Текст книги "Слишком стары для этого (ЛП)"

Автор книги: Джасинда Уайлдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

– То есть в том, что ты залетела?

– Вроде того, но не сразу. – Я качаю головой. – Это случилось позже. Мне было двадцать четыре, то есть я была старше большинства других фигуристов, но каталась хорошо. Думаю, моя программа для отбора до сих пор где-то есть в интернете.

– Так что случилось?

– Кевин был хоккеистом. Пивная лига, любительская лига или как там это называется. Честно говоря, играл он довольно паршиво.

– Он был судебным бухгалтером.

Я хихикаю.

– Но выглядел он не совсем так, милая. У меня все же есть типаж.

Она смотрит на меня с вытаращенными глазами.

– У тебя есть типаж?

Я изгибаю бровь.

– Ага. Суть в том, что он играл в хоккей. Никогда не пропускал ни одной тренировки или игры. Я пропускала кучу своих дел, чтобы приходить на его, хотя мои соревнования значили продвижение к Олимпиаде, а его игры были просто ради забавы. Неважно. Через пару месяцев после моей квалификации у него была игра. С командой соперников, которая всегда их обыгрывала. На льду случилась потасовка, многих парней арестовали, многим накладывали швы, включая Кевина.

– О боже. Мальчишки.

Я фыркаю.

– Ну, все было бы нормально, но несколько парней из команды соперников подкараулили Кевина и других парней в баре несколько дней спустя. Избили их и отправили в больницу. У Кевина была трещина в черепе, сломаны ребра, глазница и нос.

– Господи. Из-за игры пивной лиги?

– Из-за хрупкого мужского эго и их одержимости решать все кулаками. – Я качаю головой. – Мы к тому времени уже были женаты, наверное, стоит об этом упомянуть.

– Так, подожди, вернемся назад. Он был судебным бухгалтером, который не выглядел так, потому что у тебя есть типаж – большие, грубые мудаки? – Это прозвучало как вопрос, но Мэл продолжила: – Он также был хоккеистом, который ввязывался в драки, но был милым и обладал всеми теми качествами, которые отличали его от твоих бывших. Я все правильно поняла?

Я вздыхаю.

– Да, в общем-то. У него была постоянная работа, и он каждый день возвращался домой в полшестого. Он носил брюки чинос, поло или рубашки на пуговицах. Его представление о повседневной одежде сводилось к футболке с принтом, заправленной в отглаженные синие джинсы.

Мэл прыскает от смеха.

– Он заправлял футболки в джинсы, которые гладил утюгом?

– Да. Под ремень. И носил лоферы.

– На босую ногу?

– Естественно.

– О боже мой.

О чем я дочери не рассказываю, так это о том, что я ненавидела то, как он одевается, но он с лихвой компенсировал это в постели. Это не ее дело и не имеет отношения к нашему разговору.

– И… что случилось? – спрашивает она.

– Он попал в автомобильную авария и получил черепно-мозговую травму – довольно тяжелую. У него уже было сотрясение после того избиения, и автомобильная авария усугубила и без того очень серьезное повреждение мозга от первого случая. Ему понадобилось больше года, чтобы восстановиться достаточно для возвращения на работу. Мне пришлось за ним ухаживать. А потому пришлось выбирать между мужем и Олимпиадой. Я выбрала его.

Мэллори долго молчит.

– Боже, мам. Дважды, ты была так близко – дважды!

Я киваю.

– Так и было. Я забеременела, когда ухаживала за ним.

– Но к тому моменту тебе уже пришлось сделать выбор, верно?

Я киваю.

– Да. К тому моменту я уже знала, что Олимпиада мне не светит. У Кевина, по сути, не было родных, о которых стоило бы говорить – его родители умерли, когда он учился в колледже, – так что оставалась только я, и я никак не могла оставлять его одного дома на такой долгий срок. Он все еще часто путался, постоянно уставал, страдал от мигреней и всякого такого. Честно говоря, ему невероятно повезло, что он вообще так хорошо восстановился, если верить неврологу.

– Думаю, теперь я понимаю этот пунктик с хоккеем, – говорит Мэл.

– Да, это большая часть причины. – Я вздыхаю, переходя к самому сложному. – В общем, штука с черепно-мозговыми травмами в том, что они могут реально испортить тебе жизнь на долгое время, даже после того, как ты более-менее вылечился. Характер меняется, временно, а иногда и навсегда, в зависимости от тяжести травмы. И Кевин определенно изменился. Стал вспыльчивым. Легко выходил из себя из-за мелочей. Начал винить во всем меня. В конце концов дело дошло до словесного и эмоционального… эм-м… насилия. – Я с трудом сглатываю. – Я узнала, что он мне изменяет, когда тебе было около… ну, месяцев девяти или десяти. И что он делал это еще до травмы.

– О… мой… бог, – шипит Мэллори, напряженная и злая. – Ты отказалась от Олимпиады ради этого ублюдка, пока он таскался по другим женщинам?

– Ну, не сразу после аварии. Какое-то время он едва мог самостоятельно дойти до туалета. Он просто взялся за старое, когда более или менее поправился и вернулся на работу. – Я борюсь с болезненными воспоминаниями. – Я взяла тебя с собой, чтобы навестить его на работе. Он забыл свой обед, и я решила заскочить к нему.

Она морщится.

– О господи.

– Я вошла как раз в тот момент, когда он и его офис-менеджер застегивали одежду в его кабинете. Естественно, разразился грандиозный скандал, и выяснилось, что они, так скажем, проводили время вместе еще до того, как мы поженились. А до нее была кто-то еще. Так что да. Я отказалась от своей мечты, которая была у меня в руках, ради него, и вот как он мне отплатил.

– Ты не кажешься достаточно злой, – замечает дочь.

Я фыркаю.

– О, тогда я была в ярости. Спроси шерифа Тейта.

– И что бы он сказал?

– Что я насыпала сахар в ее бензобак, порезала ей шины, написала баллончиком «шлюха-разлучница» на фасаде ее дома, забросала его яйцами, обмотала туалетной бумагой и чуть не избила ее саму.

Мэл хихикает.

– Ого.

– Меня вообще-то арестовали, но дочь судьи Рейнольдса была моей близкой подругой, а его внучка – одной из моих первых учениц, так что я выкрутилась.

– Мило. – Она изучает меня взглядом. – Значит, потом ты развелась с этим неверным ублюдком?

Я киваю.

– Да. Через неделю положила перед ним документы.

– Он сопротивлялся?

Я качаю головой.

– Наоборот. Он воспринял это как возможность начать все с чистого листа. Он предложил мне дом, полную опеку и единовременную выплату в пятьдесят тысяч долларов. Взамен ему больше никогда не придется платить алименты на ребенка или на мое содержание, и он полностью освобождался от какой-либо ответственности перед нами.

Мэллори трет нос пледом.

– Я… я даже не знаю, как к этому относиться.

– Понимаю.

– С одной стороны, он неплохо тебя обеспечил, да? Но потом, ему было так легко просто… что? Уйти в закат и притворяться, что меня не существует? То есть, я не хочу драматизировать, но я могу понять нежелание говорить или видеться с тобой – ты его бывшая. Но я его дочь. И… от него ничего? Вообще? У тебя случайно нет коробки из-под обуви, полной писем, которые ты перехватывала всю мою жизнь, или чего-то в этом роде?

Я смеюсь над этим, но веселье длится недолго.

– Нет, милая, никаких тайных писем нет. Мне жаль.

– Я просто не понимаю.

– Я тоже.

– И куда он делся?

– Насколько я знаю, уехал в Атланту. Это было пару-тройку лет назад. Однажды он появился в моей ленте, потому что «Фейсбук» – та еще сволочь. Мне стало любопытно, и я немного за ним проследила.

Она ждет, а потом нетерпеливо взмахивает рукой, призывая меня продолжать, когда я замолкаю: – И?

– Я не была уверена, что ты захочешь это знать.

– Хочу. Мне любопытно.

– Он снова женился, и у него трое детей. Белый заборчик в прямом смысле этого слова, милая жена-блондинка, двое симпатичных ребятишек, «Лексус», приятели по гольфу. Честно говоря, я не уверена, что кто-то в его жизни вообще знает о нас. Не то чтобы это имело значение. Он начал все сначала. Пошел дальше. Выкинул нас из головы. Мужчины, видимо, так умеют. Я не знаю как, но таких достаточно много, так что, похоже, это вполне обычное дело.

– Но… – Мэл качает головой. – Ты никогда не думала разрушить его жизнь? Тебе никогда не приходило в голову отправить фотографию нас двоих его жене в «Фейсбуке»?

Я качаю головой, вздыхая так, что это почти похоже на смех.

– Эта мысль приходила мне в голову, когда я впервые увидела его семью, но нет. Кому бы это помогло? Точно не мне. Это просто выставило бы меня сумасшедшей, мелочной и мстительной бывшей. Тебе бы это тоже не помогло. Конечно, это бы посеяло хаос в его жизни. Хотя честно, это зависит от его жены. Но зачем, Мэл? Ради чего? Кевин причинил мне сильную боль. Больше, чем что-либо другое, что когда-либо случалось в моей жизни, он действительно сломил меня. Но что я за человек, если стану мстить спустя почти двадцать лет? Мне не нужны его деньги. Мне не нужно его внимание. Я знаю, что ты выросла без отца, но…

– Мне он тоже не нужен, и никогда не был нужен.

Я улыбаюсь.

– Рада, что ты так считаешь. – Я обнимаю дочь за плечи и прижимаю к себе. – Кроме того, из всей этой истории я получила самое лучшее.

– Оплаченный дом?

– Оплаченный? Ой, да брось, Мэл, – смеюсь я. – Я перезаложила его, чтобы открыть Академию фигурного катания Уиллер. Я буду выплачивать кредит, пока тебе не исполнится тридцать. – Я трусь носом о ее щеку. – Нет, милая. Тебя. Я имела в виду тебя.

– Ох, – тихо всхлипывает она.

– Он не знает, чего лишился, малышка. Но это нормально. Это просто значит, что ты досталась мне одной.

Мэллори прижимается ближе, и на какое-то время мы погружаемся в молчание.

– Я замерзаю, – произношу я в конце концов. – Давай зайдем. У меня есть несколько старых альбомов с фотографиями, если хочешь посмотреть, как я выглядела в образе крутой байкерши.

– Черт возьми, да!

Итак, мы поднимаемся в мою комнату, и я достаю из шкафа толстые папки, позволяя ей полистать их и указывая, кто есть кто, где это было и когда. Она не может оторвать глаз от моей фотографии, которую Слэйд сделал за несколько месяцев до нашего расставания. Я стою вполоборота к гигантскому костру. На мне жилетка, а под ней ничего нет, обнажая добрую половину груди сбоку, волосы распущены и спускаются до самой талии. Он застал меня танцующей, полной радости и свободы.

Я не упоминаю о том, что через час после того, как была сделана эта фотография, Слэйд вышел из себя, и остаток ночи мы провели в отделении неотложной помощи, потому что потасовка закончилась тем, что Слэйд пырнул другого парня ножом, а тот в ответ порезал его до крови. Это была сущая мелочь, насколько это возможно для поножовщины, и, разумеется, никаких обвинений выдвинуто не было. По их версии, второй парень играл с ножом и поранился, ведь это так логично. Но когда появляется десяток огромных байкеров в коже и цепях и рассказывает вам какую-то историю, лучше просто поверить им – ну, или сделать вид, что верите.

Мэл бросает на меня быстрый взгляд.

– Ты нашла жилетку?

– Ах да. – Я нахожу коробку – старую коробку, в которой когда-то лежала бумага для принтера, а теперь хранятся памятные вещи из прошлой жизни. Мой старый бумажник на цепи, в котором до сих пор лежит просроченное удостоверение личности штата Аляска. Карманный нож, подарок Слэйда – розово-камуфляжный «Кершоу» с выгравированными на нем моими инициалами. Я кладу его в карман, потому что это чертовски хороший нож, и прошло достаточно времени, чтобы он стал просто ножом и полезным инструментом. Там же лежит несколько бандан, солнцезащитные очки, отпоротые нашивки, которые я собиралась пришить на свою жилетку, но так и не пришила, зажигалка «Зиппо», пустая фляжка… и моя жилетка.

Сверху и снизу надпись «Собственность МК Кодьяки», посередине – логотип в виде рычащего медведя, спереди – нашивки с символикой.

Она поднимает ее, внимательно разглядывая.

– Собственность кого?

– Ну да. Я была «old lady», а не членом клуба.

– И это делает тебя собственностью?

Я киваю.

– Более или менее. Его собственностью, собственностью клуба. То есть, я была в клубе, но не носила полноправные цвета. В этом есть разница, и весьма существенная. Женщины не могут быть полноправными членами клуба. Вот так это работает.

– Звучит как-то шовинистически, – говорит Мэл, накидывая кожаную жилетку и любуясь собой в зеркало.

Я фыркаю.

– Ты даже не представляешь, малышка. – Я смотрю на свою дочь в моей старой жилетке со смешанными чувствами. – Ты хоть понимаешь, что было бы, если бы я решила, что это мило – надеть жилетку моего мужчины на публику?

– Что-то плохое? – предполагает она, поворачиваясь спиной к зеркалу и глядя через плечо.

– Да, – сухо отвечаю я. – Огромное табу. Эти жилетки вроде как священны. – Я указываю на нее. – Тебе нельзя выносить эту вещь из комнаты, и ты никому не должна ее показывать.

– Почему?

Я указываю на слова на спине.

– «Собственность». Я должна была вернуть ее им, а не оставлять себе. Бонго, капитан дороги – тот, кто отвечал за клубные выезды, позволил мне оставить ее, потому что питал ко мне слабость. Я хотела сохранить жилетку, потому что, хотя мне и не нравились некоторые… э-э-э… факультативные занятия, скажем так… которыми они увлекались, они заботились обо мне. Я была своей. На самом деле, я до сих пор поддерживаю связь с Бонго и некоторыми другими. Они время от времени проезжают мимо, и мы общаемся. Так что, если ты когда-нибудь услышишь, как по городу проносится стая мотоциклов, это, скорее всего, они. Но он дал мне очень четкие инструкции: это сувенир, и носить его нельзя.

– Это настолько серьезно? Они бы, типа, избили тебя или что-то в этом роде?

Я склоняю голову набок.

– Ну-у-у, может быть? ДогЛег, президент, хорошо ко мне относился. Если он все еще занимает эту должность, они бы, наверное, просто предупредили меня. Если же президент – какой-нибудь другой жесткий приверженец правил, ситуация могла бы стать куда более плачевной. Так что просто не вздумай прийти в ней в школу.

– Да, нет. – Мэл осторожно снимает ее, складывает и откладывает в сторону, чтобы порыться в остальных вещах; она вертит в руках черно-белую бандану. – Можно одолжить?

Я забираю ее у нее, проводя большим пальцем по узору пейсли.

– Эта была моей любимой. У меня была еще одна такая же, только побольше, и я постоянно носила ее как топ, чтобы сочеталось.

– Бандана вместо топа? – Она качает головой. – Без бюстгальтера, без всего?

– У меня никогда не было большой груди, детка. В те времена я была такой худой, что он мне был не нужен, и я его никогда не носила. – Я бросаю взгляд на ее грудь, которая гораздо больше моей, даже в ее возрасте. – Ты явно унаследовала эту часть тела по отцовской линии, потому что моя мама тоже состояла в клубе комариных укусов. – Я отдаю ей бандану. – Если хочешь, можешь оставить себе. – Я достаю из коробки остальные. – Вообще-то, забирай их все. Я больше не ношу банданы.

Она тут же использует черную, чтобы завязать волосы, оставляя верхний край свободным. Дочь держит остальные в руках, глядя на меня со странным выражением лица.

– Что? – спрашиваю я, усмехаясь.

Она пожимает плечами, качает головой.

– Ничего, просто… я никогда ничего этого о тебе не знала. Кажется, я вижу тебя в новом свете.

Я смеюсь.

– Думаю, это часть взросления – воспринимать родителя как отдельную личность, осознавая, что у него была целая жизнь до тебя, о которой ты ничего не знаешь.

Я ожидаю, что Мэллори снова заговорит о хоккее, но она этого не делает. Мы еще немного рассматриваем мои старые фотографии, а затем убираем все на место, и она возвращается в свою комнату делать уроки.

Я провожу большую часть ночи без сна, погруженная в воспоминания о бывших парнях, хороших и плохих.

В конце концов меня сморило совсем недавнее воспоминание. Воспоминание о паре добрых, темно-синих глаз, которые мерцают, когда смотрят на меня. Хриплый голос совсем близко у моего уха.

Боже, почему я продолжаю думать о Ное Остине?

Глава 4

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

–

НОЙ

Ноэль сидит за большим столом в зоне отдыха пожарной части, перед ним стоит iPad, на котором воспроизводится запись прошлогодней игры. У него блокнот и ручка, и он делает подробные записи; время от времени он зажимает ручку поджатыми губами, перематывает видео, пересматривает конкретную комбинацию снова и снова, а потом включает видео дальше. На нем очки, что довольно необычно.

Я хлопаю его по плечу, проходя мимо к кофеварке.

– Если ты носишь очки для чтения, то я официально старый.

– Ну, ты и так старый, очевидно, – говорит он, – но это не для чтения, а блокираторы синего света. От просмотра записей у меня всегда болит голова. – Он закрывает планшет и бросает ручку на стол перед собой. – Мне нравится наш состав в этом году. Отсутствие Билла на льду – это удар по нашему нападению, но то, что он теперь за скамейкой, снимает с меня часть давления.

Билл Райерсон на днях споткнулся дома и сломал запястье, из-за чего выбыл из игры, так что он подменяет меня в качестве помощника тренера Ноэля. Он младше меня, но старше Ноэля, и он – талантливый хоккеист. Как сказал мой сын, его отсутствие в центре будет проблемой в нападении, но он такой же опытный тренер, как и игрок. Мы с ним были главными хоккейными тренерами Томлин-Фоллс больше двадцати лет.

– Кто займет его место в линии нападения? – спрашиваю я.

– Ну, О’Шонесси одинаково хорошо играет как в нападении, так и в защите, – отвечает Ноэль, – так что я думаю поставить Хуареса в защиту, а Конни перевести в центр.

Конни – это Конрой О’Шонесси, ветеран пожарной охраны с десятилетним стажем и надежный хоккеист. Он не любит показуху и не выделывается, но на него можно положиться, он силен и отлично играет в защите. Адам Хуарес – новичок, перевелся из Кетчикана. В колледже он играл в стартовом составе защиты за команду первого дивизиона «Голден Гоферс» университета Миннесоты. Это крупный парень, крепкий, как скала, который всегда готов подставить плечо товарищам по команде. К тому же он чертовски хороший защитник и в свой последний год сыграл ключевую роль в том, что «Гоферс» выиграли чемпионат в «Финале четырех». Как пожарный он оказался незаменим, несмотря на свои габариты, он быстро соображает и обладает отличными инстинктами. Это отличное приобретение и для части, и для хоккейной команды.

– Меня устраивает.

Я сажусь за стол по диагонали от Ноэля с кружкой кофе в руках.

Он бросает очки на стол и пристально смотрит на меня.

– Ты все еще тренируешься перед сменой?

Я киваю.

– Да. Стараюсь заниматься часа по полтора-два. Обычно получается заскочить туда два раза в неделю, иногда три.

Он кивает.

– Хорошо. Не буду врать, раз Билл теперь за скамейкой, твое лидерство на льду понадобится нам как никогда.

– Я просто к тому, сынок, что ты мог бы оставить тренерскую работу Биллу и зашнуровать старые коньки. Город был бы рад посмотреть на твои модные финты из «НХЛ».

Ноэль тут же качает головой.

– Не-а. Я не выставочный пони, пап. К тому же, когда я на льду, у меня есть только один режим – максимальная отдача. – Он пожимает плечами. – Ничем хорошим это ни для кого не закончится.

– Знаю, – говорю я. – Просто предложил.

– Я думал об этом, потому что, понятное дело, скучаю по игре. Но тут речь о людях. Если я выйду на лед, особенно учитывая повышенное внимание к игре в этом году, все это превратится в шоу Ноэля Остина, а я не хочу и не позволю, чтобы все крутилось вокруг меня. Дело не во мне. Дело в сборе средств в честь мамы.

Я накрываю его руку своей.

– Я понимаю, сынок, и уважаю это. Просто думаю, что какая-то часть тебя до смерти хочет вернуться на лед.

Он со свистом выдыхает, зарываясь руками в свои длинноватые, растрепанные светлые волосы.

– Блядь, пап, ты даже не представляешь насколько. Я стою за этой скамейкой, смотрю за игрой и ловлю себя на том, что наклоняюсь и дергаюсь, пытаясь заставить их делать то, что сделал бы я. Как когда мама жала на невидимые тормоза, когда ты был за рулем.

Я смеюсь, качая головой.

– Боже, как меня это бесило. Какой-нибудь мудак на гребаной Камчатке чуть тронет педаль тормоза, а Тейлор уже охает и бьет по полу ногой, будто мы в доле секунды от аварии.

Он громко смеется.

– «Мамина рука» – это было лучше всего.

Я хмурюсь.

– Мамина рука?

Он выкидывает руку в сторону с испуганным вздохом, точь-в-точь как это делала Тейлор.

– Если ей приходилось резко тормозить, она выставляла «мамину руку», словно дополнительный ремень безопасности.

Я фыркаю.

– А, это. Да. Как-то раз она проделала это со мной… пока я был за рулем.

– Думаю, в ней глубоко укоренился инстинкт защитника, – говорит Ноэль.

Я с трудом сглатываю и киваю.

– Это точно. До мозга костей.

Он встает, наливает кофе в кружку с логотипом пожарной части и садится обратно, с шумом отпивая.

– Слышал, у тебя на днях случился небольшой инцидент с Морган Уилер на тренировке.

Я хмурюсь.

– Да? От кого?

– Я должен защищать свои источники, пап.

– Никакого инцидента не было.

– Мне сказали, она ушла в бешенстве.

– Возможно, немного, – признаю я.

– И?

Я вздыхаю.

– Ничего такого. Ее дочь, Мэллори, хочет играть в хоккей, но Морган ей не разрешает. Девочка чертовски хороша. Не давать ей играть – это просто закапывать богом данный талант и страсть. Она катается и владеет клюшкой так, что заткнет за пояс любого, кроме близнецов Райерсонов, да и против них я бы не стал списывать ее со счетов.

Он задумчиво изучает меня взглядом.

– И это все, да?

– Да, Ноэль, это все.

Он кривится.

– Ладно.

Я моргаю, глядя на него поверх края кружки и делая глоток.

– Пассивная агрессия тебе не к лицу, Но-Но.

– Ничего особенного, пап.

Я ставлю кружку немного резче, чем собирался, расплескав немного кофе через край.

– Ноэль, если хочешь что-то сказать, то говори.

– Просто Морган Уилер великолепна и одинока, ты не урод и тоже одинок… могло бы быть и хуже, чем то, что вы с ней встречаетесь.

– Все не так, сынок. Мы… мы иногда вместе катаемся по утрам и немного болтаем. Вот и все. Я даже не знаю, можно ли вообще назвать нас друзьями. – Я вздыхаю. – Особенно после того самого инцидента на тренировке на днях. Наверное, теперь она меня ненавидит. Кажется, у нее личные проблемы скорее с самим хоккеем, чем конкретно с дочерью. Но это так, просто теории.

Ноэль ухмыляется.

– Эй, пап, когда-то же нужно начинать.

Я пожимаю плечами и качаю головой.

– Нет, не нужно.

– То есть, хоть тебе еще нет и пятидесяти пяти, ты просто собираешься быть монахом до конца жизни?

Мое сердце ноет и горит, а мозг пытается подсунуть воспоминание об обещании, которое вытянула из меня Тейлор; я сопротивляюсь.

– Может быть, – ворчу я.

– Пап…

– Ноэль, – огрызаюсь я. – Прекрати. Пожалуйста.

Он качает головой.

– Я не говорю, что тебе нужно регистрироваться в «Тиндере» и искать женщину на одну ночь, пап. Я просто намекаю, что дружба с Морган Уилер – далеко не самый худший вариант, даже если это будет просто дружба.

– Я не знаю, как это делать.

– Что делать? Дружить с женщиной?

Я киваю.

– Да, в общем-то. Я не оставался наедине с женщиной, которая не была бы твоей матерью, тридцать лет, Ноэль.

– А вы с Морган не были одни на арене во время тех утренних катаний?

– Ну да, но…

Он хватает меня за руку.

– Пап, послушай меня. Часть меня никогда не смирится с потерей мамы. Я знаю, что для тебя это тоже так. И я знаю, что не могу понять, что ты, должно быть, чувствуешь – я ведь даже никогда не был влюблен. Но я точно знаю, что мама хотела бы, чтобы ты был счастлив. Знаю, что она не стала бы упрекать тебя за то, что ты нашел себе спутницу. Прошло три года. Может быть, ты мог бы позволить себе хотя бы просто подумать об этом, понимаешь?

Я хмуро смотрю на него.

– Ты никогда не был влюблен?

Он пожимает плечами и качает головой.

– Не-а. Не особо. У меня были отношения, которые много значили, это да, но чтобы влюбиться? Не знаю. Наверное, я всегда считал вашу с мамой любовь эталоном, и я знаю, что никогда ни к кому не чувствовал того, что вы с мамой чувствовали друг к другу. А если это не то, мне такого не надо.

– Но так ведь не бывает с самого начала.

– Нет?

Я качаю головой.

– Нет. Любовь – это не чувство, сынок, это решение, и ты принимаешь его по несколько раз на дню, каждый день. Чувства меняются, угасают, растут и перемешиваются. Нельзя полагаться на эмоции. – Я вздыхаю, откидываясь на спинку стула и подтягивая к себе кружку по столу одним пальцем. – У нас с твоей матерью… поначалу было только влечение. Первобытная, физическая, неистовая страсть друг к другу. Нам потребовалось время, чтобы отделить эмоциональный аспект от физического. И честно говоря, сынок, в самом начале мы пару раз чуть не разбежались.

Ноэль рассеянно кивает, погруженный в свои мысли. Наконец, его взгляд проясняется, и он снова переключает внимание на меня.

– Так что, может быть, когда-нибудь, рано или поздно, ты позволишь чему-то вырасти между тобой и кем-то еще.

– Может быть.

– Тебе не приходило в голову, что это может быть Морган Уилер?

– Конечно приходило, – признаюсь я. – Я гетеросексуальный мужчина с хорошим зрением, приятель. От меня не ускользнуло, что на нее очень даже приятно смотреть. Но у меня такое чувство, что она так же не склонна позволять чему-то развиваться, как и я, как минимум.

– Но ты этого не знаешь.

– Нет, не знаю.

– Ну так поговори с ней. Сгладь углы. Просто будьте друзьями. Катайтесь вместе. Это не обязательно должно во что-то вылиться. Просто… – Ноэль пожимает плечами. – Расслабься.

– Я не умею расслабляться, сынок.

– Нужно же с чего-то начинать, так?

– Полагаю, да. Как минимум, я не хочу, чтобы она думала, будто я пытаюсь вмешиваться в ее методы воспитания.

– Просто будь открыт новому, ладно?

Я указываю на него пальцем.

– Ты тоже, мистер Никогда-Не-Был-Влюблен.

Он ухмыляется.

– Если появится кто-то, кто подойдет мне так же, как мама подошла тебе, я уйду в это с головой. Просто это должна быть та самая девушка. Я так долго ждал любви, что вполне могу подождать еще, пока не появится подходящая.

Тут звучит сирена, и кофе остается на столе, пока мы мчимся к пожарной машине.

–

К концу моего суточного дежурства я выжат как лимон. Это были адские двадцать четыре часа. Откуда ни возьмись налетела жуткая снежная буря, застигнув всех врасплох. По всему округу были аварии и машины в кюветах, в основном без пострадавших или с незначительными травмами, но мы были заняты с утра до ночи. У меня едва хватило времени перехватить сэндвич, не говоря уже о том, чтобы вздремнуть.

Сидя в своем пикапе, пока он прогревается и оттаивает лобовое стекло, я слышу, как мой желудок урчит в знак протеста. У меня есть замороженные обеды, которые я мог бы разогреть в микроволновке, но после такой смены мне нужна нормальная еда. Проблема в том, что я слишком устал, чтобы готовить, а если зайду в любую из местных забегаловок, то меня втянут в разговоры, а я просто хочу домой.

Черт с ним. Значит, замороженный ужин перед телевизором.

Я еду на автопилоте, не особо следя за дорогой, поэтому, когда вижу красный автомобиль, который съехал с дороги и наполовину застрял в кювете, я не сразу понимаю, что происходит.

Но затем сознание включается, как и чувство долга, и я торможу на обочине позади застрявшей машины. Водитель раскачивает ее взад-вперед, но машина плотно села на снежный бугор, оставленный снегоочистителем. Без толчка или буксира она не сдвинется.

Я натягиваю шапку, надеваю утепленные рабочие перчатки и выскакиваю на улицу. Похоже, метель собирается разыграться с новой силой, ветер швыряет снег в лицо резкими косыми потоками. Я подхожу к водительской двери и стучу в окно. За рулем женщина, это сразу видно, но больше ничего о ней не скажешь. На ней зимняя шапка с помпоном и шарф, закрывающий рот и нос. Услышав стук, она оборачивается, смотрит на меня, и я понимаю, что это Морган.

Она приоткрывает окно на несколько сантиметров: – Я застряла!

– Я заметил!

Она опускает стекло еще немного.

– Обогреватель сломался сегодня утром.

– Не вовремя.

Ее плечи поднимаются, замирают и тяжело опускаются.

– Поможешь?

Это звучит глухо и расстроенно.

Я провожу быстрый визуальный осмотр, чтобы понять, насколько сильно она застряла. И тут замечаю проблему посерьезнее: у нее течет масло, и его много.

Я возвращаюсь к ее окну.

– А не было ли там, случайно, какого-то, хм, скрежета?

– Черт. Да. А что?

– У тебя течет масло. Что-то мне подсказывает, что в снегу был камень или типа того.

Она со стуком откидывает голову на подголовник.

– Проклятье! «Черри»! Нет! – Это вопль скорби по любимому другу.

Я смеюсь.

– Сомневаюсь, что это смертельная травма, Морган. Но лучше оставить машину пока здесь и вернуться с эвакуатором, когда снегопад утихнет.

– Да чтоб тебя, мать твою… – Я не расслышал конец ее ругательства, потому что она развернулась на сиденье, чтобы взять сумочку с пассажирского места, а потом неуклюже перетащила свою большую спортивную сумку, набитую вещами, с заднего сиденья на переднее. Я открыл ей дверь и забрал сумку, и через мгновение мы уже сидели в моем прогретом пикапе и ехали дальше.

– О боже, здесь так тепло, – говорит она, разматывая шарф и сдвигая шапку с глаз.

– Мне жаль твою машину, Морган, – говорю я.

Она качает головой.

– «Черри» заботилась обо мне почти двадцать пять лет, Ной. Я покупала ее новой. Наверное, не стоит удивляться, что ее возраст начинает давать о себе знать. – Она саркастично усмехается, накручивая на палец прядь черных волос с серебристыми нитями. – Впрочем, как и мой.

– Довольно впечатляюще, честно говоря. У тебя никогда не было другой машины?

Она качает головой.

– Не-а. Только «Черри».

– Ну, никаких гарантий, конечно, но я надеюсь, что это можно починить без особых проблем. – Я мельком смотрю на нее. – Куда мы едем?

– На юг по Элкхарт-роуд, налево, сразу за таксидермической мастерской Макговерна.

– А, Терри, понял. Ты живешь в двухуровневом доме с розовой входной дверью.

Она морщится.

– Да, это мой. Уже много лет собираюсь перекрасить эту дверь, просто никак не могу найти на это время.

– Могу я спросить, почему розовая входная дверь? – с ухмылкой интересуюсь я.

– Когда Мэл было восемь, у нее был период помешательства на всем розовом – туфли, шапки, перчатки, куртки, нижнее белье, одеяла. Все должно было быть цвета Барби. Она требовала, чтобы я разрешила ей покрасить волосы в розовый. Если бы она была подростком, я бы, может, и позволила использовать временную краску, но перманентную в восемь лет? Ни за что. Так что покрасить нашу входную дверь в розовый цвет – это был компромисс. Тот, о котором я жалею каждый божий день с тех пор, когда подъезжаю и вижу эту облупившуюся розовую краску на моей двери.

– Когда Ноэлю было шесть, у него был ковбойский период. Он носил шляпу, жилет, кожаные штаны, сапоги и пустую кобуру буквально каждый день. Он ложился спать в шляпе, и я не шучу. Надвигал ее на глаза, как это делают в кино, знаешь ли. У всех остальных детей его возраста были Черепашки-ниндзя, Трансформеры, Могучие рейнджеры и прочая хрень. А Ноэль застрял на ковбоях. Ковбойские обои, на которые у меня ушло два дня, и за это время я чуть не вырвал себе все волосы. Гребаные пузыри и… – Я качаю головой. – Прошло почти тридцать лет, а у меня до сих пор поднимается давление при одной только мысли об этом. Мы не могли сказать ему, что пора ужинать, мы должны были говорить, что пора жрать.