Текст книги "Слишком стары для этого (ЛП)"

Автор книги: Джасинда Уайлдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

Морган фыркает от смеха.

– Ого. Он был действительно одержим, да?

– Ты даже не представляешь. Но ботинки – это было нечто особенное. Однажды он вылез из ванны, засунул мокрые ноги в ботинки и пошел гулять по двору в одних только ботинках и кобуре, стреляя из пистолета с пистонами и крича «иии-ха», голый. Слава богу, у нас не было соседей.

Она смеется.

– А эти ковбойские обои все еще висят в его комнате?

Я ухмыляюсь.

– Собственно говоря, да. Мы думали, что в какой-то момент он захочет их снять, но даже подростком он говорил: не, это ностальгия. Мне кажется, вестерны до сих пор его тайная страсть.

Морган качает головой, тихо посмеиваясь.

– Ох уж эти дети, да?

Нет времени лучше, чем сейчас, я полагаю, так?

– Кстати о детях, насчет того, что было на днях…

Она поднимает руку.

– Мне не следовало так срываться на тебя, Ной. Это моя вина, и я прошу прощения.

– Нет, нет, я сунул свой большой нос не в свое дело. Я просто люблю хоккей и люблю смотреть, как дети получают от него удовольствие, вот и все. Я бы ни за что не стал вставать между тобой и твоей дочерью. Это не мое дело, и мне жаль, если я доставил тебе неприятности.

Я поворачиваю налево на Элкхарт-роуд, и мы проезжаем мимо таксидермической мастерской Терри Макговерна. Меньше чем в сотне метров дальше по улице находится дом Морган – симпатичное маленькое двухуровневое ранчо: белый сайдинг, красный кирпич, нуждающаяся в обновлении черепичная крыша, гараж на две машины и низкий второй этаж с темно-синими ставнями. И ярко-розовая входная дверь. В целом, дом не новый, на нем видны следы времени, и он нуждается в небольшом ремонте, но очевидно, что его очень любят. Я заезжаю на подъездную дорожку и перевожу рычаг коробки передач в режим парковки.

– Приехали. Я как раз после суток, так что набери мне завтра, и я помогу тебе с «Черри».

Морган вздыхает и кивает.

– Хорошо. Спасибо, Ной.

Именно в этот момент тишины мой желудок решает издать рык, который звучит скорее как злой тигр.

Морган вопросительно приподнимает бровь.

– Когда ты в последний раз ел?

Я пожимаю плечами.

– Не знаю. Я съел сэндвич давным-давно. Впрочем, мне тут ехать меньше десяти минут. Я в порядке. У меня есть замороженные ужины, которые я могу разогреть.

Она качает головой.

– Ага, нет. Пошли. Ты спас меня – меньшее, что я могу сделать, это проследить, чтобы наш храбрый и благородный капитан пожарной охраны не умер с голоду… или не давился замороженными ужинами из микроволновки.

Я посмеиваюсь.

– Эй, меня ждет стейк по-солсберийски с картофельным пюре, которому нужно всего четыре минуты в микроволновке.

Она делает брезгливое лицо.

– Ладно, во-первых, фу. Во-вторых, ни за что на свете. В-третьих, просто нет. Стейк по-солсберийски даже в ресторане не так хорош, если его не готовить прямо перед подачей.

– Не могу сказать, что я не согласен. Но я не хочу навязываться.

– Я пригласила тебя, Ной. А теперь пошли, пока я не передумала. У меня с полудня томится рагу.

– О боже, – бормочу я. – От такого невозможно отказаться.

Дверь гаража открывается с кнопки; внутри едва хватает места для двух машин и обычного скопления гаражного хлама – велосипеды, мячи, ведра, лопаты и грабли, газонокосилка, метлы, старые коньки и маленький дребезжащий холодильник, наверняка набитый газировкой и пивом. Три ступеньки ведут наверх и внутрь, в узкую прихожую, заваленную куртками, ботинками, туфлями и кучами шапок и перчаток.

– Извини, у нас немного грязновато, – говорит Морган, заходя и делая шаг в сторону, чтобы освободить мне место.

Скамья тянется вдоль стены напротив двери, достаточно высокая, чтобы под ней поместилась спортивная сумка Морган рядом с другой, почти идентичной, с открытой молнией, обнажающей коньки, ленту, купальники и защиту. Морган стягивает свои угги и сбрасывает куртку, бросая шапку и шарф в кучу на скамейку. Я снимаю куртку и ботинки.

– Тебе не обязательно снимать… о, уже поздно. – Морган усмехается, увидев, что я уже расшнуровал свои высокие рабочие ботинки. – Прости, я знаю, что их долго снимать и надевать.

– Ерунда. Быстрая шнуровка выручает. Все в порядке.

Я следую за ней мимо туалета справа и прачечной слева, и мы оказываемся на кухне.

Дубовая мебель в стиле девяностых, столешницы из пластика под дерево и ламинированный пол, но техника новая. Чисто, на столешнице рядом с раковиной стоит одна кофейная кружка, перевернутая вверх дном на силиконовом коврике для сушки.

Как и было обещано, на четырехконфорочной газовой плите стоит большая кастрюля, из вентиляционного отверстия в стеклянной крышке которой выходит пар. Запах стоит потрясающий. Когда я сказал, что уже съел сэндвич, это было почти двенадцать часов назад, потому что каждый раз, когда я садился что-нибудь съесть, раздавался сигнал, и в конце концов я просто сдался. Бывают такие смены, когда в какой-то момент просто перестаешь думать о еде и ждешь, пока это безумие пройдет. А бывает и так, что безумие не проходит никогда.

– Пахнет восхитительно, – говорю я, прислонившись бедром к кухонному островку.

Морган закатывает рукава, моет руки, а затем приподнимает крышку и помешивает рагу.

– Так и есть, не скромничая скажу. Надеюсь, ты любишь оленину.

– Еще как люблю! – говорю я. – Ты охотница?

Она фыркает.

– Едва ли. Я могу отправиться в поход, поплавать на каноэ, каяке, что угодно, но охота и рыбалка? Нет. У меня есть дела поважнее, чем сидеть и ждать, пока какое-нибудь бедное животное позволит мне его убить. Нет, есть пара семей, которыми расплачиваются за уроки по бартеру. Эта партия оленины досталась от Джона Хайсмита.

– Я знаю Джона. Однажды видел, как он попал с двухсот семидесяти метров через открытый прицел. Его дочка занимается у тебя?

– Лия, да. Чудесная девочка. Я даю ей уроки, а Джон дает мне столько оленины, сколько я могу съесть, и даже больше.

Я оглядываюсь.

– А где Мэллори?

– Занимается у подруги. Наверное, останется там на ночь. – Морган роется в морозилке. – Если сможешь подождать еще десять минут, будет хлеб с хрустящей корочкой.

– Я не упаду в обморок прямо тут, – говорю я ей. – Не переживай.

Она бросает два небольших замороженных багета в тостер-духовку, а затем достает из холодильника пару бутылок пива – стаут от местной пивоварни (местной в смысле региона, а не конкретно Томлин-Фоллс; пока у нас нет своей пивоварни) – и вопросительно указывает на меня.

– Не откажусь от пива, – говорю я, – раз уж я не на службе.

Она ловким движением скручивает крышки с обеих бутылок и встает напротив меня по другую сторону островка, прислонившись одним бедром к краю столешницы и поставив ступню одной ноги на колено другой; кажется, я видел, как Тейлор делала нечто подобное во время домашних занятий йогой и называла это «позой дерева», хотя в том случае ее руки были подняты над головой.

– Ты правда думаешь, что Мэл так хороша в хоккее? В смысле, что она могла бы играть за университет?

Я киваю.

– Да. Она талантлива, Морган. И достаточно целеустремленна, чтобы постоянно бросать тебе вызов ради того, чтобы продолжать играть. – Я поднимаю руки. – Я это не оправдываю – дети должны слушаться родителей. Но, опираясь на собственный опыт, скажу, что мы, родители, можем попасть в ловушку: нам кажется, что мы знаем, как лучше, хотя на самом деле мы просто действуем из собственного невежества. А если дело не в невежестве, то мы просто не способны взглянуть на ситуацию объективно. Мне не нужно знать, почему ты так категорически против того, чтобы она играла в хоккей. Это не мое дело. Захочешь поговорить, я буду слушать хоть всю ночь, хорошо? Я пытаюсь сказать, что когда наши дети достигают возраста Мэл, неповиновение и бунт – это часть взросления. Она пытается понять, кто она такая без тебя, и это не упрек в твою сторону или в сторону твоего воспитания. Это нормально. Одна из вещей, о которых понимаешь только задним числом, – это то, как важно выбирать, в каких битвах стоит участвовать. Это сложно, Морган. Ты хочешь ее защитить. Но действительно ли то, от чего ты пытаешься ее защитить, представляет для нее угрозу? Или это угроза для тебя по причинам, которых я не знаю?

Морган делает длинный, жадный глоток и с некоторым усилием ставит бутылку на столешницу.

– Господи, Ной. Я спрашивала про хоккей, а не просила советов по воспитанию.

– Я знаю, – говорю я, сохраняя ровный и мягкий тон. – Но я спрашиваю, действительно ли дело в хоккее. – Затем я сам делаю глоток. – Извини за лекцию и непрошеные советы, Морган. Я просто пытаюсь помочь.

Она отводит взгляд, смотрит в окно над раковиной на задний двор; я прослеживаю за ее взглядом и вижу ярко-красного кардинала, сидящего на нижней ветке дерева на краю небольшого двора и распушившего перья от холода.

– Честно говоря, меня не особо злит то, что она огрызается. Хоккей – это вроде как неофициально спорт Томлин-Фоллс. Большинство ее друзей и одноклассников играют. Даже ее подруги иногда играют в хоккей на пруду. Я понимаю. Дело скорее в том, что это отвлекает ее внимание от того, в чем она по-настоящему, невероятно хороша. Она гораздо лучше, чем я была когда-либо.

У меня в голове миллион мыслей, но я сдерживаюсь и не озвучиваю их. Я уже разозлил ее сегодня, не считая того случая на катке. Еще одно непрошеное мнение – и я рискую полностью ее оттолкнуть, лишив возможности на что-то большее.

А я это большее вижу.

И, кажется, она тоже.

Просто к этому нужно идти медленно, на цыпочках.

Она изучает меня, приподняв бровь.

– Теперь тебе нечего сказать, да?

– Я и так слишком много лез не в свое дело. Мэл твоя дочь, а я вас обеих едва знаю. Я просто знаю, что она чертовски здорово катается. Я говорил о ней с Биллом – еще до всего этого – и он, честно говоря, просто слюной исходит, так хочет заполучить ее в линию нападения. Она любит повыпендриваться, поэтому ей пришлось бы научиться быть командным игроком, научиться разыгрывать комбинации, пасовать, ставить заслоны и все такое, как использовать свою скорость с выгодой, чтобы ее не размазали по борту более крупные парни, потому что она была бы девочкой, играющей с мальчиками, а команды соперников не обязательно будут играть вежливо только потому, что она женского пола.

– И не должны, – говорит Морган. – Если девочка собирается играть в команде мальчиков, она должна быть способна держаться на их уровне. Она не может ожидать, что они будут сдерживаться. И это один из моих главных страхов. Да, она быстрая. Да, она ловкая. Да, она может перекатать почти всех в Томлин-Фоллс, включая нас с тобой. Только Билл, твой сын и, может быть, близнецы Райерсоны могут сравниться с ней. Но один плохой силовой прием, даже чистый, может стать концом ее карьеры в фигурном катании.

– И я думаю, если бы Мэллори была здесь, она сказала бы, что то же самое верно и для фигурного катания, так? Одно неудачное падение, один плохой перелом, и… – Я снова поднимаю руки. – Я просто к слову.

Морган кивает.

– Я знаю. И ты прав – она сказала бы именно так. Но ей остался всего один соревновательный сезон до попадания в женскую сборную, Ной. – Она, должно быть, заметила, с каким трудом я сдерживаюсь, чтобы не сказать то, что вертится у меня на языке – Ну, не щади меня, капитан Остин. Выкладывай, что там у тебя на уме.

– А я-то думал, что у меня непроницаемое лицо, – иронизирую я.

Она фыркает.

– Надеюсь, ты на самом деле так не думаешь.

Я хохочу.

– Черта с два. Я худший в мире игрок в покер. – Я делаю медленный глоток. – Попасть в олимпийскую сборную – это ее мечта или твоя мечта для нее?

Морган издает тяжелый вздох.

– Я боялась, что ты это спросишь.

– Послушай, еще когда Ноэль был… в десятом или одиннадцатом классе, нам с Тейлор пришлось сесть и поговорить именно об этом. Я очень сильно давил на Ноэля. Я видел, насколько он хорош, какой у него потенциал, и я хотел, чтобы он выжал из этого максимум. Его команда была готова выйти на национальный уровень, и я хотел, чтобы он их туда привел. И хотя он сопротивлялся и давал отпор, я знал, что он любит хоккей. Но чем сильнее я давил, тем больше конфликтов между нами возникало. В конце концов, Тейлор усадила меня и спросила, почему я так сильно на него давлю. Чтобы сделать его лучше? Или чтобы он достиг того, чего не достиг я?

– И?

– Мой собственный отец давил на меня до такой степени, что я отказался идти туда, куда он хотел, просто чтобы доказать свою правоту. Я мог бы поступить в колледж со спортивной стипендией. У меня были предложения от нескольких университетов первого дивизиона и от пары фарм-клубов тоже. Вместо этого я выбрал пожарную академию. И я нисколько не жалею о своем выборе, Морган. Ни капли. Я люблю свою работу, и я счастлив в своей профессии. Но я думаю, что если бы мой отец немного отступил, когда я был моложе, и просто позволил мне наслаждаться игрой, чтобы я сам разобрался в своих увлечениях и нашел свой путь, я вполне мог бы пойти в другом направлении. Мне пришлось задуматься об этом, тогда, когда Ноэлю было лет шестнадцать. Почему я так сильно на него давил? Это было ради меня. Я совершал ту же ошибку, что и мой отец. Я не хотел, чтобы Ноэль упустил свое очевидное будущее, и поэтому давил на него. По иронии судьбы, именно из-за этого он чуть не бросил хоккей насовсем.

Она хмурится.

– Он правда чуть не бросил?

Я киваю.

– Правда. Пропустил весь первый месяц командных тренировок, потому что его просто все достало. Я заставил его так вкалывать в межсезонье, что он просто выгорел. – Мне до сих пор стыдно за это. – Тейлор подсказала мне, я понял свою ошибку и отступил. Сказал сыну, что он не обязан играть, если не хочет, и что я поддержу его в любом случае. Хотя, признаюсь, сказать это было тяжело.

– Очевидно, он вернулся в хоккей, – говорит Морган, поворачиваясь к тостер-духовке, когда та звенит.

– Вернулся. Но в том сезоне он сдерживал себя. Отказался быть капитаном, настоял на том, чтобы играть правым крайним вместо центрового, сосредоточился больше на пасах и голевых передачах, а не на том, чтобы быть главной звездой. Думаю, в итоге тот сезон сделал его лучшим игроком, но это был побочный эффект, а не цель. Он доказывал себе и мне, что может делать все по-своему.

Морган достает багеты из духовки голыми руками, бросает их на деревянную разделочную доску и разрезает на четвертинки. Она переносит доску на кухонный островок, накладывает нам обоим огромные порции рагу и садится рядом со мной.

Несколько минут мы едим в тишине.

– Это чертовски вкусное рагу, – говорю я ей. – Спасибо. В сто раз лучше стейка из микроволновки.

– Я же не могла позволить тебе остаться голодным.

Еще несколько минут тишины.

– Это моя мечта, – наконец говорит она, так тихо, что я чуть не пропускаю ее слова. – Это была моя мечта.

– Я не говорю, что это не ее мечта, – отзываюсь я, – я не знаю. Я просто думаю, учитывая мой личный опыт в подобной ситуации, что тебе, возможно, было бы полезно покопаться в себе и обдумать этот вопрос, а затем честно поговорить с Мэл об этом.

Морган кивает, но ничего не говорит, и я позволяю тишине затянуться, пока мы доедаем. Когда я проглатываю последнюю порцию, она стучит ложкой по краю моей миски.

– Еще? У меня много.

Я медлю, потому что точно не отказался бы.

– Я, э-э…

Она усмехается, отправляет в рот последнюю ложку, забирает обе миски, подходит к плите и наполняет их заново.

– Нас всего двое, Ной, а я наготовила рагу на десятерых. Мы часто доедаем остатки.

– Я тоже. Наверное, это часть работы пожарного. Привыкаешь к холодной, несвежей еде, и перекусам на ходу. – Я пожимаю плечами. – Вызов всегда на первом месте.

Следующие пятнадцать минут проходят в удивительно приятной тишине, которую нарушает лишь звон ложек. Я заканчиваю первым, но Морган не сильно отстает. Я забираю ее миску с ложкой вместе со своими, мою их в раковине и ставлю на коврик для сушки.

– Спасибо, – говорит она. – Ты не обязан был это делать.

Я пожимаю плечами, вытирая руки о полотенце, висящее на ручке духовки.

– Давняя привычка. Одна из первых серьезных ссор, которая случилась у нас с Тейлор после того, как мы съехались, была из-за готовки и посуды. В детстве мама занималась всем по дому, и для меня это было нормой. Тейлор выросла без отца, поэтому для нее мои неосознанные ожидания стали серьезной проблемой.

Морган фыркает.

– Охотно верю. Помоги господь парню, который будет ждать, что Мэллори станет заниматься домашними делами. Эта девочка способна сжечь воду. Хотя она не против мыть посуду. – Она внимательно смотрит на меня. – Тейлор готовила, а ты мыл посуду?

Я киваю.

– Вроде того. Когда у меня были сорок восемь часов выходных, я время от времени готовил ужин, а она мыла посуду.

Бровь Морган ползет вверх.

– Ты умеешь готовить?

Я закатываю глаза.

– Да, Морган, я умею готовить. Каждый в пожарной части должен отработать смену на кухне, включая меня. Я специализируюсь на чили и макаронных запеканках.

– Прямо специализируешься? – Ее ухмылка говорит о том, что она дразнится.

– Мой чили брал первые места на конкурсах, чтобы ты знала.

– Дай угадаю, твой секретный ингредиент – бутылка стаута? – Она сопровождает свои слова тем, что открывает еще две бутылки пива.

Я цокаю языком.

– Сколько предрассудков, Морган. Это уже отдает сексизмом. – Я смеюсь, качая головой. – Нет. Мой секретный ингредиент – не стаут, хотя я его добавляю. На самом деле никакого секрета нет, просто старый рецепт, доставшийся мне от деда.

– У тебя правда есть старинный семейный рецепт чили?

– Есть. И я пробовал другие варианты, пытался что-то менять – меньше этого, больше того, – но всегда получается лучше, если я в точности следую рецепту. Я не профессиональный шеф-повар, чтобы объяснить почему, просто знаю, что это так.

– Единственные семейные реликвии, которые у меня есть, – это крошечные сиськи и плохой вкус на мужчин. – Ее глаза расширяются, и она прижимает ладонь ко рту. – Ох, черт… забудь, что я это сказала?

Слишком поздно. Мой взгляд опускается на ее грудь, и это правда – выдающимися формами в этой области она не отличается.

Морган фыркает, когда мои глаза виновато перемещаются к ее лицу, а затем в сторону.

– Особо не на что смотреть, да?

Я склоняю голову набок.

– Все сиськи – это хорошие сиськи, Морган. Говорю исключительно с мужской точки зрения.

– Ага, конечно. – Она закатывает глаза.

– Я серьезно. Думаю, если бы ты провела опрос, большинство парней сказали бы тебе, что лучшие сиськи – те, что прямо перед ними, особенно если их можно потрогать.

Она отводит взгляд, ее щеки краснеют, а ресницы часто-часто моргают.

Блядь, блядь, блядь, блядь.

– Прости, Морган. – Я тру лицо обеими руками. – Я идиот с длинным языком. Я… Мне лучше уйти.

Она подходит к раковине и опирается на нее обеими руками, опустив голову.

– Нет, не надо. Пожалуйста. Тебе не за что извиняться.

– Тогда…

– Я не злюсь на тебя или на то, что ты сказал, Ной, клянусь богом, дело не в тебе.

– Ладно. – Я прислоняюсь к столешнице рядом с ней, отвернувшись от раковины. – Мне говорили, что я неплохой слушатель.

Она качает головой.

– Просто я и мои дурацкие комплексы. Ничего такого, о чем тебе хотелось бы слушать.

– Можно я попробую угадать ?

Она кивает, медленно и протяжно выдыхая.

– Валяй.

– Ты упомянула дерьмовый вкус на мужчин, что наводит меня на мысль, что какой-то мудак из бывших наговорил всякой ерунды о твоем теле.

На этот раз ее вздох звучит прерывисто.

– Дзинь-дзинь-дзинь, – произносит она. – Прямо в точку.

– Кем бы он ни был, он – идиот, неудачник и тупорылый ублюдок, который не заслуживал даже смотреть на тебя полностью одетую. Ты потрясающе красивая, Морган. Он должен был благодарить небеса за удачу, а не критиковать подарок, который оказался прямо перед ним.

Моя кровь закипает от злости за нее, когда я вижу, как сильно на нее влияют слова этого мудака даже сейчас, спустя, должно быть, много лет.

Я часто видел Морган Уилер в городе. Наблюдал, как ее ребенок растет – от крошечной кнопки с болтающимся рюкзаком и светящимися кроссовками до взрослой девушки. Видел, как Морган построила бизнес, вырастив его из горстки девчонок в подержанных коньках до десятков семей и нескольких учеников с национальными титулами.

И за все это время я ни разу не видел мужчины в ее жизни.

Так что, кем бы ни был этот урод, он оказался настолько жестоким, что это ранит ее даже почти двадцать лет спустя.

Слова имеют значение. Одно едкое замечание может вонзиться человеку в душу на всю оставшуюся жизнь.

По какой-то причине от моих слов у Морган начинают дрожать только плечи. Когда я открываю рот, она, не глядя на меня, закрывает мне лицо ладонью. Это забавно, и я знаю, что она не хотела меня обидеть, но мой смех больше похож на сдавленное фырканье.

Она делает несколько глубоких вдохов, прежде чем оттолкнуться от раковины и встряхнуть длинными распущенными черными волосами.

– Ной…

Меня тянет к ней. Непреодолимая, магнетическая сила притягивает меня все ближе. Внутри все трепещет. Каким-то образом, сам того не замечая, я оказываюсь между ней и раковиной, лицом к лицу. Наши бедра соприкасаются, и она встречается со мной взглядом. И тут я понимаю, что никогда не обращал внимания на оттенок ее глаз – зеленый, что-то среднее между изумрудным и цветом лесной зелени.

– Ной, – шепчет она. – Что мы делаем?

Я качаю головой.

– Без понятия.

– Не уверена, что готова к…

– Я тоже, – говорю я, не дав ей договорить.

Ее густые темные ресницы медленно опускаются. Она замирает на мгновение, а затем поднимает глаза и встречается со мной взглядом. Ее губы естественные – ни блеска, ни помады. Вообще никакого макияжа. Но я не могу оторвать взгляд от ее губ. Пухлый изгиб в форме лука Купидона, ложбинка над верхней губой, легкий блеск, который остается, когда она проводит по губам розовым кончиком языка. Они кажутся мягкими и влажными. Приглашающими.

Наши губы встречаются, и она тихо вдыхает, почти всхлипывает.

Обжигающий разряд электричества прошивает меня насквозь, разгоняя пульс до бешеного ритма и заставляя живот сжиматься.

Время замирает на мгновение, превращаясь в стоп-кадр: сомкнутые губы, бешено колотящиеся сердца и дрожащие руки.

Первый поцелуй, запечатленный в моей душе.

А потом скрежет открывающейся гаражной двери разрушает этот момент. Морган отстраняется от меня, отшатывается на несколько шагов и прижимает пальцы к губам.

– Ной…

– Мам?

Я наклоняюсь, срываю полотенце с ручки духовки и начинаю натирать миску, повернувшись лицом к столешнице, чтобы скрыть доказательства того, что я отнюдь не остался равнодушным.

Я ловлю благодарный взгляд Морган, прежде чем она трет лицо и переключает выражение на режим «Удивленная мама».

– Я на кухне, малышка.

Мокрая резина ботинок скрипит по ламинату, раздается глухой стук скидываемой обуви, шуршание куртки.

– Я видела «Черри» на обочине, но тебя там не было, и… – Мэллори заходит на кухню из прихожей и замирает, увидев меня у столешницы. – О. Понятно, – на ее лице расплывается ухмылка. – Что ж. Как у вас тут уютненько.