Текст книги "Делай со мной что захочешь"

Автор книги: Джойс Кэрол Оутс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 42 страниц)

…умер в больнице… в Детройтском пункте скорой помощи… там… он… случился обвал… его придавило цементными блоками и…

А потом?

А потом?

…потом он перестал быть самим собой… мой муж… стал опускаться… он… я все плакала – так мне было страшно… А после Рождества он стал поздно приходить домой и…

Раньше с ним никогда этого не случалось?

Нет.

Никогда прежде не приходил домой пьяный? Не обижад вас?

Нет. Нет.

А как он начал вас обижать?

…пытался меня запугать, спрашивал, верю ли я в то, что можно читать чужие мысли… слышать голоса… чтобы кто-то тебе указывал, что надо делать… Говорил, что Господь наставляет его.

Наставляет?

…насчет Ронни, насчет мистера Стелина… Что мистер Стелин теперь предал Ронни, что…

И она говорила и говорила своим тихим, робким голосом, говорила пристыженно – про Стелинов, и про то, как ее муж звонил им по телефону, и какой это был стыд, какой стыд, и как она просила его прекратить, и как муж ударил ее, а потом сын просил его прекратить, и он ударил сына… и как Стелин оскорбил его.

Как?

Она помедлила.

Миссис Моррисси, как Нил Стелин оскорбил вашего мужа?

…он сказал… сказал…

Вы сами слышали это по телефону?

Да, я слышала его, слышала голос, слышала, как мистер Стелин кричал… он сказал, что мой муж сумасшедший, что он сумасшедший и…

Мистер Стелин так и сказал, что ваш муж сумасшедший? Да.

Он это сказал, именно это слово?

Да. Сумасшедший.

И вы очень испугались?..

Она раскрыла было рот, помедлила, а потом все-таки сказала, глядя в упор на Хоу, боясь отвести взгляд. Вот теперь Джек уже не знал, говорит ли она правду, потому что не вспомнил, не мог вспомнить «правду» того вечера семнадцатого января, но ему показалось, что мать говорит так, точно это неправда. Отвечала она сбивчиво. Зал ожил, вздохнул с облегчением, когда Хоу в качестве доказательства представил несколько увеличенных фотографий того, что натворил отец Джека в тот вечер у себя дома. Разбитая посуда, разбитая лампа, острые осколки – словно частицы головоломки. Джек с волнением вглядывался в лица присяжных и спрашивал себя, видят ли они там, в этих черно-белых фотографиях, то, что им преподносят.

…как одержимый?

…сам не свой, не мой муж. Не Джозеф. Это…

Не ваш муж?

Не Джозеф. Не Джозеф. Чужой.

Тогда другой юрист поднялся, чтобы допросить мать Джека, и он был столь же мягок, как Хоу. Но он задал ей всего два не имеющих отношения к делу вопроса и затем вежливо отпустил, словно заранее знал все ее ответы и они не имели для него значения. Как и она не имела значения.

Теперь настала очередь Джека.

Теперь он вышел вперед, чувствуя, как внимание зала переключилось на него, взгляды всех обратились к нему. Даже глаза судьи – но в них ничего нельзя было прочесть. Джек репетировал это не одну неделю, не один месяц, но он не представлял себе, что все будет как во сне, что он будет идти среди напряженного молчания, среди тишины, неся в себе свой страх. Ноги у него были словно ватные, и, однако же, колени сгибались и разгибались как обычно. Руки дрожали, и, однако же, эта дрожь была вроде бы внутренней, ни для кого не заметной.

^от он повернулся, вот сел. Лицом ко всем. Вот, сев, увидел перед собой зал – и это было как шок. Все смотрели на него, разные люди с интересом смотрели на него. Даже отец смотрел – его тупой стеклянный взгляд был устремлен на то место, где сидел Джек, но он словно бы и не видел Джека, не узнавал своего сына на таком важном месте.

Джек почувствовал, что начинает терять сознание, что сейчас отключится мозг. Но он не упадет в обморок. Он заставил себя дышать медленно, глубоко, как тренировал себя раньше, репетируя эту минуту, как внушал себе. Никакой паники. Нет. Никакой.

Он уперся взглядом в лицо Хоу.

Он услышал, как Хоу спросил его: может он описать поведение отца вечером семнадцатого января тысяча девятьсот пятьдесят третьего года?

Джек помедлил, пытаясь вспомнить. Он знал, что надо говорить, точно знал, как начать, но сердце у него так сильно колотилось, что это отвлекало его…

Он… Я… Мой отец…

«Говори яснее», – поучал его Хоу. Он улыбнулся.

Джек втянул в себя воздух и задумался. Затем заговорил. Голос его на этот раз звучал увереннее, он уже не прерывался. Джек крепко сжал руками подлокотники кресла, и голос его сразу словно бы окреп, утверждая себя в зале.

…семнадцатого января тысяча девятьсот пятьдесят третьего года?…

Он рассказал, как отец пришел домой очень возбужденный, как выпил, как ударил мать… как потом расколошматил все на кухне и в гостиной… как…

Джек отвел взгляд. Покосился на присяжных. Сначала робко, потом, видя, что они сочувствуют ему, – уже увереннее; он рассказал, как рыдал отец, как просил у матери прощенья… а потом вышел из дома и…

– Он нас всех так застращал, – сказал Джек. Теперь он заговорил вполне ясно. – С каждым днем он становился все хуже, это было ужасно. Мать не хотела вызывать доктора до того вечера. Мы с сестрой все просили ее, а она… она боялась… до того вечера, а тоща сказала – да, да, придется вызвать специалиста… завтра утром… Она сказала, да, завтра утром она разрешит мне позвонить какому-нибудь доктору. Но тогда было уже поздно.

– Что же, по-твоему, Джек, довело твоего отца до такого отчаяния?

– То, что мистер Стелин оскорбил его… и смерть Ронни. И… и то и другое так переплелось у него в мозгу – эти две вещи, – Джек говорил медленно, взволнованно, – то, что он считал, будто мистер Стелин оскорбляет Ронни… что он смеется над Ронни…

– А мистер Стелин понимал, что он таким образом выводит из душевного равновесия твоего отца?

– Не знаю. По-моему… по-моему, он хотел сделать так, чтобы отец возненавидел его. Помню, я думал… что… что он это делает нарочно, а иначе… иначе зачем бы он так делал? Ведь он же видел, как это было ужасно для отца…

Теперь Джек почувствовал себя уверенно, вполне уверенно. Все это правда. Самая настоящая правда, хотя раньше он никогда в такие выражения ее не облекал. Он заранее продумал некоторые слова, ответы на вопросы, которые мог задать Хоу, но сейчас он отвечал иначе и, однако же, правильно. А Хоу осторожно вел его дальше и дальше: снова о брате – его история, снова все те же факты, даты, дата смерти, снова похороны, а потом месяцы, в течение которых его отец все опускался, – все это уже слышали, но еще не из уст Джека, не с его точки зрения. И Джек чувствовал, как внимательно все слушают, потому что это говорит он,потому что человек, сидящий в этом кресле, говорит теперь так ясно, так правдиво, что все самые запутанные, противоречивые, озадачивающие вопросы получают ответ. История-то была ведь несложная, она была очень простая. Стоит только понять характер основного действующего лица, понять, почему это произошло так, а не иначе, – и все становится очень просто.

Хоу три часа допрашивал его.

Во время перекрестного допроса Джек вежливо смотрел на прокурора и отвечал: «Нет, сэр… да, сэр…» Очень почтительно, как и подобает пятнадцатилетнему мальчику. И, однако же, по-взрослому. Несмотря на усталость, он почувствовал, как в нем нарастает возбуждение, ибо он физически ощущал антагонизм этого человека – точно перед ним была стена. Да, ему нравятся стены, ему нравится кидаться на прочные, крепкие стены! И он уважал этого человека, этого Фромма. Немного боялся его, не зная, какой вопрос тот может задать, но уважал и даже почему-то хотел, чтобы допрос не кончался. «А теперь спроси меня насчет мести, – думал Джек, – насчет мести!..»

Он приготовил несколько ответов на этот вопрос.

И тут наступило чудо.

– Тебе, конечно, никогда и в голову не приходило, что твой отец просто хотел отомстить? – спросил Фромм.

До чего же прямо и здорово был задан этот вопрос!

Джек сказал: – Да, но… но тогда он все сделал бы тайком. Он ведь не раз встречался один на один со Стелином и мог в любую из этих встреч убить его… или ночью, через окно, ночью… Но ведь он этого не сделал. Он пошел в дом к мистеру Стелину – наверное, хотел еще раз поговорить с ним, пошел утром… когда там были другие люди… когда там были свидетели… и… и… и значит, никакая это была не месть.

Прокурор пристально смотрел на Джека. Но на лице его не отражалось ни удивления, ни озабоченности. Он сказал лишь как бы между прочим: – Хорошо.

И это все?

Есть еще вопросы?

– Да, еще один вопрос: ты никогда не думал, что твой отец, возможно, преувеличивал свое горе?

– Что? А зачем ему это надо было?

– Отвечай на вопрос.

– Нет, не преувеличивал.

– Ты никогда не думал, что он, возможно, преувеличивал свое психическое расстройство?

– А зачем ему это надо было?.. Нет, нет, – сказал, встревожившись, Джек. – Конечно, нет.

Нет, конечно, нет.

Больше нет вопросов.

Значит, ты солгал?

Значит, это в тот день ты влюбился в свой голос?

Затем – заключительные заседания суда. В течение семи часов Хоу подводил итоги. Снова и снова уже известные факты: трагедия умственно отсталого мальчика Рональда, десять лет страданий, неожиданная смерть, неохраняемый строительный участок, похороны, решение суда, что Стелина и его партнеров нельзя обвинить в небрежности… И снова фотографии, выставленные на мольберте, это искаженное лицо. До чего же знакомой стала теперь эта история, до чего неизбежно все сходилось к тому утру в январе… Ты чувствовал, как нить разматывается в этом направлении, ты невольно следовал за ней. Ты чувствовал, как «Джозеф Моррисси» – независимо от его воли – продвигается к тому утру, к той дате, которую невозможно изменить.

Никому не уйти от этого 18 января 1953 года.

– …итак, мы считаем, что Нил Стелин своими неоднократными проявлениями безразличия к личной трагедии Джозефа Моррисси, своим неверным представлением, будто деньги могут компенсировать смерть ребенка, и своим отказом по-доброму, по-человечески относиться к мистеру Моррисси довел ответчика до такого состояния, что тот полностью потерял над собой контроль и перестал быть нормальным человеком… И мы считаем, что мистер Стелин словно преднамеренно, словно бросая вызов, сам навлек на себя в то утро свою смерть.

«Значит, вот как оно было», – подумал Джек.

И каким же контрастом после этих долгих напряженных часов, когда хрипло, взволнованно звучал голос Хоу, явилась заключительная речь прокурора. Он говорил резко, безапелляционно. Он не поверил ни слову из того образа «Джозефа Моррисси», который нарисовала защита, и лишь повторял свои старые, надоевшие, злобные обвинения. Джеку не хотелось его слушать – он бесконечно устал, и ему было так страшно. Никому не надо это слушать, никто не должен слушать.А потом – заключение судьи, занявшее всего час: он говорил быстро, скороговоркой, словно только что вошел в зал, все это было ему безразлично и он спешил уйти.

Варианты приговора с соответствующими разъяснениями: предумышленное убийство. Убийство со смягчающими вину обстоятельствами. Непредумышленное убийство. Оправдание.

Но что-то было не так.

Сердце у Джека снова заколотилось. Голос судьи звучал как-то не так, не совсем так. Судья ни разу не взглянул на Хоу, который почтительно слушал его, и не взглянул на отца Джека, который сидел, склонив голову. Вместо этого он смотрел только на лежавшие перед ним записи и лишь время от времени поднимал голову и бросал взгляд на присяжных, словно желая подчеркнуть некоторые моменты своей речи и сомневаясь в способности присяжных его понять.

Если вы верите защите и согласны с тем, что преступление было совершено в момент, когда обвиняемый находился в состоянии временного помрачения рассудка… тогда оправдайте его.

Лицо судьи застыло маской презрения, и теперь Джек понял, что не так. Казалось, судья вот-вот вызывающе усмехнется. «Если вы верите… тогда оправдайте его», —тусклым голосом произнес он.

7

В ожидании приговора Джек бродил по улицам, смотрел на всех этих людей, которых никто не привлекал к суду. Стемнело, и в окна нижних этажей он видел плохо освещенные кухни и комнатенки бедняков. Несмотря на то, что это была бедная часть города, он чувствовал себя здесь в безопасности. Чувствовал себя в безопасности потому, что был вечер и в любой момент он мог припуститься и пробежать квартал-другой, а потом остановиться и перевести дух, наслаждаясь этим кратким мигом полного изнеможения, когда в голове пусто и мозг временно отдыхает.

Он ходил вокруг Дома правосудия по вытянутому эллипсу, так чтобы здание всегда было в центре и он не мог потеряться или потерять его из виду. Надо сохранять верность. «Вот сейчас я пройду семь кварталов на север», – думал Джек. Ему велели идти домой: ведь они могут прозаседать всю ночь. Хоу сказал своим охрипшим, сиплым голосом, что это будет нелегкая победа – «так что иди домой». После целого дня заседания в суде, после семичасовой речи Хоу выглядел вконец измочаленным – Джеку было страшно смотреть на его лицо. «Иди домой», – только и сказал он, точно хотел убрать Джека с глаз долой.

«Сейчас я иду… а вот сейчас побегу – четыре квартала на восток», – говорил себе Джек. Он обгонял прогуливающихся людей, прогуливающиеся парочки, которые в изумлении смотрели на него: чего здесь бегает белый мальчишка?! На перекрестках он приостанавливался, задыхаясь. Была уже середина лета, разгар лета. А он не помнил, как кончилась зима, не помнил последних дней зимы, не мог припомнить весну или даже начало лета. Все времена года были для него одинаковыми, они страшно переплелись. Для него время остановилось 18 января и, наверное, всегда будет 18 января, «вершинный день», коварная горка. Обыденная, нехитрая жизнь его отца текла до этого дня – до этой календарной даты, – а потом пошла под откос.

Джек прокладывал себе путь среди мужчин, толпившихся возле кабаков, споривших и громко смеявшихся. Кто-то швырнул пивную бутылку на мостовую. Джек даже не оглянулся. Он боялся, что лицо его перекошено от страха, а глаза полны слез – он так завидовал этим мужчинам и мальчишкам, которых никто не судил и которые не ждали приговора.

Он узнал улицу – он уже проходил по ней. Он уже видел лавку ростовщика с витриной, наполовину заколоченной досками. Внутри свалка из множества самых разнообразных вещей, даже дедовские часы, даже пара мужских рыбацких сапог по бедра. Почему-то при виде этих никак не связанных между собою невинных предметов он почувствовал, как в нем шевельнулась надежда. Но только шевельнулась. И тут же сердце упало, словно провалилось в его худеньком теле, ибо он понимал, что не имеет права ни на что надеяться. «Ведь мне всего пятнадцать лет», – с горечью подумал он. Это казалось невероятным. «А я такой старый для пятнадцати лет», – подумал он. Хотя он уже проходил по этой улице, он зашагал по ней снова. Он догадывался, что впереди почти целая ночь; ему бы следовало сейчас сидеть дома с матерью и сестрой, но ему невыносима была даже мысль об этом доме, об ожидании, о двух женщинах, которые так близки ему и, однако же, боятся его, не решаются посмотреть ему в лицо, словно страшась увидеть на нем отпечаток некой тайны: он что-то знает и скрывает от них.

И снова на углу Джек увидел круглосуточную прачечную, которую приметил раньше. На этот раз он пересек улицу, решив заглянуть внутрь. В ярко освещенном помещении было пусто, если не считать двух клиентов. Стиральные машины с откинутыми крышками стояли в несколько рядов, а у дальней стены выстроились большие сушильные машины. Двое белых – мужчина и молодая женщина, наверное, лет двадцати – вынимали белье из сушильной машины в глубине, не замечая, что Джек наблюдает за ними, не замечая ничего. На обоих были заношенные джинсы и рубашки. Волосы у молодой женщины были небрежно перехвачены на затылке красной шерстинкой или веревочкой. Джек, продолжая наблюдать за ними, подошел ближе. Он видел, что они о чем-то возбужденно говорят, – интересно, о чем. Лицо у мужчины было худое, с выпирающими скулами. Грудь совсем узкая. Наверное, из озарков [4]4
  Так называют индейцев племени квапо.


[Закрыть]– приехал в Детройт поработать на одном из автомобильных заводов…

Молодая женщина вынимала белье из сушилки – штуку за штукой, не спеша, размеренно и очень осторожно, словно выполняла очень важный ритуал. Джек уже наблюдал эту медлительность, эту чуть ли не благоговейную медлительность движений у некоторых покупательниц, которых он нетерпеливо обгонял в бакалейном магазине. Молодой мужчина смотрел, скрестив руки, а женщина вынимала вещи, складывала их и засовывала в большую сумку, стоявшую у ее ног. Настал черед простыни, с которой ей никак было не сладить, – длинной, мятой простыни, – женщина очень осторожно вытягивала ее из груды белья, перехватывая руками. Только чтобы простыня не коснулась грязного пола. Мужчина взялся за один конец и помог женщине. Затем отступил, и они, широко разведя руки, натянули простыню, а потом сложили пополам: затем мужчина снова шагнул к молодой женщине и взял из ее рук простыню, – так они сходились и расходились несколько раз, словно в танце; лица у обоих были спокойные, сосредоточенные.

Такая же процедура была проделана и со следующей простыней, тоже белой. Молодые люди разошлись на несколько шагов, простыня натянулась, они встряхнули ее и стали складывать, сближаясь мелкими шажками, так что под конец лица их чуть не соприкоснулись. Но на этот раз молодая женщина приподнялась на цыпочки и поцеловала мужчину в губы. Он расплылся в улыбке.

Джек пристально смотрел на них.

Ему бы хотелось…

Ему бы так хотелось…

Он резко повернулся и пошел прочь. Он и сам не знал, почему эта сцена так взволновала его. Мужчина, которого он даже толком не сумел рассмотреть; молодая женщина с растрепанными тускло-каштановыми волосами… чистые, горячие, мятые простыни, которые она вытягивала, любовно перебирая руками… «В мире ведь существует любовь, – подумал Джек, – но, чтобы узнать ее, надо не попадать под суд…» Эта простая мысль поразила его, как удар под ложечку.

8

Женщина шевельнулась рядом с ним, вздрогнув от страха, стыда, возможно, возбуждения. Он и сам был возбужден. Но ему не хотелось смотреть на нее – не сейчас. Он смотрел в угол комнаты, этой незнакомой комнаты, туда, где сходились две стены и где гнездился жаркий, душный полумрак.

Наконец она сказала: – Я… я уверена, что они не признали его виновным. Я хочу сказать… Ведь не признали, верно?

От раздражения, вызванного ее вопросом, сердце его пропустило один удар. Словно она вторгалась в страдания той ночи, в окрашенные ненавистью и любовью воспоминания Джека о той поре. Нехотя, с трудом он заставил себя вернуться к действительности – ведь с тех пор прошло одиннадцать лет, и он уже не пятнадцатилетний мальчик, он сам теперь взрослый, и ему ничто не грозит. Номер мотеля, в котором они находились, казался ему до нелепого маленьким – точно и не комната, а уменьшенный ее макет. Это никак не соответствовало тому, что он чувствовал.

– Я уверена… – продолжала женщина.

Звали ее Рэйчел – «Рэйчел из Лонг-Бича». Она сказала это между прочим, и тогда он спросил, а где это – Лонг-Бич; ему-то было все равно, просто название города показалось ему слишком уж обыденным: Лонг-Бич – длинный берег, пляжи, вода, люди с деньгами. Она сказала ему – нигде. Голос ее звучал презрительно, чуть раздраженно – Джек даже рассмеялся от неожиданности: так легко она поставила точку, отмела прошлое одним взмахом руки.

Она понравилась ему, его потянуло к ней, несмотря на серьезность и назидательность ее тона и частые взрывы смеха, казавшиеся ему несколько деланными. Но он не винил ее или других девушек за то, что они такие – на грани истерики…

С тех пор прошло уже шесть-семь часов. Джек и женщина полулежали-полусидели, прислонившись к шаткому изголовью кровати. Оно было из какого-то странного синтетического материала – не дерево, но и не картон, потверже фанеры, скорее как прессованная стружка с рисунком под дерево. Стены и потолок комнатенки были обшиты дешевыми панелями, подделкой под сосновые доски, на которых попадались даже свищи. Джек подумал было, что это настоящая сосна, хотя ему бы не следовало обольщаться, а теперь он огорчился, проведя по стене рукой. Только тут он понял, что обшивка стен была явно не чем иным, как прессованной стружкой.

– Ну, я немного знаю про карьеру Марвина Хоу, – задумчиво произнесла женщина. – Поэтому я уверена, что он не проиграл дело, не позволил, чтобы его клиента обвинили в предумышленном убийстве.

– Ты уверена? – спросил Джек.

– Нет, до конца не уверена, – сказала она.

Она слегка подвинулась, вытягивая из-под себя что-то – простыню: она была вся мятая, и влажная, и совсем тонюсенькая от слишком частой стирки и отбеливания. Неужели можно как следует отстирать простыни и полотенца в таком месте, подумал Джек, неужели можно сделать их снова белыми и чистыми? Или хотя бы убить микробы, оставшиеся после предыдущих постояльцев, проведших здесь ночь? На полу возле ванны валялось единственное ручное полотенце, оно было теперь в пятнах от губной помады Рэйчел, а раньше Джек вытирал им лицо. Его взяла досада оттого, что она мажет губы: он терпеть не мог женщин, которые употребляют губную помаду или подкрашивают лицо. Ведь Рэйчел-то на самом деле не из таких.

– Ты так и не расскажешь мне, как все было? – спросила она.

– А ты догадайся.

Ему нравилось, как выглядят их ноги, лежавшие рядом, по-товарищески, – его ноги и ноги Рэйчел. У нее пальцы были длинные и тонкие, у него – толще, шире и на двух больших пальцах, опухших, посинелых, поломанные ногти. Это от дешевых ботинок, которые он купил в Детройте, однако продолжал носить. Слишком он был упрямый, чтобы их выкинуть.

– Самое большее, что ему могли предъявить, – убийство со смягчающими вину обстоятельствами. И это в худшем случае, – нерешительно произнесла она. Она закурила новую сигарету и глубоко вдохнула в себя дым, словно это могло придать ей силы; еще вчера на вечеринке он заметил, что она очень похожа на него – вот так же вдыхает в себя дым, точно это чудодейственное, укрепляющее средство, подзарядка, подзарядка энергией. Она была очень похожа на Джека – такая же смелая и самоуверенная, и, однако же, нервная, беспокойная. Он совсем не знал ее, даже фамилии не знал. И все же в общем-то знал.

– Или непредумышленное убийство, – сказала она.

– Самое большее? Ты так думаешь?

Она молчала. Он чувствовал, как она взвинчена, готова схлестнуться с ним в споре.

Последние двое суток, должно быть, изрядно измотали ее, а последние несколько часов, проведенных с Джеком, довели почти до истерики, и, однако же, она по-прежнему говорила вот так с Джеком, стремясь заставить его рассказать о себе, даже поспорить с ним. Точно, споря, она могла что-то изменить в том, что, он знал, было правдой! Ему это нравилось – ее своенравие. Он редко встречал такое качество у женщин – разве что у мужчин вроде него самого.

– Он заставил тебя соврать, верно? – чуть ли не ласково заметила она.

– Нет. Я не соврал.

– Нет?

– Нет. Я не лгу, – повторил Джек с раздраженным смешком.

– Он тебя загипнотизировал? Говорят, у него есть такой дар… верно? – не без издевки поинтересовалась Рэйчел.

– Я сам себя загипнотизировал, – сказал Джек.

– В таком случае это тебе отлично удалось.

– Да, мне это отлично удалось.

– Влюбился в собственный голос… Но знаешь, он стоит того, твой голос, – сказала она. Он с удивлением взглянул на нее и увидел, как сверкают ее потемневшие глаза, чуть затуманенные усталостью, но все же ясные, как и его собственные. – Так сработало? Тебе удалось вытащить отца?

Джек заметил, что пальцы его дрожат – даже сейчас, хотя с тех пор прошло одиннадцать лет! Но он был уверен, что Рэйчел не могла это заметить. Он сказал: – Да.

– О-о?.. Ты хочешь сказать, его оправдали?

– Признали невиновным, – сказал Джек.

А пальцы все дрожали, и в коленях чувствовалась слабость.

– Невиновным, – повторила она. – Так. Бог ты мой, как повезло! То есть, я хочу сказать… да, Господи, да… Значит, он снял твоего отца с крючка? Добился полного оправдания?

– Отец был признан невиновным по причине временного помрачения рассудка, – сказал Джек. Он чувствовал легкое возбуждение, но возбуждение очень приятное, словно только что заново пережил тот момент, когда старшина присяжных огласил вердикт. Да, в вердикте было сказано – невиновен. Это значило, что он невиновен.

– Ну и умен же этот мерзавец! – медленно, с восхищением произнесла Рэйчел. – Значит, сумел-таки всех провести – я имею в виду Хоу! Сумел: посадил на скамью подсудимых мертвеца, признал его виновным и сумел всех провести!

Джек рассмеялся.

– Но до чего же вам повезло – тогда, в ту пору, они, по-моему, других вердиктов, кроме самых суровых, не выносили.

– И сейчас так же, – сказал Джек. А вот в тот день вынесли. Присяжные отсутствовали семнадцать часов – семнадцать часов… а когда вернулись в зал, все мы были как выжатый лимон, женщины-присяжные еле держались на ногах и сам Хоу, казалось, вот-вот рухнет. Но тут старшина объявил вердикт – он был такой славный старикан, все менял костюмы: у него их было два – серый и коричневый, – к концу суда я знал назубок гардероб каждого из них. Так вот, в тот день на старикане был серый костюм, очень нуждавшийся в чистке. И он так храбро, таким красивым голосом объявил нам добрую весть: «Невиновен». Вот так-то.

Однако Джек отлично помнил свой невыносимый ужас, как билось сердце, как стучало в голове, ток крови в теле – слишком много всего навалилось. Люди не должны переживать такие минуты. Виновен или невиновен, убийцы или их жертвы, их дети, их обвинители, их защитники – как все это больно ранило, какой это был ад!

– А потом что сталось с твоим отцом? – участливо спросила Рэйчел.

– Лечился у психиатра время от времени, но ведь он сумасшедшим-то не был, и в лечебницу его не брали, – сказал Джек. – Вся беда была в том, что история попала в газеты и он стал этакой местной знаменитостью: дело вызвало сенсацию в Детройте – о чем я в ту пору в общем-то не знал – из-за Стелина. Стелин ведь был хорошо известен, у него было такое множество друзей. Однако ни один из его друзей не попал в число присяжных. Все же моим родителям пришлось оттуда уехать. Они очень долго не могли продать дом, потому что люди приходили просто поглазеть, точно в воскресный день открытых дверей. Наконец родители продали дом какому-то мошеннику-агенту, торговавшему недвижимостью, за полторы тысячи долларов и переехали на другой конец города, где, они думали, никто их не знает. Правда, отец все равно не выходил из дома. Да и мать почти не высовывала носа на улицу… Это были люди конченые, состарившиеся, они так и не смогли в себя прийти. Отец стал очень религиозным и очень покладистым, он не пил – просто сидел на заднем дворе, греясь на солнышке, и читал газеты – ничем другим долгое время не занимался. Умер он, когда я учился на первом курсе юридического факультета, – первый же инфаркт и прикончил его.

Она дотронулась до его руки.

– Это редко бывает, – не очень ловко заметила она. – Я хочу сказать… чтобы первый же инфаркт… был роковым.

– Так и мне говорили.

– Но Бог ты мой, как же всем вам повезло. Уже одним тем, что вы заполучили Хоу, добились того, что он взялся за ваше дело. Это ведь было в начале пятидесятых, он тогда только начинал, да?

– Он тогда уже шел вверх, да и оправдание отца ему не повредило, – заметил Джек. – И не просто оправдение, а признание судом временного помрачения рассудка – не безумия, – так что все получилось как надо. Ведь других в подобных случаях отправляли в больницы для умалишенных до конца жизни – и сейчас отправляют, – а мой отец вышел из суда свободным человеком – шагай себе, куда хочешь. И, конечно же, он был невиновен и свободен, хотя потом ни разу не выходил из дома, кроме как на задний двор посидеть на солнышке… Бог ты мой, – продолжал Джек с горьким смешком, – как судья посмотрел тогда на присяжных! Этот старый мерзавец, судья Уилер – ах, до чего же он был чертовски возмущен: у него даже вены вздулись на лбу, хотя до той минуты я не знал, что они вообще у него есть! Так он был возмущен! Он даже не поблагодарил присяжных. – просто распустил их и вышел…

Джек умолк. Теперь он мог смеяться, теперь он мог говорить об этом легко, а ведь на самом-то деле ничего смешного тут не было. И у этой истории нет конца. Он мог рассказывать ее и пересказывать, а точки поставить не мог. До сих пор он рассказывал ее только трем людям – двум мужчинам, своим друзьям, и еще одной молодой ^сенщине, на которой собирался жениться, когда был на последнем курсе юридического факультета, а затем передумал, – и всякий раз у истории, которую он рассказывал, не было конца, настоящего завершения. Потому что он ведь так и не знал – не знал.

Виновен или невиновен?

Хоу сказал ему тогда: «Ты никогда этого не узнаешь».

– Ну, а что до Хоу, – продолжал Джек, стараясь держаться все того же легкого, беспечного тона, – больше я его никогда не видел. Сегодня я был его счастливой звездой, его выигрышным билетом, чуть ли не его сыном, а назавтра его и след простыл. Сегодня он знает о моем отце и обо всех нас – несчастных Моррисси – больше, чем мы сами знаем о себе, настолько он впитал в себя все сведения о нас, словно сам нас создал, совсем как романист, работающий над большим романом со множеством действующих лиц, когда надо без устали продвигаться вперед и нет времени оглядываться, да и нет в этом нужды, – а назавтра Хоу и след простыл, он переключился на что-то другое. На кого-то другого. Очередной убийца, которым он занялся, был старик, владелец фирмы «Баум бразерс», клиент классом повыше, чем Джозеф Моррисси. Так что Хоу шел вверх.

Женщина – Рэйчел – резко рассмеялась. Она почесала колено как бы в раздумье. Колено было крепкое, крупное. Выставленное без стеснения напоказ. Джеку оно понравилось.

– Ты был влюблен в него, – сказал она.

Джек рассмеялся.

– Конечно, – сказал он.

Когда они проснулись, было около восьми. Им удалось все-таки немного поспать. Еще лежа в постели, Джек увидел, что под дверь что-то подсунули. Он пошел посмотреть, потрогал большим пальцем ноги.

– Что случилось? – спросила она.

Он показал ей кусок обычной коричневой картонки с блестящим бритвенным лезвием, прилепленным с помощью клейкой ленты; вокруг лезвия красными чернилами было нарисовано сердце. Красные печатные буквы: «Перережь себе горло сам».

Джек и женщина рассмеялись – вначале несколько нервным смехом. Потом уже весело.

– А лезвие-то новое, – сказал Джек. – Пригодится.

Он осторожно отодрал его от картонки.

Было это в Яве, центре округа Лайм, штат Миссисипи; шло лето 1964 года.

9

В голове у Джека быстро прояснело, когда он добрался до своей конторы, до своего взятого напрокат стола, за которым открыл дело. Прояснело при первом же телефонном звонке – громком дребезжащем звуке, который показался ему таким приятным, и он сразу почувствовал, как опьянение, необычные сложные чувства, бурлившие в нем прошлой ночью, упрощаются и исчезают.