Текст книги "Делай со мной что захочешь"

Автор книги: Джойс Кэрол Оутс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 42 страниц)

Он прошел с ней в спальню, швырнул большой рыжий кожаный чемодан на кровать и стал помогать упаковываться – открывал ящики, протягивал ей вещи. Элина удивилась, но не стала расспрашивать мужа – лицо у него было красное, более жесткое, чем всеща, и он, казалось, избегал смотреть на нее, словно опасался, что она может прочесть в его глазах – стыд, страх? У него даже под кожей заходили желваки от напряжения. Особенно вокруг рта – крепко сжатого, волевого. Элина испугалась бы, если бы не заметила, что напуган-то он, и почувствовала за это благодарность к нему. Словом, ей ничего не оставалось, как повиноваться.

– Самолет вылетает через час, – сказал Марвин, с трудом переводя дух. Он диким взглядом обвел комнату. – Ты все собрала?

– Куда я лечу? – спросила Элина.

– В Калифорнию.

– Одна?

– Да, одна, ну же, Элина, поторапливайся – эту штуку можно закрывать?.. Тебе еще что-нибудь нужно? Если понадобится, ты ведь можешь и там купить, там можно купить все что угодно, – сказал Марвин. Он захлопнул чемодан и застегнул замки. Потом посмотрел на нее – быстро, оценивающе, и она увидела в его взгляде все – его любовь, его страх. – Сейчас летишь одна, а я приеду через несколько дней. Не волнуйся. Даже не думай об этом.

Держа ее под руку, он поспешно спустился с ней по широкой, устланной ковром лестнице – большой чемодан то и дело стучал по ступеням. У двери на улицу стоял человек – незнакомый. Элина удивленно посмотрела на него. Он на нее не смотрел, лишь открыл дверь перед Марвином и хотел взять у него чемодан, но Марвин в спешке, видимо, думая о чем-то другом, не заметил его жеста, сам подошел к машине и бросил чемодан в открытый багажник.

– Скорее, скорее, – отрывисто повторял он.

Вытянув руку, он высвободил браслет с часами. Элина, на ходу застегивая легкое пальто, нервно пригладила волосы и залезла в машину, Марвин втиснулся рядом с ней, а тот, другой мужчина сел на место шофера. Мотор в машине работал.

– Поехали, – сказал Марвин.

Элина не узнавала его голоса – он говорил хрипло, задыхаясь, резко, даже грубо.

По дороге в аэропорт Марвин то и дело повторял:

– Я приеду через несколько дней. Какой у нас сегодня день? Вторник. Сегодня вторник. Дай мне время до субботы, нет, до пятницы, но я буду поддерживать с тобой связь. Я вылечу через несколько дней. Ничего страшного не происходит. Ничего не случится… Элина, это Теодор, ты с ним еще не знакома, но Теодор давний мой друг, коллега, он будет сопровождать тебя и обо всем позаботится. Так что тебе не о чем волноваться.

Теодор был кряжистый мужчина лет сорока, лысеющий, но еще моложавый; в известной мере он походил на Марвина – пожалуй, своим решительным, розовым, здоровым лицом и тем, что на нем был очень хороший шерстяной костюм из легкого твида. Бросив на него взгляд, Элина заметила, что он очень румяный – то ли потому, что пышет здоровьем, то ли от волнения.

– Нельзя ли ехать побыстрее? – резко бросил Марвин.

Они уже выбрались из города и мчались по шоссе, и Теодор нажал на акселератор. Элина нутром почувствовала толчок, когда прибавилась скорость. Кузов машины, казалось, оторвался от земли. Но ни Марвина, ни Теодора это не встревожило. Марвин говорил, поглаживая ее по руке, любовно, как бы сам того не сознавая, слегка сжимая ее:

– Волноваться тебе не о чем. Все устроено. Гарри Майнер – ты с ним встречалась, Элина, помнишь? – он сенатор из Сан-Франциско, – так вот, у него есть дом, который тебя ждет, я все устроил за пятнадцать минут: в свое время я оказал ему услугу, и он рад возможности отплатить мне – хотя все случилось довольно неожиданно… но… дом на берегу океана, Элина, и там никого нет… никто там не живет… сам я его не видел, но… Переходи в правый ряд, слышишь? Разве ты не видишь, где ты находишься – спросил он, перегнувшись через Элину и постучав по рулю. – Тебе же скоро съезжать – третий или четвертый съезд, так что надо приготовиться. Господи, как люди здесь ездят! Есть такие, которые едут со скоростью сорок миль в час…они же блокируют весь транспорт… О'кей. Мне кажется, мы успеем.

В аэропорту они оставили машину там, где стоять нельзя. Теодор подхватил чемодан, а Марвин потащил Элину, обходя группы людей, а иногда проходя сквозь них и все повторяя, что ей не о чем волноваться и что он будет держать с ней связь.

– Ну вот, наслаждайся солнцем, Элина, – сказал он ей у выхода на поле, – и никому домой не звони – ни твоей матери… никому… даже мне, потому что меня не будет ни дома, ни в конторе, и ты не сможешь узнать мой номер. Все дело в том, – сказал он, слегка рассмеявшись или попытавшись рассмеяться, и поцеловал ее, – чтобы люди не знали, где ты, тебе это ясно? Только Гарри Майнер, Теодор и я будем знать. Ясно? Так что проводи там хорошо время и наслаждайся солнцем…

В самолете Элина села у окна. Теодор, несколько смущенный, опустился в соседнее с ней кресло. Он все почесывал себе затылок.

– Меня, что, кто-то хочет убить? – застенчиво спросила Элина.

Теодор хмыкнул, что, видимо, должно было означать удивление.

– Нет. Все взято под контроль, – сказал он.

Теперь, когда они остались одни, он казался гораздо менее уверенным в себе – явно стеснялся и сидел в неловкой позе, всем своим грузным торсом отклонившись от нее к противоположному подлокотнику. Он почесал себе шею.

– А почему он отсылает меня в Калифорнию? – спросила Элина.

– Опасности – никакой, – сказал Теодор.

– Я подумала, может быть… может быть…

– Мистер Хоу держит все под контролем, так что никого не убьют, – сказал он.

Поместье Майнера находилось недалеко от Сан-Франциско, близ Монтерея. Дом напомнил Элине особняки в Гросс-Пойнте, хотя он был испанской архитектуры и выстроен из материала, похожего на обожженную глину. Крыша была из ребристой ярко-оранжевой черепицы. В огромном холле, напоминавшем вход в учреждение, стоял целый алтарь, явно вывезенный из мексиканской церкви, грубо вырезанный и замысловатый, не очень большой. В столовой одну из стен украшала церковная дверь из красивого резного дерева. Дом стоял так близко к океану, что в нем всегда пахло морской водой, ветром; многие двери разбухли и плохо закрывались.

«Как там – есть солнце? Ты довольна? Как ты вообще?» – спрашивал ее Марвин по телефону. Он звонил по нескольку раз в день – голос его всегда звучал жизнерадостно и весело. И он все повторял: «Я приеду через несколько дней, не волнуйся». Затем он просил Элину подозвать к телефону Теодора, и Элина выходила из комнаты. Она, правда, слышала, как Теодор говорил: Да. Нет. Хорошо. О'кей. Да…Так разговор продолжался от пяти минут до четверти часа.

После очередного звонка Марвина Элина знала, что по крайней мере несколько часов он не будет ей звонить.

Значит, она могла прогуляться вдоль океана – от одного конца владения Майнера до другого, а расстояние это было немалое. Она смотрела на волны, чувствуя, как они завораживают ее, и испытывала такое счастье, поистине бьющее через край счастье, хоть и не понимала почему. Сначала, когда она отправлялась в такую прогулку, Теодор следовал за ней – бежал по каменистому пляжу, скользя по мокрым камням, пока не нагонял ее; потом смущенно говорил, что, наверное, ему следует быть с ней… она ведь может упасть… может потеряться. Но через несколько дней он решил больше не утруждать себя; вернувшись с прогулки, Элина обнаруживала его на террасе – он сидел без дела, все в том же городском костюме, и явно томился; поднимал на нее глаза, словно желая проверить, она перед ним или не она, и тут же отводил взгляд. Почти вся мебель на террасе была перевернута – тяжелые кресла из металлических трубок, выкрашенных в мертвенно-белый цвет; несколько плетеных кресел, похоже, прогнивших; старомодная, расписанная цветами тележка или каталка с грязными, прогнившими от дождя подушками, валявшимися сейчас на каменных плитах террасы. Теодор поставил кресло для себя и кресло для Элины в незахламленном, освещенном солнцем месте.

Раз или два в день он ездил за продуктами, журналами и прочим, но не за газетами.

В хорошую погоду они сидели на террасе, читали. Теодор листал журналы, вздыхая, а Элина обнаружила старый, покрытый плесенью томик «Мидлмарч» [8]8
  «Мидлмарч – картины провинциальной жизни» – роман английской писательницы XIX века, выступавшей под псевдонимом Джордж Элиот.


[Закрыть], который она и заставляла себя читать. Как ни странно, в доме не было библиотеки – лишь несколько книжек валялось по комнатам, бестселлеры минувших лет, иные с недостающими страницами. В комнате, обшитой деревянными панелями и явно предназначенной для библиотеки, не было ничего, кроме игр – игр для детей и для взрослых; Элина обследовала ее полку за полкой, а сама думала, не согласится ли Теодор поиграть с ней в «парчизи» [9]9
  Правильнее – «пачизи»: старинная игра, похожая на шашки, которыми ходят по крестовидной доске.


[Закрыть], или в «монополию», или в «камеры смертников». Она боялась спросить его, потому что уж очень он смущался.

На чердаке Элина обнаружила сундук с книгами по Калифорнии – свод калифорнийских законов, история испанских поселений на Юго-Западе, торговые пути, первооткрыватели, даже томик о выпадении осадков в разных частях штата. Она пролистала одну из книжек, но это ее не заинтересовало. Затем, в другом сундуке, она обнаружила одежду – вещи, явно принадлежавшие молоденькой девушке: свитера, вязаные пуловеры, джинсы. Вещи были ношеные, невыстиранные. Она выбрала хлопчатобумажную вязаную кофточку в красную и белую полоску и джинсы почище. Переодевшись, она сошла вниз и вышла на улицу – так она чувствовала себя куда лучше.

Теодор в смятении посмотрел на нее. Потом отвел взгляд.

– Я пойду пройдусь, – сказала она.

– Хорошо, – сказал он.

Вязаная кофточка плотно облегала ее; джинсы тоже были маловаты, так что она с трудом засунула кошелек в задний карман. Она не потрудилась сосчитать, сколько денег Марвин дал ей в аэропорту, но кошелек был толще обычного.

Настала пятница. Утром она пошла вдоль берега, усеянного валунами и огромными, причудливой формы обломками скал. Ветер, пронизывающая сырость не заставили ее повернуть назад. Океан так грохотал, что она ни о чем другом не могла думать. И тем не менее она была возбуждена, радостно взволнована. Вскарабкавшись вверх по откосу, она вышла на шоссе и какое-то время шагала по нему под славным ярким солнцем, думая о том, что вот она в Калифорнии. А раньше она была в Калифорнии? Почему она так счастлива?

На заправочной станции «Саноко» в каком-то маленьком городке она подошла к единственной телефонной будке, достала из кошелька карточку и набрала сначала код Детройта, а потом номер. Взглянув на свои часики, она быстро подсчитала, что сейчас в Детройте два часа дня – самое удачное время для звонка.

На звонок ответили сразу.

– Да-а? – вдруг раздался голос. – Кто это?

Она сказала:

– Это Элина…

– Кто? Что? Я вас не слышу.

– Это Элина, – повторила она.

Несмотря на владевшее ею радостное возбуждение, она почувствовала, что дрожит. Она прикрыла глаза и, казалось, увидела, как он хмурится, хмурится, глядя в телефон.

–  Кто?..Элина?..

И умолк. Потом сказал: – М-да… Господи… Элина? Вы? Через столько времени?

– Да, – сказала она.

– Через два месяца?.. Я..

Элина слышала собственное дыхание. А может быть, это дышал он. Она поставила ногу на сиденье в будке, чтобы чувствовать какую-то опору. По лицу ее расползлась улыбка.

А он говорил медленно, неуверенно:

– Я… признаюсь, я рад, что вы позвонили, но… я удивлен… я уже перестал ждать… и… Почему вы позвонили мне именно сегодня?

Она улыбалась – она, казалось, видела его озадаченное лицо.

– Я подумала о вас сегодня, – сказала она.

– Сегодня?.. Ах, сегодня?.. Но почему сегодня? – неуверенно, словно бы даже безучастно спросил он. Потом, словно забыв о заданном вопросе, словно мысли его перескочили уже на что-то другое, сказал: – Коща я вас увижу?

– Сегодня? – сказала Элина.

– Сейчас пять минут двенадцатого… Один человек ждет тут меня… Я… Никак не пойму… Вы действительнота, что я думаю? Вы действительноона?.. Я хочу сказать, это не… это не кто-то другой? – медленно спросил он. – Вот что, понимаете, у меня сегодня нет машины – машину взяла жена. Но я мог бы схватить такси. Я мог бы подъехать около половины двенадцатого или даже без четверти двенадцать, это… это устроит?..

– Я не дома, – сказала Элина.

– Нет? Вы, значит, в городе? Это было бы еще лучше, если…

– Я в Калифорнии, – сказала Элина.

– Что? Я вас не слышу.

– Я в Калифорнии, – повторила Элина. – Я на заправочной станции в маленьком городке, по-моему, он называется…

– Что вы сказали? Плохо слышно…

– Он называется как-то по-испански, начинается с Сан… Это милях в пятидесяти к югу от Сан-Франциско. Я звоню с заправочной станции.

На другом конце провода наступило молчание.

Затем упавшим голосом он произнес:

– Вы возле Сан-Франциско?

– Милях в пятидесяти к югу. Я на заправочной станции. Я позвонила набором, – сказала Элина. И улыбнулась в телефон: казалось, она видела, как он, озадаченный, ошарашенный, смотрит на нее.

– А что вы… что вы там делаете? – спросил он.

– Я пришла сюда звонить вам. Проснулась утром и подумала, что сегодня вам позвоню.

– Да, но… Я очень рад, что вы дали о себе знать, но… Почему вы там?

– Я не знаю. Я думала, что могу вас об этом спросить… Нет ли чего-нибудь в газетах, среди новостей?.. Ничего не происходит в Детройте?

– М-м?

– Мой муж отправил меня сюда – по-моему, что-то там неблагополучно. Вы ни о чем не знаете?..

– Гм… Господи… дайте подумать, – сказал он.

Он, казалось, был в полной растерянности.

– Он отослал меня во вторник, – мягко сказала Элина, чтобы помочь ему сориентироваться. – Я живу в доме одного знакомого на океане, и никто не знает, где я. В Детройте что-то происходит?

– Гм… стойте-ка… да, кое-что было – какую-то женщину убили несколько дней тому назад… Полиция нашла при ней записную книжку со множеством фамилий… Во вторник застрелили мужчину… Да-а, его фамилия была в той книжке, только я не знаю, что все это значит.

– А фамилия моего мужа тоже была в той книжке? – спросила Элина.

– Не знаю. Таких сведений не публиковали. Только фамилию убитого… Я очень мало об этом знаю.

– А кто он был?

– Фамилию его я никогда не слышал. Честно говоря, я в этих кругах не вращаюсь, – со смешком добавил он. – Я не вращаюсь в одних кругах с вашим мужем.

– А как вы думаете, могла быть фамилия моего мужа в той записной книжке?

– Не знаю. Нет, не знаю, – произнес он. Помолчал. Потом осторожно спросил: – Элина, вы сказали, что вы в Калифорнии? Я правильно расслышал?

– Да.

– И вы ждали до сегодняшнего дня, чтобы позвонить мне?

– Я гуляла по берегу океана и вышла на шоссе. Это шоссе номер один. Здесь очень красиво.

– Но как же мне вас увидеть? Когда вы возвращаетесь?

– Я не знаю. Он не сказал, вообще не говорил, когда я вернусь… Возможно, на той неделе. Я не знаю.

– До той недели вас не будет?

– Вы же могли бы приехать сюда и встретиться со мной.

– Гм…

Элина закрыла глаза. В душе у нее все было так просто, так сладостно – текли потоки, душистые и певучие. Она ждала.

– Значит, вы не знаете точно, когда вы вернетесь? – повторил он.

– Нет.

Он помолчал.

– Гм, стойте-ка… – наконец медленно произнес он. – По чистой случайности мне все равно надо лететь в Калифорнию, правда, в конце лета, но я ведь могу и перенести поездку, то есть я мог бы сказать, что встреча перенесена на более ранний срок… Жена знает, что меня там ждут, но… я должен встретиться кое с кем, кто… гм… Я пытаюсь что-нибудь придумать.

Элина ждала.

– Послушайте, а что, если завтра утром? Где-то завтра утром? – сказал он.

– Хорошо, – сказала Элина.

– Это вас устраивает?..

Элина ждала.

Тогда он сказал своим обычным голосом:

– Вы ведь не знаете Сан-Франциско, нет? Я тоже не знаю. Слушайте-ка, там возле вас нет телефонного справочника? С желтыми страницами? – Элина обнаружила справочник. – Элина, посмотрите раздел «Отели», хорошо, найдите не слишком крупно напечатанную рекламу, о'кей? Нашли что-нибудь?

Элина нашла рекламу, на которой было изображено красивое, похожее на башню здание; она сообщила название гостиницы и адрес.

– Подходящие, – сказал он, – вполне подходяще… записываю… и еще, Элина, дайте мне номер телефона этого отеля, чтобы я мог позвонить вам, если что случится. Теперь… Вы там будете? Вы действительно там будете?

– Да, – сказала Элина.

– Будете? В этом отеле, в Сан-Франциско, завтра утром? И вы не шутите… Это серьезно?.. Вы там будете, да? Одна?

– Да, – сказала Элина. – Одна.

4

Элина помахала рукой, останавливая междугородный автобус, и поехала в Сан-Франциско, а от автобусной станции взяла такси, которое и довезло ее до отеля. Здание было большое и красивое, в точности как на рекламе; Элине приятно было войти в шумный вестибюль, где висели люстры, полно было хорошо одетых мужчин, сновали посыльные и какие-то другие люди в форме. Вокруг были мужчины определенной породы и женщины определенной породы – женщины, такие же, как она, когда она хорошо одета. Сегодня же в этом странном туалете она казалась самой себе одетой броско, но невидимкой, – если кто и глазел на нее, то видел перед собой не Элину…

Однако портье сначала посмотрел на нее отнюдь не приветливо. Но она заплатила за номер вперед за два дня, и он уже с милой улыбкой взял у нее деньги.

– Багаж? – спросил он, уже подзывая рассыльного, но багажа не было, не было ничего.

Элина подумала: ей, наверное, следовало бы почувствовать неловкость. Но портье лишь протянул рассыльному ключ, и тот повел ее к лифту. Он все время поглядывал вниз – то ли на ковер, то ли на свои руки, будто стеснялся, что ничего не несет, и чувствовал себя как-то неуверенно. Элина же от волнения дала ему доллар на чай, и когда он от изумления рассыпался в благодарностях и заулыбался, она подумала, что это добрый знак.

Оставшись одна, она тотчас выключила цветной телевизор, который он включил. Выключила и кондиционер. Она стояла у окна и смотрела вдаль – отсюда был виден Тихий океан на краю города, реальность, которая как бы подчеркивала пугающую зыбкость холмов, служащих основой городу.

Солнце стояло в небе на своем месте – придется подождать, пока оно пройдет долгий путь и придет к ней.

Стремясь чем-то занять себя, она стала пересчитывать деньги. Достала из кошелька и разложила по стопочкам банкноты – сотенные бумажки, пятидесятидолларовые, двадцатидолларовые… Затем, так и не пересчитав до конца, сложила стопки вместе, свернула и снова сунула в кошелек. Ей приятно было, что она так хорошо помнит лицо этого человека, звучание его голоса, даже то, как он в ее мечтах прижимал ее к себе, – картины эти возникали перед ее мысленным взором без всяких усилий, словно вспышками, в то время как она считала и складывала банкноты. Так что в общем-то эта сортировка купюр не была такой уж зряшной тратой времени, вовсе нет. Потом она прилегла, чтобы соснуть, и во сне он приходил к ней – опять-таки словно вспышками, не нарушая ее покоя и не тревожа. Она подумала: «Скорее всего он не приедет». В таком случае хорошо, что она видит эти странные полусны-полугрезы: они как воспоминания о человеке, недостаточно реальном, чтобы угрожать ей. Тут она очнулась. Она явно заснула, устав от ходьбы, поездки на автобусе и волнений. Она проснулась и села на кровати, сначала ничего не понимая, потом вспомнила, где она. В голове у нее было пусто, словно она все еще шла вдоль океана или шагала по шоссе.

Ей есть что делать – она возьмет себя в руки и сделает. Она ведь уже несколько часов не смотрелась в зеркало, даже не думала о себе, и это первое, чем надо заняться. Из ванной она прошла к телефону и позвонила в обслуживание номеров, как это делал обычно Марвин: она заказала сандвичи с сыром и чашку кофе. Теперь она была очень голодна, и сандвич с сыром будет ей наградой, праздником.

Но ей было трудно на чем-то сосредоточиться, даже на еде. Ведь еще столько часов надо ждать – весь вечер, а потом ночь. Утром ей уже Ничто не грозит – просто она будет ждать, пока он не приедет. А если он не приедет…

О чем ты думала?

Не о любви.

Вечером, не находя себе места, она спустилась вниз, решив немного побродить. Все магазинчики в пассаже под отелем были темные, за исключением кафе и магазина мелочей. Последний был весело освещен, и в нем стоял какой-то нежный запах, словно бы духов; какое счастье, что он еще открыт, подумала Элина, ей ведь надо кое-уто купить. В стекле за прилавком косметики она увидела смутные очертания своей фигуры – тоненькая женщина в джинсах и полосатой кофточке, с распущенными волосами, волосами довольно длинными. Продавец, казалось, неодобрительно смотрел на нее. Но ей было все равно; она накупила на несколько долларов разных мелочей, все думая о том, как удачно, что магазин открыт, что он так ярко освещен, что в нем так приятно пахнет. Настоящий рай – столько тут всего продают, такой большой выбор! Уже выходя, она оглянулась и увидела, что одна из покупательниц наблюдает за ней – женщина средних лет в дорогом костюме, – и Элина слегка улыбнулась, окинув взглядом лицо женщины, чувствуя себя такой свободной – вот она накупила разных разностей и вышла, словно невидимка. Какая разница, если кто-то видел ее? Даже разглядывал? Она сунула кошелек в задний карман брюк и пошла своим путем.

Поднимаясь по эскалатору в главный вестибюль отеля, она случайно увидела себя в зеркале. И почувствовала прилиз нежности к этому лицу, к себе: какое счастье…

Какое счастье быть хорошенькой женщиной.

Да, это счастье. Сейчас она это поняла. В вестибюле она, затаив дыхание, лишний раз убедилась, что никто не знает ее и она совсем свободна – ведь она невидимка. Из ресторана в вестибюль вывалилась группа дельцов типа Марвина и его друзей, веселых, как Марвин, более чем подходящих для такого просторного дорогого отеля, и мужчины мельком взглянули на Элину – не без любопытства, из-за тою, как она была одета, а также потому, что в эту вечернюю пору она была одна. Ей захотелось улыбнуться им и сказать, что она жена такого-то, она принадлежит человеку, который вызовет у них лишь одобрение.

Утром, проснувшись рано, она выглянула из окна – посмотрела на город, и на небо, и на кусочек океана, который ей был виден; висевший над городом смог несколько огорчил ее. Солнце появилось лишь ненадолго, проглядывая сквозь рваные облака. Затем она спустилась вниз и стала ждать его. Она села в черное кожаное кресло, стоявшее в центре среди других кресел, и стала ждать с газетой на коленях – газету она подняла с пола у своих ног; прямо перед ней были вращающиеся двери, через которые он скорее всего и войдет. Теперь ей надо было только ждать – смотреть на тех, кто подходит к дверям, смотреть, кто появился на улице – пешком или вылез из машины, – а люди были все чужие. Но ведь человек, на первый взгляд чужой, может оказаться и знакомым. Сначала все люди казались ей одинаковыми, а потом, когда они, пройдя сквозь медленно вращающиеся двери, приближались к ней, у них появлялись индивидуальные черты, и это было так интересно. Одни оказывались старше, чем она предполагала, другие моложе; были и такие – тут она вздрагивала, – которые казались ей детройтскими знакомыми. Так Элина просидела и прождала с девяти утра до четверти двенадцатого, терпеливо, сознавая, что хоть и небольшой, а все же есть риск быть узнанной: ведь любой из мужчин, показавшийся ей знакомым, мог узнать ее, а то и совсем чужой человек может узнать – увидит, подойдет и изумленно воскликнет: «Вы случайно не?..»

Время шло, а она почему-то продолжала верить, что он явится. Ей и в голову не приходило, что в эти двери, нетерпеливо толкнув их, может войти Марвин или вместо него – тот, кого он к ней приставил. Теодор. А потом ей это все-таки пришло в голову, и она решила, что тогда просто встанет и отложит в сторону газету – не будет прятаться. После этого волноваться будет уже не о чем.

Затем, около полудня, она заметила мужчину, направлявшегося по улице ко входу, – он шел быстро, и хотя на таком расстоянии ей не видно было его лица, она решила, что это тот, кого она ждет. Тогда она поднялась, отложила в сторону газету, поднялась и стала ждать, когда он узнает ее.

Но он оказался ниже ростом, чем ей помнилось. На нем был темный костюм и белая рубашка с галстуком; он как раз снял солнечные очки и быстрым взглядом окинул вестибюль, сдвинув брови, словно здесь было слишком темно. Было в нем что-то такое, что притягивало ее, – этот острый, настороженный взгляд, даже то, как он на ощупь пытался засунуть в кармашек солнечные очки. У Элины чуть не мелькнула мысль: «А он мне подходит…»

Тут он увидел ее. Она почувствовала, как его словно током пронзило, когда он увидел ее, узнал.

Тогда она пошла к нему, а он направился к ней, наконец умудрившись заткнуть очки в кармашек, пытаясь улыбнуться. Но вид у него был до того ошарашенный, до того растерянный… Элина же улыбалась, стараясь скрыть от него смятение, внезапно охватившее ее от сознания, что он реально существует, что он тут, тем не менее она сумела улыбнуться – как хозяйка, встречающая смущенного гостя; она даже протянула ему руку, и он взял ее в свою, потом в обе свои твердые влажные ладони, и они улыбнулись, – и он и она, – пораженные тем, что они совершили.

– Ну… – только и сказал он.

Теперь она его окончательно вспомнила. И, однако же, это был не тот человек – этот был такой реальный, стоял так близко, и лицо у него, наверно, было то же самое и все же чем-то другое. Элина смотрела на него и ждала. В голове у нее было пусто, даже возникло что-то похожее на боль, жажда, чтобы эта пустота заполнилась, – он должен заполнить ее. А он долгое время лишь смотрел на нее, взгляд его невольно скользнул вниз, по ее телу, к ногам, опустился на пол, тогда как на лице было все то же выражение смутного, тревожного изумления.

– Вы выглядите совсем иначе… – сказал он.

И голос его звучал удивленно, еле слышно. Она ждала, когда он вновь обретет свой голос. Она нервно пошевелила рукой, все еще лежавшей в его ладони, словно желая показать, что он слишком крепко ее сжал, желая, чтобы он пошевелился.

– Я мог бы даже не узнать вас, – сказал он. – Хотите выпить? Пойти куда-нибудь выпить? А здесь есть где выпить? – он смущенно оглядел вестибюль. Элина не последовала за ним взглядом, а продолжала смотреть на него; она чувствовала, как лицо ее раскрывается, обнажается, словно нежнейшие лепестки цветка, – она ждала, когда он снова повернется к ней.

И он повернулся.

– Ну, хорошо, неважно, – сказал он.

Они поехали наверх.

Элина вошла в номер впереди него, чувствуя себя совсем девчонкой – в джинсах и полосатой кофточке, с распущенными по плечам волосами. Она слышала, как он закрыл за собой дверь. Что-то в ней вспыхнуло – сродни панике, – но она решила не обращать внимания, отодвинув это в ту часть сознания, где гнездилась память об ужасных горбатых улицах этого города, начисто вымарала все, забыла. Он что-то говорил, и надо слушать. А он говорил о разнице температур, о разных временных поясах, о том, как долго он добирался из аэропорта, и она впитывала в себя не слова, но таившееся под ними и такое понятное ей волнение.

Он был очень взволнован, очень нервничал. Элина слышала, как тяжело он дышит. А он уже говорил ей о том, какая она красавица, заставлял себя не касаться ее, а только говорил с ней. И то, что он говорил, его слова, – это была правда, однако Элина жалела его – так он был напряжен; ей даже страшно становилось от того, как он себя сдерживал. Она стояла в полосе солнечного света, словно сотканная из солнечных лучей, и улыбалась этому человеку, готовая раскрыть ему объятия.

Она была очень счастлива.

Наконец он подошел к ней и поцеловал ее. Он сказал жестко:

– Это очень серьезно…

Элина рассмеялась. От удивления он чуть не рассмеялся вместе с ней, но слова его были так суровы, что он не мог расслабиться, рассмеяться. Словно считал нужным сохранять эту суровую напряженность, до побеления суставов не поддаваться раскованности Элины. А она никогда еще не чувствовала себя такой свободной, такой раскованной, и, однако же, она уважала его суровость. Поэтому она закрыла глаза, чтобы ему легче было приблизиться. Она будет вся в его власти, как только закроет глаза.

И она почувствовала, как он крепко обхватил ее. Склонился над нею. Теперь оба молчали, словно сцепившись в схватке, в поединке, и, положив руки ему на плечи, чувствуя под пальцами внушающие страх твердые мускулы, она поняла – что бы она ни сделала, он уже не заметит. Сейчас для него существовало только его всепоглощающее желание. А ей хотелось рассказать ему, как она его ждала, ждала без мыслей, без воли, без волнения, ждала и знала, что он придет. Но она не смела заговорить, потому что знала: ее голос отвлечет его.

И он овладел ею – она чувствовала, как творится любовь, как она становится все неистовее, рождается в муках, как нечто живое, проникает в нее. Плоть его сначала, казалось, страшилась ее, а потом вдруг безжалостно напряглась. Он что-то сказал… Что-то произнес – воскликнул. И Элина вдруг обнаружила, что обнимает его, лежит на кровати и обнимает. Они, видимо, упали вместе – неуклюжие, разгоряченные. Веки Элины дрогнули и раскрылись – она смотрела в незнакомый потолок: квадратики чего-то бежевого, похожего на бумагу, в крошечных дырочках.

Человек без имени – имени-то его она ведь так и не сумела прочесть.

Похоже на камни по берегу океана, холодящий солоноватый запах.

Потом он снова сказал – будто заклинание, – что она красавица, что… Что… А через какое-то время снова схватил ее почти с таким же отчаянием, руки его безжалостно тискали ее спину, губы безжалостно сражались с ее губами. Элина почувствовала, что падает, летит вниз в каком-то новом для нее смешении мыслей и чувств; теперь она всецело отдалась ему и уже о нем не думала, не сознавала его. Она только чувствовала его, чувствовала его неудержимый порыв, чувствовала, как нужна этому человеку, – он что-то кричал непонятное, приказывал. Она не думала о нем – об этом человеке, чьего имени не знала, человеке, которого не помнила и не могла вообразить. Она думала не о нем, не об этой таинственной силе, раскручивавшейся в нем, в его мускулах, а лишь о том, как он безжалостно проникал в нее. Она не помнила, чтобы когда-либо испытывала нечто подобное. Она была потрясена, напугана этим неослабеваемым напором, этим стремлением погрузиться глубже, глубже, так что ее словно отбрасывало назад, мозг ее отбрасывало назад, во тьму…

Она дышала коротко, прерывисто, как и он. Но он не мог пробиться к ее сознанию, вырваться из замкнутого круга своих борений, и ей казалось, что она надежно защищена от него, от всего, что испытывает он, – так она думала и одновременно боялась, что ей придется это испытать. А под конец он и вовсе перестал сознавать, что это она. Тело ее вздрагивало в унисон с ним, шея напряглась, когда она почувствовала, как страшно напряглась его шея, все жилы на его шее, она ощутила тяжесть его головы, его лицо, его рот, – и, однако же, она ускользнула от него, погрузившись в глубокий, самозабвенный покой, сознавая, что тело ее опустошено и ничто больше ей не грозит.