Текст книги "Делай со мной что захочешь"

Автор книги: Джойс Кэрол Оутс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 42 страниц)

– Да ну их к черту, мне плевать, кто меня любит, кто не любит, – сказал Джек. Он как-то странно улыбнулся, продолжая изучать приглашение. Теперь в этом доме живет некто по имени Стейнер – уже не Стелин, хотя фамилия и похожая, – вот вам еще одно совпадение. До чего же он терпеть не мог драм, мелодрам, преувеличений! Он сказал: – Я взялся вести дело Доу не потому, что он мне нравился или не нравился: я занимаюсь юриспруденцией не ради приятных эмоций. А на этот прием я поеду. Пусть посмотрят на меня, если хотят, – я согласен.

– Но эти люди… я ненавижу их, я в точности знаю, что они собой представляют, – сказала Рэйчел. – Теперь они вдруг устраивают шум вокруг Мереда Доу, когда уже поздно, – а ведь у нас тут, в Мичигане, десятки таких дел, людей сажают на десять, пятнадцать лет по высосанным из пальца обвинениям… Так почему же Доу вдруг стал так им важен? Сегодня – целая полоса о нем в газете со множеством подписей, а назавтра – у нас в почтовом ящике это приглашение… А когда наш комитет нуждался в помощи, когда ты нуждался в помощи, всем было наплевать, – с горечью сказала она.

Джек рассмеялся.

– Такова жизнь, – сказал он.

Они оба поехали на прием, но прибыли с опозданием, так что Джеку пришлось оставить машину в полумиле от дома. На аллее, ведущей к дому, не было тротуара, и, пока он и Рэйчел пробирались к подъезду, мимо десятков огромных дорогих автомобилей, у обоих нарастало раздражение.

Никто их не остановил, и они вошли в открытую дверь.

Черный дворецкий спросил Джека, что бы он хотел выпить, и Джек, бросив: «Что угодно», – стал осматриваться.

Это был действительно дом Стелина, который теперь принадлежал другим супругам, – муж был человеком не менее преуспевающим, чем Стелин, – и сейчас, очутившись внутри, Джек с удивлением подумал, почему он почти не чувствует волнения. Точно он пришел к себе домой. И он получил карточку с отпечатанным приглашением и несколькими словами, обращенными лично к нему, – он, Джек Моррисси, Джек, сын Джозефа, сам Джек…его пригласили сюда, он находился здесь на законном основании, как гость. Он рассматривал всех этих незнакомых людей, даже не потрудившись снять солнечные очки. Он испытывал лишь легкое смущение, отчасти болезненное, отчасти приятное сознание, что он здесь единственный мужчина в белой рубашке и галстуке.

Рэйчел, в брюках и мужского покроя рубашке, простоватая, еще менее подходящая к окружению, чем сам Джек, с вызывающим видом, без улыбки разглядывала толпу.

– Ты видишь кого-нибудь знакомого? – спросила она Джека.

От группы, стоявшей неподалеку, отделилась женщина и направилась к ним. Она внимательно смотрела на Джека, и губы ее постепенно расплывались в улыбке, словно она не была уверена, что знает его, или затягивала признание.

– Вы будете?.. Вы ведь Джек Моррисси, верно? – сказала она. Затем представилась, пожала руки Джеку и Рэйчел и, пригнувшись к Джеку, серьезным, злым шепотом поведала, что очень им восхищена и очень тяжело переживает дело Доу и несправедливость приговора, а эти траченные молью детройтцы, эти окаменелости, ископаемые, живые мертвецы или ходячие трупы, в чьих руках, однако все еще находится власть, – эта клика, к которой принадлежит и судья Куто… Джек не мог решить, сколько ей лет – возможно, сорок, возможно, пятьдесят. От нее исходил запах горячей плоти, а вид был такой же неистовый, какой бывал у Рэйчел, только она была увереннее в себе. Она продолжала говорить, обращаясь к Джеку и Рэйчел, а Джек потягивал виски и время от времени бросал в рот орешки из серебряной чаши, стоявшей, как он заметил, на столике поблизости, и даже не трудился проявлять интерес к тому, что говорила женщина.

Моррисси в доме Стелина через много лет преспокойно поедает орешки из серебряной чаши. Он здесь на законных основаниях, он приглашен в гости. И ест пригоршнями дорогие орешки.

Он заметил, что и другие нервно жуют орешки; заметил орешки, рассыпанные по полу, втоптанные в черную шкуру на полу. Беседа с этой женщиной, такой шумной, воинственной, неистовой, начала утомлять его, и он бочком ретировался, оставив ее с Рэйчел.

Затем к нему подошел мужчина – сам Мортон Стейнер: он явно обрадовался, заметив Джека. Вид у него был удивленный. Они обменялись рукопожатием.

– Я не думал, что вы приедете, – сказал он.

Рэйчел не потрудилась подтвердить, что они принимают приглашение: она ведь до последний минуты старалась отговорить Джека. Стейнер подвел Джека к одной из групп, где все были рады познакомиться с ним и одарили его теплыми сочувственными улыбками – мол, все вас знаем. Местная знаменитость – Моррисси– совсем как его отец. Джеку удалось взять себя в руки и с улыбкой поздороваться со всеми, хотя эта процедура обмена рукопожатиями, и улыбками, и заверениями в том, что чрезвычайно рад, была ему внове: ведь эти люди были так непохожи на его друзей. На их расспросы он отвечал коротко, сухо и даже несколько гордился тем, что ведет себя не как все: ему нравилось быть хозяином положения – пусть этим людям хоть на несколько минут станет не по себе. Он любил быть хозяином положения – и когда шел ко дну, и когда он побеждал. Почему бы и нет?

Адвокат по имени Кокс, специалист по налоговым вопросам, имевший богатых клиентов и сам человек богатый, который еще два-три месяца тому назад не стал бы и знаться с Джеком Моррисси, теперь сам представился ему и даже положил на плечо руку. Нескольким внимательным слушателям он скороговоркой пересказал дело Доу, подчеркивая, ще Джек держался верно, где – неверно, а где – спорно, однако… Джек слушал его вполуха – он уже научился этому. И, однако же, его не могло не удивлять, что в этой огромной гостиной, где столько незнакомых людей, он вроде бы всем нравится. Нравится совершенно чужим людям. Впрочем, даже некоторые его друзья стали лучше к нему относиться после того, как он провалился. Кокс, смуглый, красивый, раскрасневшийся, с возмущением пересказывал основные этапы процессы, на котором он присутствовал; он сказал Джеку, по какому замечанию Куто он, Кокс, понял, что предстоит, – интересно, а Джек это уловил?.. Джек сказал – нет, в общем нет: не мог он изобразить себя таким пророком. А Кокс продолжал говорить, казалось, все больше распаляясь гневом. Слушатели возмущались вместе с ним. Их негодование проявлялось бурно и неприкрыто, словно все они были друзьями Доу, или друзьями Джека, или давними заядлыми врагами Куто и детройтских правителей. Джек не трудился даже отвечать. Сейчас, когда его постигло поражение, он им всем нравился, но приятным он не станет. Он предпочитал быть прежним Моррисси, которого не любили и который не был приятным, а был самим собой.

– Как только вы выпустили его для показаний, вам был конец, – сказал Кокс. – С другим ответчиком все бы могло еще выгореть… но Доу слишком сумасшедший, слишком наивный. Я подозреваю, что вам, мистер Моррисси, не так уж часто приходилось иметь дело с наивными людьми?..

Все рассмеялись, кроме Джека. Он не рассмеялся. То, что сказал Кокс, было точно, блистательно точно, но он промолчал. А Кокс поспешно продолжал:

– Нет, нет, хотя, возможно, это была тактическая ошибка – так это и оказалось в действительности, но с моральной точки зрения все было безупречно, это был триумф морали. Никто не сумел бы держать его в узде – в этом, возможно, все и дело: он вел Ъебя так наивно, так искренне, что сразу вылезло, какой комедией был весь суд. С моральной точки зрения, вы не допустили никакой ошибки. Возможно, вы знали, чем все кончится?..

– Нет, – сказал Джек. – Все мои ошибки были от неведения.

Маленькая брюнетка протиснулась в их кружок.

– Вам не следовало так сдерживаться! – воскликнула она, завладевая рукою Джека и стискивая ее одновременно сочувственно и нетерпеливо. – Да разве справедливый суд возможен сегодня в нашей стране… Суды – это же настоящая издевка… Вам не следовало, мистер Моррисси, подыгрывать их грязной игре…

– Ну вот что, Гильда, – встревоженно прервал ее Кокс, – ты же знаешь, что это не…

– Да пошли они все к черту, – в ярости воскликнула брюнетка. Она смотрела снизу вверх на Джека, и он вдруг не без смятения увидел, что она очень хороша. У нее было безупречное юное личико сердечком, блестящие черные волосы мыском спускались на лоб… Она придвинулась совсем близко к Джеку, как бы отгораживаясь от всех остальных, и прошептала: – Ну, что они понимают? Эти люди ничего не понимают.

– В главном Гильда права, – сказал кто-то, – но если исповедовать такую точку зрения, то станешь нигилистом… а молодежь нынче, Гильда, молодежь и черные – они, знаете ли, нуждаются нынче в вере, а не в нигилизме. Что вы на это скажете? Мистер Моррисси, я прав?

Джек передернул плечами. Ему казалось поразительным, что эта маленькая брюнетка, чья-то жена, вот так, у всех на глазах, прильнула к нему, чуть не обнимает его.

– Надо было их всех хорошенечко встряхнуть! – сказала она. – Подложить несколько бомбочек – я это серьезно, абсолютно серьезно… Да, конечно, людям нужна вера, но будем же реалистами. Когда сам закон – сплошное издевательство, вы просто вынуждены издеваться над ним. Разве я не права, Джек? Вот теперь, когда вы оглядываетесь назад, теперь, когда вы видите, как отвратительно обошлись с вашим клиентом, – что вы думаете?

– Это мое дело, – грубовато отрезал Джек.

– Да, конечно, это его дело, – тотчас встряла другая дама. – Что вы, черт бы вас побрал, Гильда, творите? Вы же, сами того не понимая, возможно, задаете ему какой-то противозаконный вопрос… ведь будет же апелляция… а, кажется, есть такие вещи, за которые могут привлечь к ответу, обвинив в неуважении к суду? Я имею в виду – некоторые вопросы личного характера?..

– Слишком много в нашем обществе всяких мерзких, антигуманных правил, с помощью которых людям затыкают рот! – воскликнула Гильда.

Джек смотрел поверх ее головы на заполнявшую комнату толпу. Какие все здесь красивые, как красиво одеты. «Что – действительность, а что – галлюцинация?» – мелькнула у него мысль. Женщина, которую он любил, умерла или как бы умерла, а вот он живет. Она была красавицей, но есть на свете и другие красивые женщины – собственно, несколько красавиц находились сейчас перед ним, – а дама, стоявшая рядом и спорившая так горячо, так пылко, держалась с ним совсем запросто, близкая приятельница – да и только. У него мелькнула мысль, что можно сунуть ее под мышку и унести… Она снова сжала его руку и объявила, что, по ее мнению, он чертовски правильно поступил, придя сюда сегодня, появившись среди всех этих лицемеров.

Джек не без тревоги взглянул вниз, на нее. Сверкнули драгоценности, а может быть, ее сердитые глаза, – Джек смутился. Ему хотелось сказать ей: «Я вам признателен, вы очень красивы, да, но с одной такой я уже попробовал завести роман, и это чуть не убило меня…»

И Джек удрал. Он вышел в коридор. Там тоже стояли люди со стаканами в руках; на стенах висели странные произведения искусства – полотна, словно сочившиеся краской, сооружения из проволоки, какая-то трехмерная штука, нечто вроде первой полосы газеты… заголовок гласил: «30 тысяч погибло под приливной волной».Джек допил содержимое своего стакана. Тут он увидел, что к нему направляется хозяин с молодой женщиной в красном брючном костюме – спереди костюм был разрезан до пояса и соединен серебряными скрепами. Джек сделал вид, что не заметил приближающегося хозяина, и, резко повернувшись, направился к кухне.

Он толкнул качающиеся резные двери. Здесь тоже царила суета, только люди здесь были заняты домашними, вполне определенными делами: черная прислуга вытаскивала противень из духовки, а другая черная женщина перекладывала с него печенье на блюдо – быстро брала и опускала, так как печенье было горячее. Обе испуганно уставились на Джека. Должно быть, он показался им опасным.

К Джеку подскочил черный слуга.

– Не желаете ли еще выпить, сэр? – спросил он.

– Конечно, – сказал Джек, протягивая ему пустой стакан.

Джек прошел мимо женщин – осторожно, чтобы не запачкаться, – и очутился в малой столовой. Это была на редкость красивая, современная комната в золотых, коричневых и зеленых тонах. Стол был круглый, достаточно большой, в центре стояла корзина с фруктами, а над ним висела чугунная люстра в псевдоколониальном американском стиле и, однако же, вполне современная. Но здесь прежде всего в глаза бросалась огромная стеклянная дверь, выходившая на очаровательную зеленую лужайку и поле для гольфа за ней… Джек смотрел во все глаза. Глядя на этот вид, трудно было сказать, где ты находишься – в городе или в деревне… в настоящем или в прошлом…

Кто-то подал Джеку стакан с чем-то. Он взял, даже не взглянув.

Вот она – огромная стеклянная дверь. А за нею – вечнозеленая лужайка, которую топтал его отец… но вечнозеленая лужайка выжила – собственно, выглядела она как нельзя более зеленой; она пережила отца Джека, равно как и его жертву – Стелина. Переживет она, наверное, и самого Джека. Джек потягивал виски, разглядывая дверную раму и затянутую туманом лужайку, и широкий, далекий простор поля для гольфа. Тогда ведь было зимнее утро, а не летний вечер – свет, очевидно, был другой.

Стейнер говорил:

– …право же, я ценю то, что вы и ваша супруга смогли прийти ко мне, я ведь знаю, как вы заняты…

Джек выпил все до капли.

– Нет человека, который не готов был бы расщедриться, чтобы Меред мог подать апелляцию, – продолжал Стейнер таким тоном, словно Джек страстно желал об этом услышать. – Думается, все кончится благополучно – несмотря на Куто, и газеты, и всех прочих… думается, мы спасем нашу страну…

– Вот как, – сказал Джек. Он внимательно обследовал пол у окна. Гладкая темно-коричневая плитка, надраенная до блеска. Пол выглядел ухоженным. Внезапно Джек вспомнил чье-то показание: «Он стоял у двери, прижавшись к стеклу, лицо его сплющилось о стекло, мы до того испугались…»

– Что-нибудь не так? – осведомился Стейнер.

Джек прикрыл глаза и, казалось, увидел его там -

человек в пальто стоял, прижавшись лицом к стеклу. В руке у него, очевидно, был револьвер, но он еще не целился. А потом прицелился. Интересно, подумал Джек, где стоял Стелин, – может быть, тут, где он стоит. Потом он попятился и упал. И умер.

– …что-нибудь не так, мистер Моррисси?

Джек заметил, что на него смотрят – кухонная прислуга, Стейнеры, кто-то из гостей.

– Здесь однажды произошло убийство, – сказал Джек. – Вы об этом знали?

– Что произошло? – переспросил Стейнер.

– Убийство, – повторил Джек. – Неужели вам не сказали, когда продавали дом?

– Что? Боюсь, я не… – начал Стейнер. Но произнес он это каким-то виноватым тоном, будто все знал, только стыдился в этом признаться. Он рассмеялся и протянул руку, как бы намереваясь взять под руку Джека, увести его назад, к гостям. – Тут есть один человек, который очень хочет познакомиться с вами…

– Здесь когда-то убили человека – примерно на том месте, где я сейчас стою, – ровным тоном продолжал Джек. – В него было сделано несколько выстрелов. Он умер. Наверно, было много крови… хотя сейчас не заметно ни пятнышка… а может быть, тут настелили новый пол, чтобы скрыть пятна. Ведь пятно-то могло быть размером с человека. – Джек посмотрел вниз, себе под ноги, и отпрянул, словно ему показалось, что он действительно стоит на чем-то. Миссис Стейнер нервически рассмеялась и сказала что-то насчет своей приятельницы, которая жаждет познакомиться с Джеком, но очень спешит: через десять минут она должна уехать, чтобы попасть на самолет… так не хотел ли бы Джек?.. Джек поднял взгляд и впервые увидел ее – хорошенькая хрупкая перепуганная женщина почти такого же роста, как миссис Стелин, в фиолетовом брючном костюме, с несколькими нитками жемчуга на шее.

– Пригласите сюда гостей, – сказал Джек. – Ваши гости будут потрясены, узнав, что кто-то здесь умер: это даст пищу для разговоров. Здесь, на Фейруэй-драйв, не на каждой кухне такое случается, верно? Ваши гости будут в восторге, особенно женщины.

– Это не предмет для развлечения, – обозлившись, сказал Стейнер.

– Нет, – согласился с ним Джек. – Но женщины такое любят.

Тут подошла Рэйчел и взяла его за локоть.

– Джек, Джек… – с несчастным видом сказала она. Он сдался на ее уговоры, сложил оружие, понимая, что бесполезно противиться; к тому же его начало подташнивать. Она провела его через кухню, вышла с ним в коридор, где толпился народ, – люди стояли группками, такие славные, интеллигентные, взволнованные, полные сочувствия!

И некоторые узнавали его, казалось, хотели что-то ему сказать, но не успевали, поэтому лишь сочувственно улыбались, чтобы он знал, что они знают, они понимают, они очень-очень сочувствуют.Маленькая брюнеточка заметила его, помахала, произнесла его имя или издала какое-то короткое восклицание своими красивыми губками, но Джек не услышал и продолжал идти, и вот они уже на улице, в безопасности, и Рэйчел бормочет:

– Черт бы тебя подрал, что ты со мной делаешь? Что ты делаешь с нами обоими? Черт бы тебя подрал, черт бы тебя подрал…

Еще полмили они шли до проржавленного «понтиака» Моррисси. Вечерело. Рэйчел говорила:

– Ты же проигрывал и другие дела и ни разу не рухнул. Зачем сейчас-то ты так себя ведешь? Ты хочешь что, совсем рассыпаться, уничтожить себя… и тем самым уничтожить меня?..

– Нет, – сказал Джек.

Сев в машину, он уткнулся головой в руки. Рэйчел втиснулась на сиденье шофера. Она чуть не рыдала от досады; с силой воткнула ключ в зажигание.

– Ты никогда столько не пил. Спиртное бросается тебе в голову, ты не умеешь держать себя в руках. Ах ты проклятый. Я забираю Роберта и уезжаю… ты этого хочешь, да?

А Джек снова видел гладкий кафельный пол – очень чистый и надраенный. Если кто-то там и умер, все следы крови, конечно, уже исчезли. Возможно, тогда пятно было большущее – размером и формой с человека. Оно, наверно, было темное, можно было поскользнуться и упасть в него. Или выбраться из него – выскочить, родиться. И он почувствовал, что сейчас родился там, на полу малой столовой.

А Рэйчел говорила:

– …ты хочешь уничтожить нас обоих, нашу совместную жизнь… А что будет с Робертом? Что?..

– Извини, – вежливо сказал Джек. Он открыл дверцу машины и перегнулся – его начало рвать чем-то горьким и непонятным, если не считать нескольких острых соленых кусочков, похожих по вкусу на дорогие орешки. Затем он вытер рот и снова закрыл дверцу. – Вот теперь я в порядке, – сказал он. – Теперь я могу ответить на все твои вопросы.

Рэйчел плакала злыми слезами.

7. Джек смотрел на своего сына – смотрел, как тот подошел к дивану… как малыш взял его очки, очки для чтения, которые он только что купил… смотрел, как обеими ручонками поднес к лицу и попытался надеть. Худенький мальчик с узенькой грудкой, сосредоточенно-серьезный – словно он проводил смертельный опыт. Джек наблюдал за ним. Он улыбнулся, глядя в невидящие глаза мальчика, – очки в черной роговой оправе были слишком велики для его лица. Да, он проводил опыт.

– Ты что-нибудь видишь? – спросил его Джек.

Роберт сорвал с носа очки и бросил их назад на диван.

Жест не был шаловливым.

– Ничего я в них не вижу, – сказал Роберт.

Джек почему-то почувствовал себя обиженным.

8. Однажды утром она позвонила ему.

Он настолько забыл ее, забыл об угрозе ее возникновения, что даже попросил без всякой задней мысли повторить – он не расслышал – как ее зовут?

Она назвалась.

– Я хочу поговорить с тобой… – извиняющимся тоном сказала она.

Джек был до того потрясен, что не мог произнести ни слова.

– Джек?.. Я просто хочу поговорить с тобой… спросить…

Взгляд его дико метнулся к календарю, висевшему на стене над письменным столом: его первым побуждением было проверить число, установить факт – было 5 сентября. Затем он услышал свой голос:

– Элина, нет. – Нет. – Голос его звучал обычно, хотя сам он сидел сжавшись, застыв; он уже больше ничего не видел.

– Не могла бы я приехать повидать тебя? – спросила Элина. – И Мереда Доу тоже… как-нибудь?.. Ты не мог бы взять меня с собой к нему?

– Я больше не веду его дело.

– А могу я посетить его?

– Он слишком болен, он в психиатрическом отделении, – нетвердым голосом произнес Джек. – Нет, его нельзя видеть. И, Элина, я не могу с тобой говорить, я сейчас повешу трубку. Не надо.

– Я думаю о тебе… Я уже давно хочу с тобой поговорить, – еле слышно произнесла она. Интересно, подумал он, где она сейчас: казалось, она говорила издалека. – Джек?.. Я ведь только хотела…

– Нет, прошу тебя. Прекрати.

– Я знаю, что ты усыновил ребенка… верно?., и я знаю, я знаю, что ты говорил… и я понимаю… я вовсе ведь не собираюсь…

– Нет, собираешься. Именно это у тебя на уме – иначе зачем бы ты стала звонить? Я вешаю трубку.

Она молчала, словно сдаваясь на его милость. Он почувствовал, как все в нем всколыхнулось, устремилось к ней, – чувство было таким чистым, как будто в нем не было ничего личного.

– Джек?.. – произнесла она.

Тогда он повесил трубку.

Он вышел из здания, где была его контора, и прошел несколько кварталов до бара на другой стороне Вудуорд – авеню, достаточно далеко, чтобы там не оказалось никого из знакомых. Ему было плохо. Мелькала дикая мысль, что надо позвонить ей: ведь он хотел сказать… хотел…

В баре было довольно много народу, хотя время еще не подошло к полудню. Джек не без удивления подумал, до чего же здесь хорошо, среди этих сомнительных оборванцев, которые не знают ни его, ни о нем, белых и черных, нимало не интересующихся, какого ты цвета, да и вообще ничем не интересующихся… Он встал в конце стойки – там было ровно столько места, чтобы можно было втиснуться одному человеку. Он заказал стакан пива, взъерошил обеими руками волосы и попытался разобраться в своих мыслях…

Сердце у него в груди так стучало, точно перед ним был противник. А он должен защищаться, должен драться. Необходимо драться – иначе почему он весь так напряжен? Он вспомнил, как поджидал ее – в той комнате, а раньше в номере гостиницы, – какое им тогда владело напряжение, как он был жалок и как этого стыдился. А он-то считал, что он – гигант, что в нем сидит злобный дух, готовый выскочить во внешний мир, почуяв запах крови и плоти, готовый совершить любую жестокость, чтобы разрядиться. Поджидая Элину, он рисовал ее себе в воображении, страшился ее, вызывал ее образ перед своим мысленным взором и отсылал этот образ назад, и снова требовал, чтобы она появилась, – и так бесчисленное множество раз, но по – настоящему любовь к ней появлялась, лишь когда она приходила и он подчинял ее себе, погружался в нее. И он испытывал такое наслаждение, словно от пытки, – чувство, которое он не в состоянии был даже определить: оно не было человеческим. Оно было унижающим человека.

Элина, нет.Он только что сказал ей эти слова и поступил вполне разумно. И еще раз: Нет.

Он повесил трубку.

Он поступил абсолютно разумно и был доволен собой. Жить – не обязательно, но если уж ты живешь, то должен совершать некоторые обязательные поступки, – Джек это знал. Глаза у него и сейчас жгло при воспоминании о владевшей им страсти, но он заставлял себя пить пиво, пить пиво утром, Джек Моррисси в баре в половине двенадцатого утра– еще один из числа удивительных поступков, которые, как выяснилось, он должен делать. А почему бы и нет? Он полностью владел собой. Постепенно он успокаивался: тело его осознало, что ему, возможно, и не придется драться.

Над стойкой бара работал телевизор, хотя никто его не смотрел. Показывали какой-то документальный фильм о подводной войне… Джек глядел на смутные очертания акулоподобных ракет и снарядов и ничего не понимал. Он подумал: «Я все равно не мог бы ей позвонить – я ведь не знаю, где они теперь живут».

В следующий раз, когда у него на столе зазвонит телефон, это будет уже не Элина.

И все же ему было как-то не по себе. Он в общем-то не любил пить, никогда не был в состоянии выпить много, но это помогло подавить смятение. А он в панике вдруг увидел, как блеснул нож, вонзаясь ему в грудь, чтобы вскрыть сердце, схватить его и вырвать… Он закрыл глаза, думая, действительно ли вот так порой умирают люди, думая, бывает ли так, чтобы людям вырезали сердце, чтобы это сердце потом держали у всех на виду, перед ликующими толпами… Такого не бывает– сказал ему кто-то однажды. И все же, а что, если бывало? Если такое случилось – пусть с одним-единственным человеком, однажды в истории? Всего лишь однажды?

Он почувствовал знакомое, страшное нетерпение, предельный накал мозга – признаки, сопутствовавшие его жажде обладать Элиной, и страх, как бы что-то не получилось не так: а что, если она не придет к нему, перестанет его любить или его тело не послушается и не сможет любить ее. И тогда – смерть, и какая! Единственным лекарством против этого страха было женское тело, так что желание, владевшее им, не было обычным, человеческим, оно было безмерно и безумно, непереносимо. Вот он больше ему и не поддастся… Джек огляделся: вокруг сидели мужчины, такие же одинокие, как он, в общем-то не обращающие друг на друга внимания. Ему всегда хотелось быть обычным, честным человеком. Он всегда стремился к людям, словно познание жизни других людей могло каким-то образом облегчить ему собственную жизнь, и жаждал им помочь, изводил их, в известной мере им завидовал. Ну и как – легче ему от этого становилось? Его клиенты – преступники, насильники, возможные убийцы, обычные невинные люди – они чем-то помогали ему? И вот он начал понимать, что чужая жизнь не делает твою собственную более сносной, только показывает, что жизни у людей одинаковы, – все равно как если бы ты вскрывал трупы в анатомическом театре. Это не путь из смерти, а путь в смерть.

Машина слов впрямую обратилась к Элине, и Джек услышал: Я любил тебя? А ты, достаточно ли хорошо ты меня знала, чтобы любить?

В тот вечер он помог Рэйчел купать Роберта и с любовью смотрел на мальчика – такое маленькое тельце, такие хрупкие косточки, а как изящно сложен! Мальчик зачаровывал его. Иногда, как и сейчас, он помогал Рэйчел укладывать Роберта в постель, словно принимая участие в ритуале, на самом же деле лишь помогал ей, подчиняясь ее авторитету: она ведь женщина, мать ребенка, а он всего лишь отец и должен играть второстепенную роль. Ему нравилась эта мысль, это нарушение равновесия в распределении власти между ними: ему было так легко уступить, а жене, казалось, это было приятно…

Роберт обычно вел себя тихо, особенно в конце дня и тем более в присутствии Джека. Он, казалось, не верил Джеку – не полностью верил. Порой он так смотрел на Джека, когда тот входил в комнату, просто открывал дверь и входил, словно Джек на какой-то страшный миг принял облик другого человека, другого отца, и Джеку приходилось изрядно потрудиться, чтобы изгнать из памяти мальчика тот, другой образ, ему приходилось улыбаться и быть очень нежным, очень нежным. Но сегодня мальчик, казалось, был веселее обычного. Он что-то рассказывал и время от времени исподтишка поглядывал на Джека, его темные застенчивые глаза были такого же цвета, как и у Джека, – по краскам они вполне совпадали, они выглядели совсем как отец и сын, на что обратило внимание агентство по усыновлению, но что всегда казалось Джеку несущественным, чуть ли для него не оскорбительным; теперь же это казалось ему чудесным совпадением. Роберт лопотал и лопотал, задыхаясь, взволнованно, рассказывая что-то насчет какого-то животного, которое он видел то ли по телевизору, то ли у соседей – собаку, кошку? – и нельзя ли ему иметь такое; а может быть, – Джек вслушивался, стараясь понять, – может быть, речь шла об игрушке, подобранной на заднем дворе, но грязной, – почему она была грязная? Разве нельзя ее вымыть?.. Звонкий, взволнованный, задыхающийся голосок Роберта звенел от сильного, почти лихорадочного волнения, и Джек подметил, как спокойно и очень мягко научилась отвечать ему Рэйчел – она никогда не говорила «да», никогда не говорила «нет», а только может быть, может быть,посмотрим, если он будет хорошо себя вести, если… если…

В такие минуты она словно менялась. Становилась чуть ли не настоящей матерью.

А Джек думал о том, что жизнь строится по определенным схемам, что мы имеем дело лишь с комбинацией уже известных поступков, слов, жестов, которым научились в прошлом и которым надо заново учиться и заново их использовать. К примеру, любовь. Ему пришлось отказаться от Элины, потому что Машина, при ее здравомыслии и твердых моральных принципах, не в состоянии была контролировать эту любовь.

И в результате: он бежал от телефонного звонка, сидел в баре утром в рабочий день, а сейчас помогал жене купать ребенка и укладывать его в постель.

Машина вынесла по поводу всего этого следующее суждение: Ты все сделал правильно.

9. Но три дня спустя на лестнице раздался звонок, и Джек, выронив газету, посмотрел на дверь – он уже знал…

Он медленно поднялся на ноги, потому что в дверь ведь позвонили и надо ее открыть. Рэйчел находилась в другой комнате, на кухне. Мальчик забавлялся с телевизором, который в тот день как раз сломался, – ребенок прижимался личиком к экрану, по которому бежали зигзаги, к уже захватанному стеклу. Джек подошел к двери и, лишь секунду помедлив, открыл ее.

Это была Элина.

Но Джек был тем сильнее потрясен, что ждал ее появления. Она стояла и глядела на него, она говорила тем самым голосом, который он так хорошо знал:

– Джек?.. Извини, я… я не хотела…

– Нет, – тотчас отрезал он. – Я не могу тебя видеть.

До крайности потрясенный, он еле сдерживал дрожь.

Нет. Только не это. У него возникло смутное впечатление, что волосы у нее причесаны иначе, чем раньше, – они теперь лежали свободно по плечам и концы чуть загибались кверху; в ней была какая-то незащищенность, словно совсем чужую женщину толкнули к нему, и она была в ужасе от того, что сейчас увидит на его лице. Она прошептала:

– …всего на минутку? неужели нельзя?

Рэйчел крикнула из кухни: – Это не Леонард, милый?

– Нет, не Леонард, – сказал Джек.

Он чувствовал, что должен оградить себя от Элины, не должен даже смотреть на нее.

– Я не могу разговаривать, – отрывисто сказал он. – Извини.

– Если б можно… я могла бы подождать тебя внизу, на улице, – сказала она. – А потом, если… если ты…

Он увидел в ее глазах неприкрытую мольбу, они смотрели и ничего не видели. Он беспомощно глядел на нее, не в силах пошевельнуться… И тут Элина, словно давая ему возможность повернуться к ней спиной, закрыть дверь, сделала шаг назад. Это было просто невероятно – видеть ее здесь, на этой замызганной жалкой лестнице, которую он видел и не видел на протяжении уже стольких лет; Джек чувствовал, что никогда не придет в себя от этого жуткого потрясения.