Текст книги "Делай со мной что захочешь"

Автор книги: Джойс Кэрол Оутс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 42 страниц)

Тут он поднял глаза и увидел на другой стороне улицы женщину.

Она переходила улицу ему навстречу. Все между нею и Джеком двигалось, перемещалось – прерывистый поток машин, то останавливавшихся, то снова устремлявшихся вперед, звуки гудков. Женщина приближалась к нему медленно, не спеша – она не обращала внимания на нетерпеливые гудки водителей, просто их не замечала; казалось, она смотрела на Джека или сквозь него, на что-то за ним, а его совсем и не видела. Это была жена Марвина Хоу, женщина, которую Джек так хорошо знал.

Это была она.

Первым его побуждением было шагнуть назад, чтобы она не увидела его. Но ведь она-то его не знает, так что опасности – никакой. Поэтому он продолжал стоять на краю тротуара, наблюдая за ней, и лицо его начало расплываться в улыбке: да, вот так, вот так, думал он, иди ко мне.Видимо, она только что вышла из заплеванного, унылого парка, собственно, даже не парка, а сквера, выложенного плитами посреди нескольких оживленных улиц; две-три скамейки, памятник, на который никто никогда не глядит. Джека удивило, что она могла там делать. За все годы жизни в Детройте он, пожалуй, ни разу не проходил этим сквером, ни разу им не интересовался. Насколько он мог видеть, там лишь бродяги сидели на скамейках, а плиты были усеяны мусором. И однако эта женщина появилась словно бы ниоткуда, вся в белом, светлые волосы уложены в высокую прическу, лицо идеально спокойное, уверенное, пустое, какое-то даже сияющее. Такое было впечатление, точно она только что оторвалась от чего-то или кого-то, очень ей приятного.

Она ступила на тротуар в двух шагах от Джека, не замечая его. Пола ее пальто задела за край его потрепанного чемоданчика.

Джек, чувствуя себя невидимкой, повернул голову, чтобы проводить ее взглядом. Затем медленно повернулся на каблуках и стал следить за ее продвижением в толпе. Неподалеку в магазине пластинок грохотала музыка – сплошные барабаны и вскрики. Джек видел, как женщина вступила в этот грохот, даже не поежившись. Джека такая музыка доводила до безумия – настолько он ненавидел ее, а миссис Хоу, казалось, ее и не замечала. Стайка черных ребятишек обогнала женщину – трое слева, двое справа, – спеша куда-то, но если они и напугали ее, Джеку этого не было видно. Тут он заметил белого бродягу в обтрепанном пальто, который, с трудом передвигая ноги, брел ей навстречу. Лицо у него было цвета спелой сливы. Увидев миссис Хоу, он так и замер – раскрыл рот и уставился на нее. Джек, насторожившись, следил теперь уже за ними обоими – мужчина, сузив глаза, так что они казались щелочками, намеренно шел прямо на женщину – вот так! Потом он вроде бы извинился, вид у него был очень взволнованный и смущенный, и, однако же, он скалился, глядя на нее…

А она будто ничего и не заметила.

Ничего не случилось – она лишь кивнула, словно принимая его извинения, и пошла дальше. А мужчина таращился ей вслед.

Она направлялась вниз по Вудуорд-авеню, к реке. Джек, по случайности, шел в том же направлении – он оставил машину на одной из дешевых стоянок у реки. Ему нетрудно было не выпускать миссис Хоу из виду – белое пальто и светлые волосы… Он начал ощущать радостное возбуждение, какое владеет шпионом, охотником. Люди между ним и этой женщиной, грохот грузовиков, автобусов и легковых машин – вся эта уличная суета была как музыка, фон для чего-то, чуть отвлекающий, но почему-то необходимый. Столько шума, словно грохотал весь мир. Чувствовал себя Джек отлично.

Следуя за нею не спеша – спешить ему сейчас ведь было некуда, – он чувствовал, что счастье каким-то странным образом по-прежнему сопутствует ему. Он был как бы сторонний наблюдатель. Она ничего для него не значила, и, однако же, ему необходимо было держать ее в поде зрения; вполне возможно, что она направляется в одно из этих внушительных зданий в конце авеню и через несколько минут исчезнет, но сейчас он чувствовал потребность, поистине суеверную потребность держать ее в поле зрения. И, однако же, он действовал так, словно это был не он, отстраненно – словно кто-то другой. Он-то ее знал, а она никак не может знать его. Он чувствовал, что для нее его лицо – лицо чужого человека, замкнутое и обманчивое.

Хоу был известен тем, что в своей работе часто прибегал к помощи наемных детективов и расследователей. Джек же такого рода людей не знал, он ни разу даже не сталкивался с частным детективом. А вот сейчас он подумал, не похожа ли их работа на то, чем занимается он, – следить за красивыми женщинами, без труда держа их в поле зрения. В этом есть все-таки преувеличение роли отдельного человека, больное, порочное преувеличение ценности человеческой личности! И однако Джек мог вполне представить себя в роли такого детектива, в роли безликого охотника, который следует за этой женщиной с одной-единственной отстраненной мыслью, принадлежащей не только ему, а всей его расе, всей породе, – мужской мыслью. Возможно, эта жрнщина спешит на встречу с кем-то – с любовником. И за ней следят, ее снимают, тщательно записывают на пленку, каждая секунда ее жизни становится историей, чуть ли не произведением искусства – просто потому, что за ней так тщательно следят…

Джек думал: «Она ведь не знает меня».

Он думал: «Я для нее невидимка».

Стремясь держать ее в поле зрения, он вынужден был лавировать в толпе, обгонять пешеходов, – он даже не глядел на них. Он не хотел терять ее из виду. Он стал думать о Марвине Хоу, и от ненависти кровь быстрее побежала у него по жилам.

Так он прошел следом за нею несколько кварталов, пока она не остановилась перед зданием городского муниципалитета и управления округом. Это было красивое высокое здание, выглядевшее здесь крайне неуместно: через улицу начинался приречный район, старые, низкие строения и стоянка, где находилась машина Джека. Джек увидел, что женщина смотрит на что-то – на статую: сам Джек никогда не обращал на нее внимания, хотя сотни раз входил в это здание и выходил оттуда. Искусство его не интересовало, особенно если это было не искусство слова, а на произведения изобразительного искусства он просто не смотрел. Не было времени.

А миссис Хоу внимательно разглядывала статую – глыба металла, которая, очевидно, должна была обозначать мужчину, гиганта, держащего что-то в руках. Джек лишь мельком взглянул на него и, остановившись, переключился на миссис Хоу. Он почувствовал уже знакомое покалывающее возбуждение, как перед боем, перед хорошей схваткой, – такое чувство часто возникало у него в суде. Почему-то он ощущал себя очень стройным, очень подтянутым, очень уверенным. Как он себя любил в такие минуты!

В такие минуты он точно знал, кто он.

Он чуть ли не ждал, что жена Хоу сейчас обернется, посмотрит на него через плечо. И тогда он холодно отведет глаза. Зашагает прочь. Но она не шевелилась, она, видимо, даже понятия не имела, что он стоит тут. Она рассматривала статую. Озадаченный, чувствуя, как в нем поднимается легкое раздражение, Джек снова посмотрел на монумент – просто глыба темно-коричневого металла, фигура много выше человеческого роста, аллегория, изображающая что – то, что никак не интересовало Джека и чем он не мог заставить себя любоваться. Когда тут стоит эта женщина, эта красавица, разве может он смотреть на какую-то статую?..

Прошла минута.

Мимо спешили люди – многие чуть не бегом. Один или двое взглянули на миссис Хоу, но не остановились. Джек подумал: а может быть, она тут ждет кого-то – может быть, самого Хоу?

Джек взглянул на часы: 2.27.

Он прошел мимо нее, очень близко. Взгляд его изящно, искоса скользнул по ней, словно воздух взрезали тончайшим, хорошо отточенным ножом. Как же он прекрасно себя чувствовал! Он был насторожен, напряжен, возбужден. Проходя мимо миссис Хоу, он с удовольствием отметил, что она выглядит именно так, как он себе и представлял, – то самое лицо, только она казалась моложе, чем ему помнилось, и менее уверенной в себе. Она была чуть ниже Джека – отлично, ему это нравится.

Она вполне подойдет.

«Ты подойдешь мне», – подумал он не без издевки, но она не замечала его. Она вообще, казалось, ничего не замечала.

Джек прошел мимо и не оглянулся. На следующем перекрестке он остановился, дожидаясь, когда изменится сигнал светофора, и посмотрел на часы – почти 2.30: теперь ему придется весь путь до Макниколса преодолевать заторы. Он опоздает к глазному врачу. А у него вот уже некоторое время болят глаза, левый глаз словно бы дергает, это его тревожило, и, однако же, он на все плевал, почти год отменяя и откладывая визиты к врачу. Тут ему пришла в голову мысль, что надо все-таки проверить, действительно ли врач ждет его в три часа. Он поставил на землю чемоданчик и принялся рыскать по карманам. Он обнаружил бумажку, много раз сложенную, но это была какая-то ерунда; он знал, что где-то у него лежит карточка врача, но он не мог ее найти…

И тут он случайно оглянулся – туда, где оставил миссис Хоу. Он был немало удивлен, обнаружив, что она по-прежнему стоит перед статуей.

Что случилось?..

Что-то действительно случилось?..

Он перерыл все карманы и наконец обнаружил карточку врача – да, он назначен на 12 апреля, да, на три часа. Но он тут же растерянно сунул карточку обратно. Он смотрел назад, на миссис Хоу, стоявшую в полуквартале от него, как бы на островке, обтекаемом потоком пешеходов, неподвижную, спокойную, словно она стоя спала.

Он подхватил свой чемоданчик и направился назад, к ней.

Волнение нарастало в нем по мере того, как он подходил и ее лицо вырисовывалось все четче – да, это лицо, именно это лицо. Но она совершенно не сознавала его присутствия. Он мог глазеть на нее откровенно, неприкрыто, а она и не заметила бы. Это было то самое лицо, которое он видел в классе, лицо на газетной фотографии, лицо, возникавшее в случайных, ошарашивающих всполохах памяти, – сомнений на этот счет быть не могло: она нисколько не изменилась. Она была тут.И она ждала его. Но не сознавала его присутствия. Ждала и, однако, не сознавала, что он тут, стоя спала, просто стояла на тротуаре. Лицо у нее было белее, чем ему помнилось. Почти уродливо-белое – кожа, из которой ушли все краски жизни, такая белая. Мертвенно-бледная. Губы на этом лице казались сиреневыми, чуть розоватыми, совсем как губы мертвеца… Он содрогнулся, глядя на нее. Все в ней эстетически возмущало его – настолько все было крайностью: он почему-то вспомнил, как однажды пришел в окружной морг опознать одного своего клиента, который утонул, – его вытащили из реки и положили на фаянсовый стол…

Он снова прошел мимо нее, совсем близко, на расстоянии нескольких дюймов. Ему хотелось дотронуться до нее – легонько, локтем, – посмотреть, повернется ли она в ярости. Но нет. Он боялся до нее дотронуться. Поэтому он просто прошел мимо и остановился. В нескольких шагах от нее. Теперь он смотрел на ее лицо сбоку. Оно было спокойное, безмятежное; безупречное лицо. Ее защищал вакуум. Словно она находилась под невидимым колпаком. Джек был озадачен: он никогда еще не видел женщины, которая была бы так безразлична к тому, что творится вокруг.

А если крикнуть на нее? Ударить ее кулаком – скажем, по плечу?.. Больше всего ему хотелось схватить ее сзади за шею, за эту прелестную шейку, и встряхнуть как следует. Так встряхнуть, чтобы у нее застучали зубы. Чтобы рассыпались волосы, эти неправдоподобно густые толстые косы, короной окружавшие ее голову, заколотые шпильками, которых он не видел, но о наличии которых догадывался, – сложный тайный лабиринт шпилек, удерживавших в этом вакууме все на месте. Он бы растряс все это, растряс ее…

«Послушайте, – хотелось ему сказать с усмешкой, – послушайте, что с вами? Вам что, плохо? Вас парализовало? Или вы загипнотизированы?»

Эта ее отрешенность была ему оскорбительна: само ее безразличие, ее нейтральность словно бы защищали ее от него. Интересно, подумал он, кто-нибудь следит сейчас за ними? Возможно, он, Джек, с этой минуты стал предметом чьего-то пристального наблюдения. Если за миссис Хоу следят. Возможно, некая невидимая камера запечатлевает все, каждое невольное движение…

И тут Джеку пришло в голову, что с ней действительно что-то неладно.

Он увидел эту мертвенно-белую кожу, полураскрытый рот, большие, застывшие, ничего не выражающие глаза. Он впервые увидел ее такой и испугался. Увидел, что ёе словно сковало, что она застыла в неподвижности, как статуя. Теперь он имел право до нее дотронуться.

– Миссис Хоу?.. – окликнул он ее. И дотронулся до ее локтя.

Все чувства его заметались, заметались сразу. Где-то в голове, между глаз, возникла пульсация. Словно сердце забилось в глазах.

– Миссис Хоу?..

Она не слышала его.

Он коснулся ее руки. Его пальцы легли на ее локоть. Несмело, нерешительно обхватили ее руку… А она продолжала стоять, пристально глядя мимо него, в пустоту; она была словно под действием наркотика – опустошенная, мертвенно-бледная. Она была очень молоденькая. Выглядела молоденькой. Лицо ее выражало тихую, неизбывную грусть, нечто недоступное пониманию Джека. Сам он никогда ничего подобного не испытывал.

Он прочистил горло. Заговорил он обычно, обычным своим голосом.

– Миссис Хоу?..

Часть третья
ПРЕСТУПЛЕНИЕ

1

Я поднесла кончик ножа к запястью – самый кончик… это был маленький ножик для чистки овощей, с деревянной ручкой, очень легкий. Ощущение было похоже и на то, и на это, еле уловимое, и было совсем не больно.

Я внимательно смотрела: мне хотелось знать, как можно поранить себя ножом. Я нажала, и моя кожа поддалась, образовав маленькую складочку, маленькую ложбинку, а потом вдруг прорвалась, и появилась капля крови. Потом другая. Кровь была очень яркая, красная, самая настоящая…

Капли падали в раковину, на то, чем я занималась, – а я чистила овощи, по-моему, картофель, от которого пахло сырым и свежим… Голова у меня сильно закружилась, но я была очень счастлива.

–  Вот – ешьте теперь! Ешьте и оставьте меня в покое!

Мне было четырнадцать лет.

Через несколько минут я остановила кровь, перевязав руку тряпочкой, и вымыла картошку. Но я навсегда запомнила это ощущение укола, пронзившее меня, точно луч солнца, – ощущение свободы.

Кто-то трогал ее, говорил с ней.

Она смотрела в напряженное лицо мужчины – незнакомого человека, который обращался к ней, произносил это имя – миссис Хоу.

– Миссис Хоу?..

Большим и указательным пальцами очень твердо, решительно он держал ее за запястье и даже слегка тянул, словно хотел разбудить.

Мужчина был незнакомый – смуглое серьезное лицо, совсем для нее неожиданное. Он что-то настойчиво ей говорил. Элина уставилась на него, ничего не понимая. Потом она почувствовала, как медленно, медленно выбирается из чего-то плотного, словно из густого тумана, который мог задушить ее, но вот она пробудилась, и снова нормально дышит, и способна откликнуться:

– Что вам угодно? Что… в чем дело?

Голос у нее звучал вяло, будто она только что пробудилась от сна.

Но это был ее голос.

– Миссис Хоу? Вы в порядке?

А она не могла понять, что случилось, почему этот мужчина стоит так близко. Она отодвинулась от него.

– Да, я миссис Хоу, – медленно произнесла она все тем же пустым голосом сомнамбулы. Мужчина внимательно смотрел на нее – сдвинутые брови, озадаченное лицо. До нее начало доходить, что она, видимо, показалась ему странной, что в ее манерах или поведении было что-то не совсем обычное и это побудило его подойти к ней, привлекло внимание чужого человека. Она тотчас сконфузилась, и кровь бросилась ей в лицо, горяча его. Она попыталась рассмеяться. – Извините, – сказала она. – А что… что я делала?.. Я, что?.. Теперь я в полном порядке. Я чувствую себя в полном порядке.

Мужчина смотрел на нее с любопытством, в упор, словно не вполне верил ей или не слушал ее. Он не принадлежал к числу ее знакомых. Она никогда его прежде не видела.

Голова снова закружилась, она чуть не потеряла сознание.

– Помогите мне, а то я…

А когда ты отключилась?..

Ничего.

Ты не чувствовала страха?

Нет.

Нет? Ну, а время, ты чувствовала, как течет время?

Время остановилось.

Время остановилось?

Мне было так покойно, а потом я очнулась, уже позже, прошло какое-то время, мимо шагали люди. Я застыла, как статуя, перед которой я стояла, – мне было так покойно.

Тебе не было страшно?

О нет.

А когда ты очнулась?..

Тогда я пришла в себя, я испугалась… мне… мне ведь снова предстояло стать самой собой. Там был такой покой, а теперь мне надо было снова жить, возвратиться в этот мир, стать самой собой и жить…

Элина повернулась к мужчине спиной, словно намереваясь уйти, унося с собой свое головокружение. Ей не хотелось, чтобы мужчина заметил это. Но он сказал: «Миссис Хоу, стойте…» И пошел с нею. Она старалась дышать медленно и глубоко – старый способ, помогающий успокоиться, но голова еще больше закружилась – от притока воздуха. А воздух был холодный и, однако, несвежий, многократно использованный воздух, воздух большого города. Мужчина что-то говорил ей. Она не слышала его слов, но уловила что-то в его голосе, что-то очень знакомое – он чуть ли не распекал ее, чуть ли не высмеивал. Но ведь с ней так уже не разговаривали – больше так не разговаривали. Значит, она ошиблась. Ее мать говорила с ней вот так, но теперь уже никто не разговаривал.

– Стойте, – сказал он, – у вас такой вид, точно вы сейчас упадете в обморок. Вам, наверно, нехорошо? Что с вами?

– Нет, я в полном порядке, – неопределенно, вежливо ответила она. И попыталась улыбнуться, не глядя на него.

– Я вам не верю, – тотчас напрямик заявил он.

Элина заметила у него в руках чемоданчик. Взгляд ее медленно, неохотно прошелся по его фигуре – обычная фигура незнакомого мужчины – и словно бы растекся, достигнув его лица: ей не хотелось снова видеть его, не хотелось видеть этот знакомый, откровенно оценивающий взгляд. Она попыталась рассмеяться.

– Мне не кажется, что вы в порядке, – очень вы бледная, – сказал он. – Честно говоря, вы выглядите чертовски плохо.

Губы Элины застыли в полуулыбке, и она промолчала.

– Я отвезу вас домой, – сказал мужчина.

– Нет, я…

– Так будет лучше. Пошли.

– Нет, я… я могу… я могу дойти до конторы моего мужа и…

– Вы его там не застанете – во всяком случае, в такое время, – сказал мужчина. – Пошли же, я тоже спешу. Пошли.

– Я сама могу добраться до дома, – слабым голосом произнесла Элина. – Такси…

Да нет же, пошли, – сказал он. Он нетерпеливо взглянул на свои часы, потом на нее. У Элины возникла странная пугающая мысль, что она, видимо, хорошо знает этого человека, что между ними существует некая тесная связь, как бы соглашение, но она не могла понять, что это за связь. Бывают такие хитрые зеркала: с одной стороны – зеркало, с другой – прозрачное стекло. И этот человек смотрел на нее в зеркало, зная что-то, чего не знала она. Он снова схватил ее за запястье, потянул за собой. Почему он до нее дотрагивается? Ей снова захотелось рассмеяться – смехом заставить его уйти.

– Я ведь сказал, что сам спешу: через двадцать минут мне надо быть в другом месте, – сказал он. – Пошли же. Здесь много народу, люди спешат, станут вас толкать. А мне вы все же кажетесь больной. Я окажу услугу вашему мужу и завезу вас домой… Пошли.

– А вы знаете моего мужа? – недоверчиво спросила Элина.

Он схватил ее за локоть и повел куда-то.

Я смотрела на нож и думала – интересно, что он может мне сделать. Меня ждал сюрприз.

Но ты не пыталась вскрыть вены?

Нет. Нож не наткнулся на вену.

А теперь и рубца не осталось. Никакой отметины.

Нет, ведь это была лишь царапина. Я смыла кровь, и обмотала чем-то руку, и подержала картошку под краном, чтобы она была чистая, а потом приготовила ужин, и мы поели, как всегда вечером.

Тебе было четырнадцать?

В первый раз – четырнадцать. А во второй – двадцать пять… может, двадцать шесть… Тогда это была не картошка, а по-моему, грибы и баклажаны, нарезанные ломтиками. Мы их потом съели. Как обычно – вечером.

Он перевел ее через магистраль, держа под руку, и она подумала: «Это один из друзей Марвина». Но ни разговором, ни манерами он не напоминал друзей ее мужа – тех, с которыми ей разрешалось встречаться. Одежда на нем была дешевая. Чемоданчик потрепанный – стыд да и только. Элина в панике вдруг представила себе, что кто-то из знакомых может увидеть ее с этим мужчиной – мужчиной с таким чемоданчиком…

А он все что-то говорил, подстегивая ее и подгоняя звуком своего голоса. Он объяснял ей, почему оставил машину у реки, – полуоправдываясь, полузащищаясь. Она не в состоянии была следить за ходом его мыслей из-за того, что он говорил с ней таким тоном – тоном раздраженно-насмешливым, и это сбивало ее с толку. С ней так не разговаривали.

– Осторожнее здесь, на тротуаре: он весь разбитый, – сказал он. – Неужели вы не видите, куда ступаете? Господи, город разваливается прямо у нас под ногами! Если бы я знал, что мне придется везти вас домой, я бы поставил машину ближе… Но не могу же я все предвидеть… Надеюсь, вы не против.

Он произнес это с такой иронией, что она промолчала. Она споткнулась, и он поддержал ее, не дав упасть.

– Зачем вы носите такие туфли? Вы же не можете в них ходить или все-таки можете? К чему это? Или у вас все еще голова кружится?

– Нет, я…

– Вон моя машина, – сказал он. Они уже прошли пол-пути по грязной, раскисшей земле стоянки между рядами запаркованных машин; с противоположной стороны, между машинами, к ним шел черный дежурный. Элина окинула все это взглядом, не понимая, что она тут делает, зачем шлепает по грязи. Сейчас она уже насторожилась – все чувства ее обострились, насторожившись, – и в то же время она была озадачена. Машина, к которой они подошли, сидела низко, словно устала бегать, один из бамперов почти касался земли. Она была вся заляпана грязью, но неровно: самый толстый слой грязи был сбоку. Пока мужчина расплачивался с дежурным – вытащил из кармана немного мелочи, потом снова полез в карман, чтобы добавить, Элина разглядывала машину, словно должна была и ее узнать. Под «дворниками» торчало несколько квитанций – с предыдущих стоянок. Теперь Элина уже точно знала, что этот человек не из друзей ее мужа.

Он распахнул перед ней дверцу машины.

– Она открывается. Дверца открывается. Это обычная дверца, которую даже такая женщина, как вы, может открыть: она не свалится вам на ноги, – сказал он.

– Извините, я…

– Да залезайте же, пожалуйста, – рассмеялся он. Он вдруг развеселился. – Вы привыкли, чтобы вам открывали дверцы, да? Это, видно, такой рефлекс у всех, кто бывает с вами.

И он захлопнул за ней дверцу.

Он стал выводить машину со стоянки по узенькому коридорчику между двумя другими машинами, слегка задевая их, царапая своей скособоченной машиной землю, пока они не выехали на улицу.

– Господи, что за город, – буркнул он.

– Элина заметила, что на Джефферсон-авеню он свернул в нужном направлении, как будто знал, где она живет. Теперь, сидя за рулем, он, казалось, меньше интересовался ею, был больше занят тем, как перебраться с одной полосы на другую. Ему хотелось вывернуть на левую полосу, где можно развивать наибольшую скорость, а это получилось не сразу. Вместо того чтобы пользоваться зеркалом заднего вида, он то и дело нетерпеливо оглядывался, и она слышала, как он что-то бурчал по поводу обилия машин и города – поток полужалоб, полуиздевок.

– Вы только посмотрите на этого мерзавца, который пытается меня подсечь, – заметил он. – Какого черта!..

Она решила, что не будет вслушиваться в то, что он говорит, не будет наблюдать за тем, что происходит. Просто расслабится, подумав: «Я в безопасности, со мной ничего не будет». Позади было что-то, а что – она не могла припомнить, не могла сфокусировать. Какой-то разрыв, какая-то тайна. А до этого – словно в другую эпоху, в другом измерении – Детройтский атлетический клуб и завтрак в Фонд помощи умственно отсталым детям, приступ рвоты у жены судьи Куто… все эти женщины, целый зал женщин, все ели, болтали и так весело смеялись…

Она расслабилась. Она всегда расслаблялась, когда ее куда-то везли: сама она никогда не водила машину и потому не обращала внимания на все с этим связанное. Это ее не касалось. Просветы и пробки в движении, машины, двигавшиеся так быстро и так решительно, переходя с одной полосы на другую, чтобы быстрее добраться до цели, – все это ее не касалось.

Зато езда всецело поглощала мужчину, сидевшего рядом с ней, требовала всего его внимания, заставляя забыть о ней. Она же могла расслабиться. Попытаться расслабиться. Позади была пропасть, разверзшаяся бездна – она не провалилась в нее, она в безопасности, и теперь кто-то везет ее домой, благополучно везет домой. А уж как она туда доберется – об этом не ей думать. Ей следует лишь сидеть в машине, которую так умело переводят с одной полосы движения на другую, сидеть в знакомом ей состоянии полунебытия, пока она не очутится дома. Ее везут домой. Домой.

А за стенами машины шло увлекательнейшее состязание, собственно, десятки состязаний – люди изощрялись, пытаясь занять лучшее место, люди, не видевшие друг друга, но чувствовавшие присутствие, силу других людей, и, однако же, потоки транспорта текли гладко, являя собою чудо взаимодействия и ловкости, словно взбесившаяся река, воды которой в ярости несут всякие обломки, бьют в берега и все-таки неудержимо текут вперед, могучие и величавые. У Элины еще кружилась голова, но ей достаточно было бы закрыть глаза, и она сразу почувствовала бы себя в безопасности. Однако она не могла заставить себя закрыть глаза. Она смотрела вперед, на потоки машин, которые двигались рывками, но ритмично и не сталкивались, несмотря на разницу в скоростях, – потоки стремительно несущихся предметов, которые внезапно останавливались, потом снова устремлялись вперед, отрываясь друг от друга, обгоняя друг друга, тяжелые, таящие в себе угрозу и, однако же, не налетающие друг на друга, не сталкивающиеся, Во всем, даже в самых огромных грузовиках, была своеобразная грация – грация, должно быть, придаваемая им водителем, его умом, его способностью верно рассчитать. Так и видишь, как этот ум пульсирует внутри каждой машины – своеобразное чудо природы.

Мужчина рядом с ней нажал на сигнал.

Между двумя автомобилями внезапно образовалось, открылось пространство, и их машину пропустили в него. Иначе они бы непременно налетели на того, кто ехал впереди. Элина наблюдала все это без страха – она сидела расслабившись, почти утратив волю, без сил. Мужчина рядом с ней буркнул что-то – должно быть, какую-то остроту, – но Элина не поняла и промолчала.

Они ехали по Джефферсон-авеню на восток, вон из города. Он вдруг сказал:

– У вас был такой вид, точно вы парализованы. Когда вы там стояли. Я еще никогда не видел человека в трансе – что тогда происходит? Что вы чувствуете?

Элина медлила. Ей не хотелось отвечать ему, потому что она боялась его любопытства, его агрессивного тона. Ей не хотелось раскрываться перед ним.

– Я не знаю. Ничего, – сказала она.

Он взглянул на нее искоса. Некоторое время он молчал. А Элине казалось, что она слышит, как он говорит – всем тем же ироничным, полунасмешливым тоном, – как слова быстро прокручиваются у него в мозгу. Она чувствовала, как наполнено мыслями, словами его молчание. Она подумала, что надо что-то сказать, надо завести с ним разговор, как она это делает на приемах или завтраках, надо нарушить это молчание, которое как раз и позволяет вести такую вот беззвучную беседу, – она боялась молчания, особенно в присутствии мужчин. Но сейчас не могла придумать, что бы такое сказать.

Когда они подъезжали к дому Марвина, Элина приподняла руку, как бы предупреждая водителя, что надо остановиться, и он тотчас произнес: «Да, я знаю, что вы живете здесь». Они въехали в ограду, окружавшую дом с трех сторон, – четверть мили гранитной стены, скрывавшей владение от посторонних глаз. Чугунные ворота у въезда были открыты. Прежде чем Элина успела сказать, чтобы он высадил ее здесь, он свернул на подъездную аллею, и Элина почувствовала толчок – словно ее толкнули во сне, – когда колеса машины запрыгали по гравию.

Он подъехал к самому дому, который стоял далеко от дороги. Элина чувствовала в нем какое-то странное возбуждение. Она чуть ли не физически ощутила, как взметнулись его глаза, когда он быстрым взглядом окинул огромный дом, и лужайку, и просторы озера позади. Она помнила свое первое впечатление от всего этого, но она тогда не почувствовала такого волнения, как этот мужчина.

Он нажал на тормоз. Пригнулся к рулю и стал смотреть на то, что открывалось взгляду. Теперь она чувствовала себя в безопасности, в большей безопасности. Вот она сейчас выйдет и расстанется с ним, отопрет дверь, войдет в дом, закроет за собой дверь – и все.

Не глядя на нее, он открыл дверцу со своей стороны.

– Мне нужно позвонить, – сказал он.

Элина еще с минуту посидела – не оттого, что была в трансе или в шоке, а просто без воли, без сил, вне времени и пространства; скорее всего она ждала, когда к ней вернется ее нормальное «я». Она верила, что так будет. Затем очень осторожно, чувствуя, что она делает все очень осторожно, но без страха, она открыла дверцу машины – дверца открылась с трудом – и вышла. Начался дождь. Она почувствовала на своем лице крупные мягкие капли, и они показались ей какими-то чудными, странными. Почему они капают откуда-то из такого далека?

Она услышала чьи-то шаги по гравию. Они направлялись к ней. Она не могла сказать, плакала ли она или просто стояла под дождем. Слезы казались чем-то не имеющим к ней отношения, застывшим. Должно быть, это дождь. Мужчина что-то говорил ей – давал советы или подшучивал? Она почувствовала тяжесть волос, которые сегодня утром так тщательно уложила… Но, казалось, это было годы назад, целую жизнь назад. Она с трудом могла припомнить, когда это было.

– Сегодня такой день, когда случаются обмороки и параличи, – сказал мужчина. – В такой день многое разбивается.

Элина смотрела на его ноги, на его ботинки. Это были потертые, ничем не примечательные черные кожаные ботинки. На одном из шнурков не хватало металлического кончика. Элина заметила, каким настоящим, мокрым и словно живым был крупный дорогой гравий, устилавший аллею. До сих пор она ни разу по-настоящему не видела его.

Присутствие этого мужчины давило на нее не меньше, чем тяжесть кос на голове.

– Это день для дерзаний, – сказал он.

Элина понятия не имела, что он имел в виду.

Она услышала собственные умоляющие слова, но вслух не произнесла их.

Выражение лица у него было зловещее и в то же время игривое. Лицо под стать голосу. В его движениях чувствовалась ритмичность, ловкость, молодость – это пугало ее, настолько было неприкрыто. Но, может быть, он не так уж и молод?.. Она снова взглянула на него и увидела острый иронический взгляд, глаза, в которых не было ничего молодого.