать то, что нужно: Можешь ли ты, где, кто, когда это будет…

– Дружок мой?! – окликнул ее Джек.

Дружок мой – это кто, будь осторожна, что ты на это скажешь?..

Ребенок исчезает из виду. На него накладываются новые образы. Потом он вновь возникает, но это уже другой ребенок…

Все вернулось!

Завершилось!

Ты снова и снова возвращаешься фотографией в чьих – то руках, на которую смотрят, которую изучают. Испуганная улыбка, раз появившись, застыла навсегда. Это была самая первая улыбка. В голове у тебя все кружится, кружится. Точно вселенная сократилась до точки, одной маленькой точечки, и вся твоя жизнь сосредоточилась в этой точке – единственном мгновении в бесконечности времени. Родилась и умерла в одно мгновение.

Я все поняла.

Джек протянул руку и дотронулся до нее. Он мягко сказал:

– Элина, дружок мой, Элина?.. Неужели ты не можешь поговорить со мной? Неужели ты меня не любишь?

Она подняла взгляд на грузовик, находящийся шагах в двенадцати от них, и вдруг воскликнула:

– Ты же сейчас налетишь на него…

Джек бессознательно увеличивал скорость. Он тотчас сбросил ее. Стрелка спидометра скакнула вниз. Пятьдесят пять. Пятьдесят.

– Извини, – произнес Джек. – …так ты скажешь мне, что я должен делать завтра?

Элина прикрыла глаза.

– Я не могу, – сказала она.

– Что?

Голос ее звучал как колокол, незнакомо.

– Я не могу.

– Почему ты не можешь?

– Не могу.

– Ты же можешь сказать мне, чтобы я пошел на эту встречу в агентство по усыновлению, или можешь сказать, чтобы я ее отменил. И я ее отменю – позвоню им сейчас же. Или…

Но Элина не могла произнести ни слова. Или?.. Если ты хочешь, сколько же времени, это действительно?..Она прижала пальцы к глазам и там, под веками, увидела, точно озаренное вспышкой, детское личико, которое наблюдало за ней. Ребенок слегка улыбался. Он был очень испуган, и никто бы не сказал, обычный человек не догадался бы… Ребенок лежал на постели, один глаз у него заплыл, ребенок лежал под грудой одеял и ждал, глядя на дверь, тоже испуганный, но не показывающий страха. Что это даст? А если по-другому, чего ты достигнешь?..

– Если ты боишься мужа, – хорошо: я сам позвоню ему, сам с ним поговорю, ты уедешь оттуда сегодня же. Прежде чем он узнает. И он не станет… Я не думаю – как только все откроется, я хочу сказать, как только все будет узаконено… я уверен, что… он не предпримет ничего противозаконного… Он ничего нам не сделает. Так что в общем-то впервые с июня месяца мы с тобой будем в безопасности… думается, будем в безопасности от него, и это единственная возможность себя обезопасить. Ты никогда всерьез не воспринимала моей тревоги по поводу того, что он может предпринять, ты всегда была так уверена, что он ничего не знает… ну, и поскольку ты живешь с ним, тебе, очевидно, лучше известно, что у него на уме… но… все же это не открытая книга, он напрактиковался во лжи, в актерстве, во всяких трюках, которые нужны ему были, чтобы добиться того, чего он хотел… Так что ты скажи мне, что делать: отменить встречу или пусть она состоится?

– Я не могу… я не могу тебе сказать, – произнесла Элина.

– Нет, можешь, – возразил Джек. Она почувствовала, как в нем нарастает гнев. – Ты можешь произнести одно из двух слов – даили нет. Да– и я отменяю встречу. Нет– и я ее не отменяю.

Он вдруг нетерпеливо взмахнул рукой, но лишь затем, чтобы прибавить скорость «дворникам». Теперь они со скрипом, рывками заметались вперед-назад по грязному ветровому стеклу. Элина заметила, что резина на «дворнике» перед ее глазами надорвана и может вообще соскочить… От этого безостановочного мелькания у нее закружилась голова.

– Чертова машина, – буркнул Джек.

Она съежилась, словно он ударил ее.

Он помолчал несколько минут и снова заговорил:

– Если я пойду в это агентство, Элина, если мы с Рэйчел туда явимся… если мы подпишем их бумаги… Что тогда? Ты действительно хочешь, чтобы мы продолжали встречаться вот так, как встречаемся с лета, или чего ты хочешь? Чего? Потому что я больше не в состоянии выносить эту путаницу, это мучение – да и риск тоже, – и тебя это изматывает, в общем-то ты ведь не счастлива со мной. Или нет? Как же ты хочешь, чтобы я поступил?

– Я не знаю, – сказала Элина.

Грузовик съехал с шоссе, и теперь Элина смотрела на низко сидящий заржавленный «кадиллак» со свисающей сзади выхлопной трубой. За рулем в нем сидела черная женщина, и на машине мигал сигнал правого поворота. Вид этого запыленного красного сигнала, мигающего снова и снова, мог довести до исступления. Элине захотелось закричать…

– Надо мне встречаться с твоим мужем? – спросил Джек.

– Я не думаю, – сказала Элина.

– Что? Я тебя не слышу.

Ей хотелось повторить яснее, но голосовые связки вдруг словно ослабли.

– Эти чертовы «дворники»… – срывающимся голосом произнес Джек. – И почему вдруг повалил такой снег? О, Господи… – Не в состоянии дольше выносить миганье красного света, он развернул машину и обошел «кадиллак», не потрудившись включить у себя сигнал поворота. Элина закрыла глаза – вот сейчас налетят сзади, будет толчок; но ничего не произошло. – Я старался отвлечь Рэйчел от тяжелых мыслей, подтрунивая над ней, потому что она последнее время была так несчастна – это тянется уже давно. Если мы усыновим Роберта, она сможет построить вокруг него свою жизнь, жизнь личную – нельзя же заниматься все время только иссушающей душу политикой; это и для меня было бы тяжело, но у меня была ты. Мой разум возвращается к тебе, катится к тебе, как мяч под уклон, и это был ад, но было, по крайней мере, и что-то очень хорошее. И все же, Элина… Именно ты должна тут решать. Так что?.. Я поступлю, как ты скажешь.

Они промчались под пешеходным мостом, и у Элины возникла мысль, внезапная страшная мысль, что вот сейчас что-то свалится на них, что-то оторвется и упадет… и в яростном кручении снега их жизням придет конец. Ее затопил ужас, и, однако же, она не могла крикнуть – даже от ужаса: она сидела молчаливая и застывшая.

– Слушай, Элина, – сказал Джек, – если я приведу домой Роберта, это все. Я не смогу отослать его назад, я не захочу отсылать его назад. Это уже будет окончательно. Я навсегда стану ему отцом, я не обману его надежд, как это делали другие люди, другие взрослые, которые обманывали его всю жизнь. Ведь это все равно что убить его. Да и Рэйчел, Рэйчел… она ждет… в глубине души она знает, она все знает и ждет, чтобы я решил… Ты понимаешь? Если ты даешь мне зеленый свет и позволяешь усыновить его, Элина, больше ты меня не увидишь – вот так-то. Ты поняла?

Теперь он ехал уже довольно быстро – почти семьдесят миль в час.

Он сказал:

– Если ты… если ты допустишь, чтобы это произошло… если не остановишь меня, то ко мне не приходии не звони… потому что от всего этого я схожу с ума, и мне надоело, и… И я хочу снова жить нормальной жизнью, здоровой жизнью, а прошлый год был весь испорчен этим чертовым городом, этими бесплодными унизительными стычками, и расчетами, и ложью… Неужели тебе все равно? Неужели? Неужели ты не любишь меня? О чем ты думаешь?

Элина закрыла глаза.

– А может быть, нам с тобой обоим надо умереть, – вдруг сказал Джек.

Элина молчала – она сидела, чувствуя полнейшую беспомощность.

– Я то и дело думаю об этом, эта мысль привлекает меня, – произнес Джек с наигранным, поистине зловещим спокойствием, какое Элина замечала у него и раньше. Однако сейчас оно по-настоящему не испугало ее – она чувствовала себя беспомощной, растерянной, точно младенец. Она чувствовала, как нарастает в нем сила, над которой он, да и она уже не властны.

Ты уходишь на дно и снова появляешься.

И если четверых пристрелили, значит, четверо прекратили свое существование… и четверо родятся тут же, рядом. Это доказано статистикой. Подтверждено статистикой. Многие миллионы рождались, жили и умирали в определенной точке вселенной. В определенный миг. Так что в общем-то не очень это и важно.

– Я могу повернуть сейчас руль влево, и все наши проблемы будут решены, – сказал Джек. – Мне не надо даже прикидывать. Можно будет перестать прикидывать. Я устал. Надоело мне это. Мне даже не нужно выбирать для этого место – достаточно выехать на центральную полосу, разделяющую два потока движения. Так что ты скажи, Элина, да или нет – сделать так?

Снаружи был сплошной хаос крутящихся снежинок. Элина смотрела на них. Она почувствовала, как машина набирает скорость.

– Сделать? – повторил Джек. И потом, словно гипнотизируя ее, нежно произнес: – …скажи мне одно слово, Элина: да…или нет…скажи мне, ты хочешь умереть или хочешь жить… скажи мне… скажи мне да,скажи мне нет…скажи, что мне делать…

А пока ты произносил эти звуки, хребет твой превращался в хлыст. Напрягался, изготавливался. В тебе росла потребность причинять боль.

Когда ты любил меня и я гладила тебя по спине, я и тогда чувствовала, как позвонки у тебя затвердевают, приобретают силу, превращаясь в колонну, в хлыст. Им можно взмахнуть, и его страшный конец обрушится на тебя, хлестнет так, что сначала ты почувствуешь лишь прикосновение, ибо человеческая кожа слишком чувствительна и не способна ощутить всю безмерность такой боли. А потом… Это – хлыст умный, прикидывающий, как бы ударить в определенную точку плоти, одну-единственную точку во вселенной. А потом – кровь, истерзанная плоть…

Машина мчалась вперед по свежим снежным колеям, обгоняя хвостовые огни других машин, – пробивалась вперед, могучая и нетерпеливая. Элина смотрела перед собою словно загипнотизированная. Никаких слов. Никаких. Словам не остановить.

– Скажи же тогда – да, – злобно проговорил Джек, – ведь мы это хотим услышать… скажи да…скажи же…

Но она не могла произнести ни слова.

И тут что-то в нем сломалось – она почти ощутила, как сломалось, исчезло напряжение, ярость, однако он дошел до предела безумия, чуть ли не до экстаза безумия, и все вдруг рассыпалось, мягко и покорно развалилось.

Он начал тормозить машину. Она заскользила на мокром снегу. Он отпустил тормоз и снова на него нажал, и теперь скорость стала уменьшаться, уменьшаться, ход машины замедлялся, словно ее подбили; и кто-то позади Джека принялся в ярости нажимать на клаксон. Джек не спеша, словно и не замечал этого звука, выждал, пока в потоке машин появится просвет, и выехал на соседнюю полосу, а потом – еще на соседнюю; ярость его спадала постепенно – с одной ступеньки на другую, потом на другую.

Машина подпрыгнула, въехала на обочину и, дернувшись, остановилась. Элина выбросила вперед руку, чтобы не ушибиться – ее швырнуло вперед, – но она не ударилась. Джек изо всей силы нажал на аварийный тормоз. Машина накренилась, левая ее сторона была куда выше правой.

Элина услышала, как он тяжело дышит. Старается выровнять дыхание. Долгое время она не смотрела на него и считала, что он тоже не смотрит на нее, – возможно, он сидел с закрытыми глазами. Наконец он тихо произнес:

– Ты…

Это уже звучало как признание, как неожиданное открытие. Элина удивленно смотрела на него.

– Ты знаешь, ты такая… ты такая замороженная, такая девственная, – сказал Джек. – Ты действительно мертвая. Ты мертва. Мертва внутри. И ты желаешь всем смерти – я могу это понять: сама ты такая мертвая, такая холодная, конечно же, ты хочешь, чтоб и весь остальной мир умер, верно? Девственница, прелестная вечная девственница! Ты такая безупречная, что и других делаешь твердыми, как лед, как ты сама, и они тоже начинают желать смерти – ты их притягиваешь к себе – ты притягиваешь к себе мужчин, а сама ничего, ничего не чувствуешь! И внутри у тебя так же все мертво, верно? Ты такая чистая, такой подарок! А на самом деле ты труп! Ты ведь чуть не убила нас, – продолжал он, спокойно, логично, без запинок, глядя ей в лицо, – и ты все время этого хотела… Я понимаю… я знаю… теперь я знаю тебя, теперь я знаю, какая ты святая, какая мертвая и какая пустая, ты – вещь, ты – мертвая пустая вещь… ты – вещь,ты – вещь…

Он не кричал на нее, и, однако же, Элине казалось, что она слышит крики… взвизги многих людей, ее словно молотом били по голове, гул голосов, слова, мир, целый мир давит на нее и кричит, чтобы она впустила его в себя.