Текст книги "Делай со мной что захочешь"

Автор книги: Джойс Кэрол Оутс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 42 страниц)

Она немного поутихла. На радостях он поцеловал ее. Ах, как же он ее любил! Она снова была с ним, его родная Элина, куколка.

Направляясь к шоссе, проложенному севернее города, он старался соблюдать все знаки и следить за светофором. Он делал это машинально: он всегда был осторожен на дороге. Но он немного нервничал, и его раздражало то, что Элина смотрит в окно, отвернувшись от него.

– Элина, миленькая, на что ты смотришь? Ты должна смотреть на меня! Ты же столько месяцев не видела своего папу, ты должна смотреть на меня.Жаль, я не подумал захватить с собой шарф, чтобы прикрыть тебе головку… Твои волосы непременно привлекут внимание… – Девочка покорно повернулась к нему, и он сжал ее ручонку. Она была такая маленькая, такая прохладная, такая мягкая, точно вовсе и не рука человека. – Впрочем, отец с маленькой дочкой вполне могут ехать вот так, не превышая скорости, с несколькими чемоданами на заднем сиденье… почему бы и нет? Правда, в школе сейчас идут занятия, но ведь бывает, делаются исключения. К примеру, конечно же, делаются исключения для похорон. И твоя мать, когда хотела взять тебя из школы пораньше, конечно же, договаривалась, чтоб сделали исключение. Правда, при ее безумной энергии она всеща ломала порядок, нарушала правила… Как вообще поживает сейчас твоя мать, миленькая?

Элина кивнула с отсутствующим видом. Он повторил вопрос.

– Она работает…

– Ах, работает! Вот как? Она это так называет? Не забудь, я знаю каждый закоулок ее души, каждую потайную клеточку – так, значит, она работает, да? А какого цвета у нее теперь волосы?

Девочка на миг задумалась. Потом ткнула пальчиком в свои волосы.

– Снова как у тебя? Она снова перекрасилась в этот цвет? Что ж, это самый красивый цвет… Я всегда предпочитал, чтобы волосы у нее были натурального цвета… А что у нее за работа, Элина?

– Я не знаю.

– Ей звонят по телефону?

– Да.

– Много?

– Я не знаю…

– А мужчины звонят ей?

– Я не знаю…

– А когда она работает – днем или ночью?

– Ночью.

Он зло рассмеялся. – Значит, волосы у нее снова стали светлые, да?

Что-то случилось: машина впереди них вдруг резко затормозила, вспыхнули красные хвостовые огни. А его так разволновали известия о жене, что он даже не заметил, как близко едет к впереди идущей машине.

– Иисусе! – воскликнул он, изо всей силы нажав на тормоза. Машину занесло; он услышал тошнотворный визг, донесшийся снизу… выбросил руку, чтобы Элина не упала вперед… – Держись, лапочка! – воскликнул он.

Машина его съехала с дороги и заскользила по обочине – заскользила и остановилась. Молчание. Тишина. Он не разбился.

Кто-то неожиданно свернул с шоссе на боковую дорогу, но ничего не случилось, аварии не произошло, он не разбился. Он проверил, все ли в порядке с Элиной, и увидел, что она невредима.

– Бог ты мой, да мы же чуть было… – И он присвистнул. Его слегка подташнивало от сознания, что они чуть не разбились, но он заставил свой голос звучать весело: он понимал, что не должен при дочке показывать слабость.

– Только не плачь, – предупредил он ее и погрозил пальцем.

Когда они выехали на шоссе, дрожь у него поутихла, и он поехал быстрее. Да нет, до того, чтобы разбить машину, было еще далеко. Он же полностью контролировал свои действия. Он всегда хорошо водил машину. И сейчас так было здорово, так замечательно, что они выбрались наконец из города и двинулись в путь. Он намеревался дотемна сделать несколько сотен миль, чтобы как можно большее расстояние пролегло между ним и ею.

– На площадке для игр полиция начнет задавать вопросы, и тогда твои маленькие приятели скажут, что они видели человека в черном пальто и шляпе, человека с вьющимися каштановыми волосами… это в том случае, если они заметили меня, – весело добавил он. – А вот когда полиция позвонит твоей матери, она сразу скажет, она закричит: «Это ее отец!» Хотел бы я услышать это, хотел бы я видеть в ту минуту ее лицо. А потом она скажет: «Лео Росс. Лео Росс». И опишет меня во всех подробностях и даст им мою фотографию – ту, которой она уже пользовалась в прошлом… Она ведь всегда утверждала, что боится меня, боится, что я ее убью.

Элина, казалось, не слушала его. Он подумал – не заснула ли она.

Однажды, когда шел их бракоразводный процесс, – а он длился не один месяц, – Лео как-то намекнул жене, – туманно намекнул, – что может… может Бог знает что сделатьс ней, если она будет так себя вести. Он ей не угрожал, открыто но угрожал. Для этого он слишком умен. Никаких слов. Только раз провел пальцем себе по горлу – один-единственный раз – во время встречи в присутствии адвоката, когда оба юриста что-то читали, низко пригнувшись к документу, лежавшему на столе его адвоката. Ардис в упор смотрела на него, и он не выдержал, провел указательным пальцем себе по горлу – очень быстро. Она продолжала смотреть. А потом по лицу ее поползла улыбка, усмешечка. Издевка. Должно быть, подумала: как это смешно, что у Лео Росса возникла мысль, будто он может убить ее.

«Давай, давай, – громко сказала она. – Полиция только этого и ждет. Это никого не удивит».

Оба юриста в испуге подняли на них взгляд. Лео был очень смущен.

«Что-нибудь не так, миссис Росс?» – строго спросил адвокат Ардис.

«Абсолютно ничего», – ответила Ардис.

Абсолютно ничего.А в эту минуту они, возможно, обследуют ограду в том месте, где он ее приподнял, и один полицейский говорит другому: «Кто бы ни был этот человек, он, несомненно, очень сильный…» Лео нажал на акселератор и стал постепенно все глубже вдавливать педаль. Теперь он ехал миль на пять выше положенной скорости, что было вопреки его правилам, но он знал, что сладит с машиной. Шоссе было сухое, и поток транспорта – небольшой. Ему все виделась жена в том кабинете – как она хитро улыбнулась ему; все слышался ее голос: «Абсолютно ничего»; а потом он вдруг увидел, как она просыпается от телефонного звонка, спотыкаясь, кидается к телефону, голая, злая, срывает трубку и слышит про свою дочь… «Кто бы ни был этот человек, он, несомненно, очень сильный», – скажут они ей.

Лео рассмеялся. Острая боль пронзила низ его живота, стрельнула в пах. Но он весело спросил: – Элина, скажи-ка мне, твоя мама встает готовить тебе завтрак? Или она по-прежнему просыпается после полудня?

Его дочь молчала. Она, возможно, спала.

– Элина, проснись, – сказал он, похлопав ее по плечу. – Скажи мне, лапочка, мама готовит тебе завтрак? Она хоть помогает тебе одеться утром или?..

Элина взглянула на него, медленно мотнула головой. И медленно произнесла: – Я не знаю.

– Что? Ты не знаешь? Она готовит тебе завтрак или нет?

– Нет.

– Что же ты тогда, лапочка, ешь? То есть я хочу сказать, что ты ела?

– Я не знаю… Что-нибудь с молоком… Я ведь и сама могу себе приготовить – взять «Шугарстикс» и…

– Значит, просто холодное молоко с какой-нибудь смесью? Ничего горячего?

Элина молчала.

– А ты рада, что едешь с твоим папой? В новый дом? – весело спросил Лео. Он взглянул на дочь и увидел, что она с полуулыбкой смотрит в его сторону, хотя ее голубые, слегка затуманенные глазки, казалось, были устремлены на что-то невидимое. В нем снова шевельнулось давнее чувство изумления – изумления оттого, что он – отец, что он так безнадежно связан с этим ребенком, так безнадежно влюблен в свою доченьку… Он ведь и мать ее тоже любил, любил безнадежной несчастной любовью. – Ты любишь своего папу, верно, Элина? – спросил он.

Должно быть, что-то в его голосе вывело ее из оцепенения. Она сразу сказала: – Да.

– Ну, а маму? Маму больше не любишь? Никогда не станешь больше любить маму?..

– Нет, – неуверенно ответила Элина.

При этом слове счастье подняло его как на крыльях, и он помчался на запад, на запад, в Огайо. Шоссе было превосходное – превосходное изобретение. Машина, которую он купил неделю назад, была мощная и не подведет его. Он хорошо разбирался в автомобилях, восторгался ими, верил в них. Автомобили, и шоссе, и карты, средства передвижения – эти не обманут, ошибки в них исключены: они ведь изобретены человеком. И оружие тоже изобретено человеком – для людей. Лео боялся оружия, однако же купил на всякий случай пистолет; он лежал в обычном бумажном пакете на полу машины у его ног – так, чтобы легко было достать. Но он вовсе не намеревался им пользоваться. Только в случае необходимости, говорил он себе.

В Питтсбурге, много лет назад, Ардис вывалила на стол содержимое своей сумочки. И сразу все предстало перед глазами: розовый пластиковый бумажник, золоченая пудреница, золоченая губная помада, гребенка, ключи, монеты и маленький черный револьвер.

Лео тогда воскликнул: « Этоеще что такое?»

«Для защиты», – сказала Ардис.

«Сколько времени он у тебя?.. Давно ты его с собой таскаешь?»

Она посмеялась над волнением мужа и взяла пистолет, который сразу хорошо лег в ее тонкой руке. Она как бы взвесила его, дважды слегка опустив руку, – два еле заметных движения. Лео на всю жизнь запомнил этот жест.

«С пятнадцати лет», – сказала она;

«И ты когда-нибудь им пользовался?»

«Ты что – полицейский, с чего это ты меня так расспрашиваешь?» – засмеялась она.

У Ардис на любой вопрос был ответ – такая уж она была, Ардис.

Как только они переехали границу штата Индиана, Лео остановился заправиться. Элина спала. Он вышел из машины, чтобы размяться, велел служителю наполнить бак и немного пошутил с ним. Посреди разговора в пах вдруг снова стрельнуло. Очевидно, он сморщился, потому что служитель спросил: – Что-нибудь не так?.. – Но Лео энергично затряс головой – нет, нет. Кровь бросилась ему в лицо. Ему не стоялось на месте – он решил пройтись и на другой стороне шоссе заметил магазинчик «Пиво и вина Кэппи». Он крикнул служителю: – Я сбегаю на минутку через шоссе – последите за девочкой, ладно? Это моя дочь.

Он помчался через шоссе, не дожидаясь просветов в потоках транспорта. Водитель огромного грузовика с прицепом, доверху заполненным ящиками с живыми поросятами, заорал на него из окошка кабины. Лео и ухом не, повел. В магазинчике он купил кварту джина и прямо на крыльце открыл бутылку и глотнул. Помогло. Боль в глубине живота затихла, осталась лишь глухая пульсация – с этим он, пожалуй, справится.

Когда он вернулся к машине, служитель сказал ему: – Послушайте, мистер. Ваша девочка то ли плачет, то ли не знаю что…

– Ничего она не плачет, – оборвал его Лео.

Он заглянул в машину, чтобы проверить, как там дела, и увидел, что Элина сидит, подтянув колени к груди, уткнувшись в них личиком. Она казалась совсем маленькой.

– Элина, миленькая!.. – окликнул он ее.

Она повернулась к нему, и он с облегчением увидел, что она не плачет, хотя глазенки у нее и покраснели, а на лбу был словно бы синяк, какая-то странная оранжевато-малиновая полоса. Он просто представить себе не мог, откуда это взялось.

– Она вовсе не плакала, – сказал Лео служителю. Расплатившись с ним, он снова пригнулся к окошку и весело сказал: – Элина, лапочка, ты ведь не плакала, нет? Просто немного устала от езды. Элина, а не сходить ли тебе, лапочка, в туалет, пока мы тут? Потому что… – Она, видимо, не поняла. – В дамскую комнату, лапочка, пока мы на стоянке. Давай-ка, лапуля.

– Я боюсь, – сказала она.

– Что? Сходи, миленькая, а то ведь мы теперь долго не остановимся. И потом я уверен, что ты тоже проголодалась – надо нам с тобой раздобыть чего-нибудь поесть.

Служитель тем временем принялся протирать ветровое стекло – он быстро, кругами, водил грязной тряпкой по нему, и его стремительные движения, видимо, заинтересовали Элину. Она прищурилась, сузив глазки. У Лео мелькнула мысль, что она не поняла его.

– Переползи сюда, Элина, потому что с твоей стороны дверца не открывается… Видишь, лапочка, ручка снята – это чтобы дверца случайно не распахнулась. Да, лапочка, вот так, и сходи-ка в дамскую комнату, пока можно. Так надо, миленькая.

Она передвинулась на сиденье, и он, осторожно приподняв ее под мышки, помог ей выбраться из машины – она показалась ему совсем маленькой, чуть ли не младенцем. И она не противилась. Он подвел ее к двери, на которой значилось: «Для дам». Служитель улыбнулся, глядя на них, и сказал: – У вас премиленькая девочка, мистер. В самом Деле премиленькая.

– Она у меня красавица, – сказал Лео. – Ради такой и умереть не жаль.

Это был мой отец, он что-то говорил мне. Стоял в проеме двери пригнувшись и улыбался мне. Глаза у него сияли любовью, но я не видела, какого они цвета, потому что солнце было за ним, а я находилась в комнатке, маленькой темной комнатке, – не знаю где, не помню.

Выходи же, лапочка, ты ведь не плачешь, лапочка?

Он открыл ногой дверь. Я увидела белый воротничок, твердый и белый, очень белый. В комнатке было темно и плохо пахло. Я не плакала. Он протянул мне руку и сказал – Выходи, лапочка, нам с тобой много надо проехать до темноты… Его рука потянулась к моему лицу – она плыла по воздуху, плыла как рыба. Рука была узкая, бледная, и пальцы дотронулись до меня, до моей правой щеки. Щека сразу стала деревянная. Он погладил меня по лицу, лицо, как по волшебству, онемело.

…помыла руки?., идешь?

Я не все расслышала, что он говорил. Но хотела расслышать. Хотела расслышать и то, что говорили другие люди, и моя мама – тоже, но они все так громко кричали, что я не могла расслышать.

А он окликал меня, чтобы моя непослушная щека проснулась, и сердился, нет, не сердился, нет, не сердился, потому что он ведь улыбался мне. Он сказал – Вот и умница, теперь мы совсем готовы. Можем двигаться в Калифорнию.

Он повел меня назад к машине. Мне пришлось залезать с его стороны, потому что другая дверца не открывалась. Там не было ручки. А те места, где она была отломана, заклеены лентой, чтобы я не поцарапалась. Он сказал – Я тебе кое-что купил, – и дал мне шоколадку. Она называлась «Марс». Он сказал – Теперь мы совсем готовы. В руках у него была шоколадная «Крошка Рут» и какое-то питье.

А я совсем и не пряталась в туалете.

Он пришел за мной и повел меня назад к машинё, но мне пришлось залезть с его стороны, потому что другая дверца была заперта. Она не открывалась. И я вовсе не плакала. А он улыбнулся мне, потому что я не плакала, и дал мне шоколадку, но только есть я не хотела. Служитель у бензоколонки помахал нам на прощанье. На Западе всегда будет так, сказал мой отец, люди дружелюбные, добрые, простые. Мы с тобой начинаем новую жизнь. Ты счастлива, Элина?

А я улыбнулась ему в ответ, точно я – зеркало. Я была счастлива.

Я сказала – да.

– Да, ради тебя и умереть не жаль, – сказал Лео.

3

Дорогая экс-миссис Росс!

На письме стоит штамп Айовы, но, может быть, я вовсе и не в Айове? Может, я гораздо дальше от тебя?.. А может, нахожусь через улицу и наблюдаю за тобой из своего убежища, где я засел, запасшись продуктами и терпением… Может, я в этом многоквартирном доме, что на другой стороне улицы, жалюзи у меня опущены почти до самого подоконника, а на ружье навинчен оптический прицел, чтобы я мог наблюдать за тобой, следовать за тобой из комнаты в комнату: ты ведь никогда не заботилась о том, чтобы зашторить окна, расхаживала полуголая, и настанет день, когда ты за это поплатишься…

А теперь звони своему мерзавцу адвокату. Беги к телефону. Позвони и судье – ты ему явно понравилась, и он поверит твоим россказням. Позвони в полицию, в ФБР, позвони в полицию штата Айова, – мне плевать, все равно ты меня не достанешь. И никогда больше не увидишь ее.

Я сказал «ее»? Это кого же?

Искренне твой Лео Росс.

Дорогая экс-миссис Росс!

Могу поклясться, ты сейчас прикидываешь, что я намерен делать. Могу поклясться, ты все время думаешь обо мне. Ты послала полицейских проверить дом напротив? Послала? Ну и как, нашли они кого-нибудь? Может, одного из твоих поклонников, ни в чем не повинного незнакомца, смотревшего из окна через улицу в твое окно, когда ты разгуливала полуголая, плюя на то, что кто-то может тебя увидеть.

Ты показала им мое первое письмо и объяснила, кто это – «она»? Неужели ты действительно считаешь, что способна быть матерью и заслуживаешь иметь дочь?

Могу поклясться, ты прикидываешь, не опасен ли я. Ты никогда не считала меня опасным, но я, кажется, переживаю опасный период – это все равно как малярия, лихорадка, которой ты заразила меня и от которой я чуть не погиб. Можешь собой гордиться.

Я хочу, чтобы наша дочь забыла то зло, которое ты ей причинила, испортив наш брак, отравив нашу любовь, так что даже ребенок чувствовал запах гнили. Я хочу любить нашу дочь так^, чтобы заставить ее забыть уродство этого мира. Возможно, на этом письме будет стоять штемпель Канзаса, но к тому времени, когда ты станешь его читать, меня там уже не будет, так что не утруждай себя звонками в полицию.

Хотелось бы мне увидеть сейчас твое лицо.

Искренне твой Лео Росс.

Дорогая экс-миссис Росс!

Мы с тобой никогда так далеко на Запад не забирались, верно? Я мечтал поехать сюда, побродить по горам, половить форелей, мне так хотелось тогда, в тысяча девятьсот сорок седьмом году, поехать в Йеллоустонский заповедник, но ты передумала, и черт с тобой – теперь мы здесь вдвоем с маленькой Элиной и даже не вспоминаем о тебе.

Но к тому времени, когда ты прочтешь это письмо, нас здесь уже не будет.

Если бы ты видела – до чего же здесь красиво! Точно на краю света – только горы, скалы и небо, а воздух – совсем не то, что в Питтсбурге. Здесь даже такие больные люди, как ты, наверное, излечились бы. Вот только можешь ли ты излечиться и хочешь ли? То, что могло бы быть любовью, ты превращаешь в мерзость, и, мне кажется, тебе это нравится.

Уже май, но сегодня идет снег, и я как следует закутал Э., потому что в хижине не очень тепло и она простужена. Она никогда не жалуется. Никогда не говорит о тебе. Каждое утро я спрашиваю ее: «Ты скучаешь по маме?», А она говорит: «Нет», и я спрашиваю ее: «А кого ты любишь?», и она говорит: «Я люблю моего папу…» Так что видишь – она уже не твоя, и не стоит тебе пытаться вернуть ее под свое крылышко.

С другими туристами мы почти не общаемся. Оба мы вполне здоровы, если не считать легкой простуды у Э. Вчера пошли погулять и набрели на медведей – мать и двух премиленьких медвежат. Какие-то люди кормили их, а один мужчина снимал – хорошие семьи хорошо проводят время на отдыхе. Мы с Э. тотчас к ним присоединились. Я погладил медвежонка – он величиной со взрослого пса и совсем ручной. А медведица села на задние лапы и смотрела на нас – ручная, как собака. Человек с фотоаппаратом пришел в такой восторг – я посадил Элину медведице на загривок, а он нас снял и сказал, что Э. вполне могла бы стать кинозвездой – такая она хорошенькая. Но вообще-то я почти ни с кем не общаюсь. Ты преподала мне урок насчет людей: сблизься с ними, и они растерзают тебя.

Искренне твой Лео Росс.

Дорогая экс-миссис Росс!

Полицейских, которых ты послала по моим следам, очень легко распознать! Это прямо как игра – до чего же эти мерзавцы глупы, не мешало бы им поумнеть. Приехали и стали шнырять по кемпингу, но я от них скрылся. Зашел в местный кабачок и спрятался в мужском туалете: я на этот раз перехитрил тебя. А поскольку Э. не всегда со мной, то распознать меня трудно. А может, и она выглядит иначе? Может, ее фотографии, которые у тебя есть, уже устарели?

Зачем ты вышла за меня замуж, Ардис?

Ты думаешь, что я в Вайоминге, судя по штемпелю на письме, и, значит, не представляю для тебя угрозы. Но ведь я, может, вовсе не там. Может, я вернулся и снова нахожусь через улицу и как раз сейчас смотрю на тебя в оптический прицел, готовясь нажать на крючок. Я дружу с Джо Колльером, управляющим здешним кемпингом, я его друг – Роберт Максуэлл, и, может, он в порядке дружеской услуги опускает здесь мои письма, чтобы запутать тебя. А я, возможно, наблюдаю, как ты читаешь сейчас это письмо.

Э. находится в надежном месте. Здесь в начале сезона можно снять почти любую хижину. Никто не видит Э. Никто о ней не знает.

Искренне твой Лео Росс.

Лео пробыл в кемпинге «С птичьего полета», что к югу от Йеллоустонского заповедника, всего три дня. Он слишком нервничал и не мог сидеть в хижине, то и дело вздрагивал, прислушиваясь к звукам снаружи… Он отправлялся бродить один, под холодным дождем. Элина была простужена, и он опасался, как бы не началось воспаление легких. Он надевал на нее два своих свитера, но ножки у нее оставались голые, если не считать коротких белых носочков. А погода для мая стояла очень холодная. Он жалел теперь, что не сохранил пальто – не надо было его выбрасывать; он спорил сам с собой и злился, шагая по лесу и отхлебывая из бутылки джин, чтобы хоть немного согреться, пока постепенно не забывал о главной проблеме.

В последний день их пребывания в кемпинге он услышал снаружи какие-то звуки и открыл дверь – перед ним стоял волк, а может быть, лисица или шакал. Он держал в зубах большую змею. Зверь покосился на Лео и его дочь и, подбросив змею в воздух, раскусил ее. Затем принялся есть.

– Эй! Убирайся отсюда! – закричал на него Лео.

Элина попятилась от двери.

– Свинья чертова! – кричал Лео.

Зверь, внешне напоминавший собаку, не обращая на них внимания, доел змею. Затем потрусил прочь. Лео был в неистовстве.

– Вот не знал, что они такие каннибалы, – сказал он. Закрыв дверь, он посмотрел на Элину – та оцепенела от ужаса. Он надеялся, что эта история не настроит ее против Иеллоустонского заповедника. – Это наше путешествие имеет ведь и познавательное значение, – сказал он. – Можно многое узнать.

Элина, казалось, не поняла его.

– Этот знаменитый парк создан не только для удовольствия, – назидательно сказал он, – но и для того, чтобы люди изучали природу.

Немного черной краски, когда он красил девочке волосы, попало ей на лицо и на шейку – краску было никак не отмыть, даже специальным мылом. Но он все-таки попытается купить Лошадиное мыло, как только доберется до лавки, где его продают.

– Так или иначе, утром мы двинемся дальше на Запад, – сообщил он дочери. – Надо проложить побольше расстояния между нами и нашим прошлым.

Элине никогда не хотелось есть, и он стал забывать, что надо ее кормить.

Северная Невада. Лео намечал маршрут по карте «Эссо». Он принес ее с собой в кабачок и развернул на стойке бара, чтобы посоветоваться насчет дорог – какая опасная, а какая безопасная и не слишком многолюдная; Элину он завернул в одеяло и оставил в машине. День клонился к вечеру, и в кабачке было темно. Приятно пахло пивом и подсыхающей на сапогах глиной. Из автомата неслась старая любовная песня, и Лео пожалел, что Элина не слышит ее – она была так похожа на колыбельную.

– Это песня о любви, а ведь никто не слушает. Никто серьезно к ней не относится, – сказал вдруг Лео бармену. – Как вообще-то и я раньше. Я хочу сказать – как может быть иначе? Пока не узнаешь, что это за штука? А вообще-то, спасибо вам за совет, – сказал он, пытаясь снова сложить карту: – А вы верите в существование зла? Я спрашиваю просто так:

– Чего?

– Вы верите в зло?

Человек, стоявший рядом с Лео, спросил: – Это что же, религиозный диспут? Я тут проездом.

– Я тоже проездом, – поспешил сказать Лео.

Мужчины в кабачке были все в парусиновых куртках на толстом искусственном меху, похожем на овчину, в грязных фетровых ковбойских шляпах и сапогах самых разных размеров. Только у Лео не было сапог. Ноги у него промокли. Он пригнулся к стойке и задумчиво произнес:

– Я уже много недель ни с кем толком не разговаривал. Вообще-то, ведь если человек доведен до крайности, его нельзя считать виновным. Закон не может все предусмотреть. Ну, как можно предусмотреть то, что еще не произошло? Если человеку вдруг что-то открылось, открылось зло, и он хочет очиститься? Я, конечно, не утверждаю, что это так. Я ведь неверующий.

– Я тоже неверующий, – сказал бармен. Он был высокий, тощий, такого же роста, как Лео. Однако он словно бы избегал встречаться с Лео взглядом.

– Закон – штука очень сложная, – продолжал Лео, – но он не может знать, что будет. Человеческий мозг закону не подвластен. Я уважаю Закон, потому что в общем-то я человек законопослушный, – продолжал он, тщательно складывая карту, – но вот, понимаете ли, некоторое время назад я был втянут в один процесс, и мне пришлось много читать – я хочу сказать, иногда ты вынужден быстро стать специалистом, не то тебя затопчут. Я-то в общем никакой не специалист. Я вообще ничего не знаю, – быстро добавил он.

Мужчина, стоявший рядом с ним, кивнул. У него было загорелое красное лицо – лицо дружелюбное. Лео повернулся к нему.

– Я тоже не очень-то много в этом смыслю, – сказал Лео. – Но вообще-то, какая все-таки связь между Законом и злом?

Мужчина медленно помотал головой. Его серьезное, изрезанное морщинами лицо поощряло Лео к беседе. На Западе миллионеры – владельцы ранчо нередко ходят вот так, в старом грязном тряпье, и вполне возможно, что этот мужчина как раз из их числа: Лео читал про таких. Ему хотелось видеть в собеседнике умного человека. Он сказал: – Закон – штука, придуманная нами самими. С этим все мы согласны. Юристы первые согласны. А согласие —это и есть Закон. – Бармен ушел куда-то в заднюю комнату, но мужчина с красным лицом внимательно слушал, и другой мужчина, помоложе, державший бутылку с пивом возле рта, так что горлышко то и дело стукалось о зубы, тоже начал прислушиваться. Лео продолжал: – В Законе ведь появляется нужда, только когда кто-то ненавидит кого-то. Вы это знали? И когда этот кто-то хочет уничтожить того, другого.

Мужчины нахмурились и закивали. Человек с красным лицом сказал: – Сам-то я с этими адвокатами не вожусь.

– Я тоже, – поспешил сказать Лео. – Но вообще-то полиция и тюрьмы появляются много позже, когда Закон уже заработал. Они ведь только орудия Закона. А Закон рожден ненавистью. Извините, но как вы думаете, он там не звонит сейчас в полицию?

Оба мужчины уставились на Лео.

– Чего?

– Извините меня, он – я не знаю, как его звать, – бармен… вы-то наверняка знаете его имя, – нервно рассмеялся Лео. – И вы наверняка знаете, звонит ли он сейчас в полицию или куда там еще.

– Ас чего бы это ему звонить в полицию? – заметил мужчина с пивной бутылкой.

Лео рассмеялся. Он допил свой стакан и медленно опустил его на стойку бара.

– Видите ли, я не бунтарь и никогда им не был. Я в это не верю. Я выполняю свои обязанности и потому всегда плачу налоги и оплатил все расходы – расходы по еуду, гонорар юристам, ну, и все прочее… Я вовсе не хочу, чтоб вы решили, будто я чокнутый, – поспешно добавил он, – но мне открылось зло. Я спал со злом в одной постели – это была женщина, – а когда такое случается, зараза переходит и на тебя. Вот тут и надо действовать. Надо очиститься. Только вы меня правильно поймите: я вовсе не подстрекаю к переменам. У меня хорошее прошлое. Я держал магазин по продаже «фордов» в Питтсбурге, и одна только продажа подержанных машин неплохо меня обеспечивала. И меня вполне устраивает Америка – такая, как она есть. Конечно, денежки мои все уплыли, уплыли… Все пошло ей… И ее юристу, потому что мне пришлось заплатить ему. И моему юристу тоже. Гонорары, и судебные издержки, и штрафы, и алименты, и деньги на ребенка, и выплата ее части при разделе имущества, и оплата расходов – даже ее счетов на такси, – она все записала, все у нее было готово. Задолго стала строить козни. Такая уж она, моя бывшая жена, – ничего заранее не узнаешь, а если и узнаешь, все равно – не успеешь и глазом моргнуть, как она уже все обстряпала. – У вас были неприятности с женой, да? – спросил человек, стоявший рядом с Лео.

– С бывшей женой, – отрезал Лео. – И дело не в том, что уплыли тысячи долларов и сломана моя жизнь… Я видел, как она улыбалась, коща выходила из зала суда, – помада у нее была ярко-малиновая, а волосы так и плясали вокруг головы, кудельки, как у этой… ну как же ее, одной из голливудских актрис, никак не вспомню ее имя… Как же ее, черт возьми, зовут – это чтобы вы могли представить себе картину, – пробормотал Лео. И кулаком потер глаза. Он что, совсем теряет рассудок? – Господи, имя так и вертится у меня на языке! Ну, словом, она и моя бывшая жена теперь могли бы быть двойняшками, но, когда я женился на Ардис, она была похожа на другую актрису – ту, что с длинными рыжими волосами, – на Риту Хейуорт, да, да, она тогда работала под Риту Хейуорт…

Пластинка кончилась, и Лео обнаружил, что говорит очень громко в странно настороженном молчании.

– Я нечасто езжу в кино, – медленно произнес один из мужчин.

– В Рино, – вставил человек с бутылкой. – В Рино много киношек. Там и сейчас идет фильм с Ритой Хейуорт.

Говорил он с каким-то мальчишеским восторгом, растягивая гласные.

Вернулся бармен. Лео заказал себе еще выпить, показывая тем самым, что не заподозрил его ни в чем.

– Эй, а как у вас тут полицию называют? Верховые, или гвардейцы, или как еще? – широко улыбаясь, спросил он. Но бармен только посмотрел на него и ничего не сказал. А Лео в шутку ударил кулаком по стойке и своим обычным голосом произнес: – Бьюсь об заклад, бабы у вас тут другие в этом здоровом климате. Бьюсь об заклад, они тут у вас не красят волосы во все цвета. И если кто из вас женат, бьюсь об заклад, жена не думает, как бы вас обжулить, верно? А у меня вообще-то дело до того дошло, что, ей-Богу, я мог лечь в постель с блондинкой, а проснуться утром с рыжей – вот, ей-Богу до чего дошло. Каково, а?

Мужчины расхохотались. А Лео в восторге от того, что его слушают, продолжал: – Однажды приходит она, подстриженная под пуделя – вся в мелких кудряшках, голова как у негритенка, только светлая. Иисусе Христе! Даже лицо – и то она меняла. То еще одни ресницы наклеит, то нарисует этакий большущий красный рот, а то он у нее малиновый или оранжевый; то брови вдруг превратятся в тоненькую черточку, нарисованную карандашом… А кожа то розовая, то белая, то загорелая, но всегда гладкая, как стекло, без пор. У нее было три меховые шубки – подарки вашего покорного слуги – и черный «линкольн» выпуска тысяча девятьсот пятидесятого года со всякими усовершенствованиями – даже приемник там был, и сиденья обтянуты искусственным мехом под леопарда – это была ее машина, а когда мы с ней встретились, она работала в ночном клубе – иногда еще позировала, была моделью – вы знаете, что такое «модель»? Я хочу сказать, модель для мужчин, для фотографов? Ха-ха, – громко расхохотался он, – ваш покорный слуга на эту удочку и попался. Вообще-то мир представляется мне этакой штукой с дырочками – как же она называется: такая шутка, в которой еще спагетти моют, – ну, на кухне, через нее пропускают воду…

– Сито, – сказал мужчина, стоявший рядом.

– Правильно. Сито. Мир – это как сито со множеством маленьких дырочек, сквозь которые все проскальзывает, вытекает, как вода, как кровь… как кровь из артерии, а ты стоишь и смотришь, – сказал Лео. Он тяжело задышал. Где-то внутри возникла боль, но он был слишком возбужден, чтобы понять, где именно. Люди в баре глядели на него, казалось, с сочувствием; ему не хотелось, чтоб они сочли его слабаком. – Но моя девочка… моя маленькая девочка не будет ничего этого знать, я хочу сказать – этой грязи, этой ненависти, – дети ведь через что угодно пройдут и выживут… Она никогда не жалуется, никогда не плачет. Я не хотел, чтобы она росла в таком городе, как Питтсбург. Ребенку нужен простор, и солнечный свет, и добрые, хорошие люди, нормальные люди, не больные. Разве не так?