Текст книги "Слишком стары для этого (ЛП)"

Автор книги: Джасинда Уайлдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)

– Мне почти пятьдесят, Алайна.

– И что? Ты в фантастической форме, если отбросить твои самоуничижительные шутки о размере задницы. Просто подумай об этом. Пожалуйста? В этом году к игре приковано как никогда много внимания. Приедут съемочные группы из Джуно, Фэрбанкса и Ванкувера.

– О, супер. То есть половина Аляски и часть Канады будут смотреть, как я упаду на задницу и сломаю себе лодыжку.

– Не упадешь.

– Откуда тебе знать.

– Я просто знаю. Потому что, когда ты за что-то берешься, у тебя всегда все получается.

Я вздыхаю.

– Я подумаю об этом.

– А пока переоденься во что-нибудь милое и приходи выпить бокал вина с девочками.

Как хорошо она меня знает, думаю я, оглядывая себя: фланелевые штаны, толстые шерстяные носки и плотный вязаный шерстяной кардиган поверх простой белой футболки, без бюстгальтера.

– Ладно. Всего пару бокалов, – говорю я. – Встретимся там через полчаса.

– Пока-а-а-а! – напевает Алайна.

Я ставлю телефон на зарядку, чтобы батарея не села, пока я буду гулять, и иду наверх переодеваться. Кардиган и футболку оставляю, добавив бюстгальтер и джинсы – те самые, без задних карманов, которые выгодно подчеркивают мою задницу. Ботильоны и несколько браслетов на запястьях завершают мою вялую попытку принарядиться. Я прохожусь расческой по волосам, оставляя их распущенными, а затем решаю зайти к Мэллори.

Я стучу и заглядываю внутрь. Она лежит на кровати на животе, в наушниках, а перед ней разложены учебники и тетради. У нее открыт ноутбук, на экране которого идет видео с «Ютуб» – стремительная визуальная атака из коротких роликов. Рядом стоит iPad с изображением сложной химической формулы, а в стороне лежит iPhone, на котором играет музыка и, вероятно, идет непрерывный поток снимков и личных сообщений от друзей.

У меня мозг взрывается от одного взгляда на все это – я никогда не могла понять, как она может сидеть сразу за тремя экранами, каждый из которых транслирует разное, и при этом не сходить с ума.

Я беру резинку для волос с ее комода прямо у двери и стреляю ею в Мэл, как из рогатки, чтобы привлечь внимание. Резинка отскакивает от экрана ноутбука, и дочь перекатывается, садясь лицом ко мне и одновременно сдвигая наушники.

– Что? – огрызается она.

Я выгибаю бровь, и она виновато отводит взгляд.

– Прости. Я была сосредоточена. Что случилось?

– Я сбегаю в город, чтобы ненадолго встретиться с Алайной и Кэт. Твой ужин в холодильнике, если проголодаешься.

– Спасибо, – бормочет она, но не сразу возвращается за прежнее занятие – значит, ей есть что сказать, поэтому я жду. – Прости, что я психанула и хлопнула дверью, мам. Я просто устала вести с тобой один и тот же дурацкий спор. Мне просто… мне просто хочется, чтобы ты поняла мою позицию.

Я проглатываю свой первоначальный ответ, который был бы язвительным и совершенно бесполезным. Мэл во многом похожа на меня, а значит, мы часто спорим; как взрослый человек и мать, я обязана сдерживать свой темперамент, в чем я, так исторически сложилось, не слишком хороша.

– Я тоже от этого устала, Мэл. Как насчет такого – я подумаю о компромиссе, ладно? О варианте, при котором ты будешь играть в хоккей и не бросишь тренировки.

Ей это не нравится, я вижу, но она сдерживает любой встречный аргумент, который хотела высказать.

– Я согласна, – кивает она о вздохом. – При условии, что твоя идея компромисса хоть в какой-то степени будет соответствовать тому, чего хочу я, а не окажется просто очередным ультиматумом в другой обертке.

Я резко выдыхаю, раздражение закипает во мне, как магма в жерле вулкана. Я подавляю его.

– Поговорим позже, хорошо? Мы во всем разберемся. Пойдем друг другу навстречу.

– Не гуляй допоздна, мам, и позвони, если нужно будет подбросить тебя до дома. – Произнося это, она ухмыляется, поддразнивая меня.

– Обязательно, дорогая. – Я указываю на нее пальцем. – Не забудь поесть.

Мэл имеет свойство так сильно увлекаться тем, что делает, что забывает поесть, а потом просыпается посреди ночи голодная и не спит, перекусывая и просматривая «Ютуб».

Чертов «Ютуб», серьезно. Для этих детей он как наркотик. Она не смотрит телевизор; она смотрит «Ютуб». «Друзья»? «Девочки Гилмор»? Не-е-ет. «ЛарриРидс»? Да. Думаю, я должна радоваться, что ее любимый ютубер – книжный обозреватель, а не какой-нибудь там «лайфстайл»-блогер или кто-то в этом роде. Да, я понимаю, что это звучит осуждающе. Я мать-одиночка, воспитывающая дочь-подростка, и прекрасно понимаю, что интернет оказывает на нее гораздо большее влияние, чем я.

Я сажусь в свой огненно-красный «Джип Чероки» две тысячи первого года и даю ему поработать на холостом ходу минутку. Моя «Черри» уже немолода, ей нужно время, чтобы проснуться. Я купила ее новой, и в ней все оригинальное, кроме шин, тормозов и подвески. Мэл водит гораздо более новую, но все же подержанную «Тойоту Такому», проданную нам с огромной скидкой Генри Хауэллом, моим двоюродным братом, который владеет салоном подержанных автомобилей в соседнем округе к северу от нас.

На самом деле я даже в некотором предвкушении от того, что выбираюсь в город – с возрастом я все больше становлюсь домоседкой и не выходила выпить бокал-другой с девочками уже несколько недель, если не месяцев. Хотя сам факт, что я употребила фразу «выбраться в город», говорит о том, насколько я скучная: скучнее одноногого гуся.

В «Би-энд-Ай» кипит жизнь, когда я приезжаю. «Джукбокс Джексон и Джампин Джоннис» играют на маленькой сцене в алькове напротив бара, прямо у входа; это самая популярная группа Томлин-Фоллс. Они исполняют зажигательный микс из рока, кантри и американской музыки, как собственные песни, так и каверы. По будням они выступают в «Би энд Ай», а по выходным – в баре «У Лонергана». Если в городе нужно выступление группы, например на ярмарке, свадьбе или вечеринке, то приглашают их.

Джукбокс, привалившись животом к стойке микрофона, видит, как я вхожу, и игриво подмигивает мне, исполняя кавер на песню «Слава Богу, я деревенский парень» в стиле кантри-рок. Джук уже почти пятнадцать лет пытается уговорить меня пойти с ним на свидание, но на данный момент его усилия продиктованы скорее привычкой, чем искренним желанием. В основном потому, что он убежденный холостяк, и мы оба знаем: если я позволю ему затащить меня в постель, веселью придет конец. Поэтому я подмигиваю ему в ответ и, покачивая бедрами, пробираюсь сквозь толпу у бара и танцпола к кабинкам, расположенным вдоль стен за баром, вокруг четырех бильярдных столов и мишени для дартса.

Единственное реальное различие между этим местом и баром «У Лонергана» заключается в том, что это заведение находится в городе и здесь чисто, в то время как бар «У Лонергана» расположен в нескольких километрах к западу от города, на шоссе, проходящем по границе округа, и там все липкое, грязное и прокуренное. Клиентура, несмотря на все доводы об обратном, не так уж сильно отличается; просто бар «У Лонергана» притягивает суровую толпу дальнобойщиков и байкеров, с ревом проносящихся по шоссе округа. «Би-энд-Ай» привлекает почти такую же суровую местную публику, из которой и состоит мой любимый Томлин-Фоллс.

Раньше я была завсегдатаем бара «У Лонергана», в те времена, когда встречалась со Слэйдом Слотером[3]3
  Слотер (англ. Slaughter) – переводится как «бойня», «резня», «массовое убийство».


[Закрыть] – да, это его настоящее имя, указанное в свидетельстве о рождении. Звучит как имя злодея из фильмов про супергероев. Выглядел он, кстати, так же. Огромный, с длинными светлыми волосами и длинной заплетенной бородой, он был байкером и работягой, который полгода торчал на нефтяных вышках, а вторые полгода спускал деньги на выпивку, свой байк и меня. Когда он был в хорошем настроении, с ним было хорошо – и поговорить, и в постели и в драке. Проблема заключалась в том, что когда он был в плохом настроении, он срывался на мне, так что, когда ему предложили работу бригадиром на буровой платформе в Мексиканском заливе, я не особо расстроилась. Мне было с ним весело… по крайней мере, когда он не ставил мне фингалы.

Впрочем, это было очень, очень давно. После выкидыша и до того, как я вышла замуж за Кевина.

Я выбрасываю из головы и Слэйда, и Кевина – скатертью дорога обоим.

И слышу пронзительный крик Алайны: «УУУУУУУУУУУУ!», который предшествует тому, как она опрокинет стопку; я подхожу к столику как раз в тот момент, когда она, Кэти Таннер и Ингрид выпивают свои напитки. Алайна замечает меня и протягивает мне пару рюмок: – Морган! Ты отстаешь! Залпом, сладкая моя!

О боже, похоже, наш дорогой мэр уходит в отрыв. Я сажусь рядом с ней, опрокидываю стопку, а затем принимаю бутылку светлого пива, отложив вторую стопку на потом – я пью не так уж много и не собираюсь пытаться догнать или перепить Алайну.

Я втягиваюсь в разговор с девочками – в основном Кэти жалуется на то, что ее муж Джим вечно оставляет свое нижнее белье на полу, и вообще, он что, совсем не вытирает задницу? Ингрид рассказывает маловероятную, но забавную историю о туристе, которого разъяренный лось преследовал через весь город и прямо мимо ее магазина. Алайна участвует в обоих разговорах, жалуется на привычку мужа стричь ногти на ногах в постели и настаивает на том, что история с разъяренным лосем на сто процентов правдива, хотя мы все знаем, что если бы турист столкнулся с разъяренным лосем, то через шесть секунд от туриста не осталось бы и следа. Лоси, типа, большие, а не какие-то там олени.

Я в основном слушаю, поскольку у меня нет мужа, на которого можно пожаловаться, а все мои истории – о дочери и учениках, и я не думаю, что кто-то еще сочтет историю о том, как Лейси Горовиц откатала всю программу на соревнованиях, а из ее купальника сзади летела туалетная бумага, показалась бы такой же забавной, как мне.

Где-то на середине второго круга напитков к нам подходит крупный бородатый местный житель и выжидающе останавливается. Алайна ставит пиво и смотрит на него.

– Джордж, чем могу помочь?

– Этот чертов лось продолжает разорять мой сад!

К слову о лосях…

Алайна изо всех сил пытается сдержать смех, но, учитывая свежую историю Ингрид, у нее не получается сохранить серьезное лицо. Успокоившись, она вытирает глаза.

– Прости, Джордж, я смеялась не над тобой. Я знаю, знаю. Мы ведем переговоры с Департаментом рыболовства и охоты. Ты не единственный, у кого с ними проблемы. Мы работаем над этим.

– А мне что делать тем временем? У меня там полутонная зараза жрет мои овощи. Ни один забор в мире не остановит эту жирную суку. – Он хмурится. – Прошу прощения, дамы. Я просто… я имел в виду…

Алайна фыркает.

– Я знаю, что ты имел в виду, Джордж, но тебе лучше замолчать, пока ты не закопал себя еще глубже. – Она тянется и похлопывает его по огромному предплечью. – Мы ищем решение, уверяю. Но мы не можем позволить вам носиться как сумасшедшим со своими винтовками каждый раз, когда лось сожрет ваши помидоры, Джордж, я уверена, ты это понимаешь.

– Если он залезет туда еще раз, я его пристрелю, и можете посадить меня в тюрьму или оштрафовать, мэр. Вот увидите. Они еще и волков привлекают. Моя малышка Петуния боится выходить на улицу по ночам из-за этого воя, а я живу не так уж далеко от города.

Джордж, со всеми своими ста тридцатью килограммами, является хозяином очаровательной маленькой помеси шпица и ши-тцу, которая восседает на центральной консоли его сорокалетнего оранжевого «Додж Рэм Чарджер», и ее частенько можно увидеть балансирующей у него на плече, как пушистый четвероногий попугай.

– Джордж, – говорит Ингрид. – А ты не присматривал для Петунии защитный костюм от хищников?

– Что? – спрашивает здоровяк, скептически разглядывая Ингрид. – Я не признаю никаких свитеров для собак.

– Нет, это не свитер, это… ну, то есть свитер, но весь утыканный шипами, чтобы ястребы не смогли их схватить.

Он моргает, раздумывая или представляя себе это, а затем со смешком фыркает.

– Думаю, я мог бы соорудить для нее что-то подобное. Правда, придется прицепить пару лампочек, чтобы я видел, где она носится. Колючие свитеры, а? Кто бы мог подумать.

Он неспешно уходит, что-то бормоча себе под нос.

– Это реальная вещь, Ингрид? – спрашивает Кэт.

Ингрид уже показывает фото на своем телефоне – это чихуахуа в… ну, в свитере, усеянном восьмисантиметровыми пластиковыми шипами, как в авангардном произведении искусства из иголок.

Мы все умираем со смеху от одной только мысли, как здоровяк Джордж пытается натянуть нечто подобное на свою крошечную собачку.

Я напиваюсь немного сильнее, чем планировала, когда появляется муж Кэти, Джим, чтобы отвезти меня домой на моем «Джипе», за ним следует муж Алайны, чтобы отвезти Джима обратно к его машине.

Я заглядываю к Мэллори – она спит со включенным светом, а на ноутбуке все еще крутятся ее видео. Я стараюсь не шуметь, когда выключаю свет и закрываю ее ноутбук, но спотыкаюсь о кучу грязной одежды и падаю на пол, зажимая рот обеими руками, чтобы сдержать смех.

Мэллори отворачивается от стены, ворча: – Господи, мам, от тебя разит как от спиртзавода. Иди спать.

– Прости, детка.

– Как ты добралась до дома?

– Джим и Кэти.

– Повеселилась?

– Да!

– Хорошо. Тебе это было нужно. А теперь ложись спать.

Моя дочь ведет себя со мной как мамочка. Обожаю это.

Я целую ее и направляюсь в свою комнату, по пути врезавшись в пару стен.

Я вырубаюсь прямо в одежде.

* * *

Ох.. боже.

Я переворачиваюсь на бок, тихо скуля от пульсирующей боли в висках, пересохшего рта и настоящей бури в желудке.

И кто сказал, что я могу пить, как двадцатитрехлетняя? Не стоило опрокидывать ту последнюю порцию алкоголя.

Боже мой.

Мой желудок бунтует, и я едва успеваю добежать до ванной – после чего мне становится самую малость легче. Чистка зубов немного улучшает ситуацию, как и душ – сначала ледяной, чтобы встряхнуть организм, а затем обжигающе горячий. И только когда я сонно плетусь на кухню, до меня доходит, что сейчас всего лишь двадцать минут шестого утра. Субботы.

Мое занятие в группе выходного дня с юниорами – детьми десяти-двенадцати лет – начинается только в восемь, так что я могла бы поспать хотя бы до семи, но вот она я, умытая и одетая еще до половины шестого, как полная идиотка.

Уф. Это почти так же ужасно, как в старших классах, когда я встала, оделась и побежала в школу в кромешной тьме, думая, что опаздываю, и только потом поняла, что на часах три ночи, а на календаре – воскресенье.

Я варю кофе, делаю себе бейгл в дорогу, оставляю записку для Мэл и отправляюсь на каток.

Приехав в половина седьмого, я с удивлением обнаруживаю, что двери открыты, а внутри горит свет – хоккейный сезон еще не начался, так что это точно не они. Я оставляю сумку со снаряжением для уроков в женской раздевалке, зашнуровываю коньки и выхожу на лед.

Меня слегка раздражает то, что здесь уже кто-то есть. Над ареной включена только половина ламп, оставляя местами глубокие тени. В одном конце установлены ворота, и какой-то широкоплечий мужчина отрабатывает технику владения клюшкой – он разложил шайбы в нескольких шагах друг от друга вдоль синей линии и выписывает вокруг них восьмерки, резко огибает последнюю и катится в противоположный конец катка.

Он хорош – очень хорош. Немного медлителен на старте, но стоит ему разогнаться, как он показывает отличную скорость, а также безупречно четкие остановки и развороты.

На нем синяя форма пожарного, на левом плече в самодельном кожаном чехле висит рация, а на голову натянута синяя бейсболка с эмблемой департамента. Я нахожусь в самом дальнем конце катка, и здесь темновато, поэтому я не могу разглядеть, кто это. Он в одной футболке, несмотря на прохладу арены, а синий свитшот небрежно брошен на сетку ворот вместе с бутылкой воды и мобильным телефоном.

Я пару минут наблюдаю за его тренировкой, но мужчина, кажется, вполне доволен тем, что остается на своей половине, поэтому я решаю, что могу спокойно кататься на своей, и мы не будем друг другу мешать.

Сначала я лениво катаюсь по кругу, просто разминая ноги. Затем выполняю несколько собственных упражнений на подвижность – переходы с хода вперед на ход назад, беговые шаги, повороты внутрь и наружу, перекрестные шаги назад. По сути, я прогоняю себя через те же самые разминки и упражнения, которые использую для своих детей всех возрастов, просто чтобы подготовить тело к работе и настроиться на нужный лад.

Разогревшись, я делаю паузу, чтобы отдышаться – оказывается, я совсем потеряла форму.

Фух. Запыхалась после разминки – нехорошо, Морган. Ты совсем размякла.

Мне хватает ума не переходить сразу к сложным элементам, ведь прошло так много времени с тех пор, как я выполняла их сама – во время преподавания я сосредотачиваюсь на том, чтобы наблюдать за учениками и давать им подсказки.

Раньше, когда я только начинала преподавать, я любила демонстрировать свои навыки, но уже давно перестала это делать.

Вместо этого на своей первой тренировке я концентрируюсь на правильном положении головы при вращениях, оттачивании скольжения на ребрах и более плавных переходах от движения вперед к движению назад.

Время растворяется, пока я втягиваюсь в давно забытый ритм одиночной тренировки – когда-то я проводила часы на льду в полном одиночестве, оттачивая свои навыки, и сейчас, взмокнув от пота, я задаюсь вопросом, почему я вообще это бросила. Я почти забыла о своей любви к этому виду спорта. Я преподаю, потому что теперь это моя работа, моя карьера, и я, черт возьми, хороша в этом деле. Я люблю фигурное катание. Люблю смотреть, как мои девочки превращаются из неуклюжих оленят в грациозных и сильных фигуристок. Мне нравится видеть, как мои девочки поднимаются на пьедестал на соревнованиях, сияя от гордости.

Но каким-то образом я забыла, как сильно люблю просто кататься.

Я растворяюсь в этом чувстве, как когда-то в юности.

Я забываю, что не одна на льду, и длинная дуга выводит меня с моей половины прямо в центр катка. Я разворачиваюсь, чтобы скользить спиной вперед, наслаждаясь тем, как ветер обдувает мое лицо, жжением в бедрах от набора скорости и звуком лезвий, со скрежетом врезающихся в лед.

Я дома.

Господи, я дома. Почему я перестала кататься?

Мое тело знает, что делать, теперь, когда я его разбудила. Мозг переключается на автопилот, и я ловлю себя на том, что выполняю старую короткую программу – в основном дорожки шагов, заканчивающиеся каскадом из двойного и одинарного тулупа. Никаких мыслей, только чистый инстинкт и мышечная память.

Я приседаю, мысленно готовлюсь на долю секунды, а затем выталкиваю свое тело в воздух. На какое-то мгновение я снова лечу, скрестив руки на груди, идеально фиксирую взгляд и выстраиваю траекторию для приземления; мой левый конек с резким хрустом впечатывается в лед, я делаю один шаг и захожу на одинарный прыжок. Я выполняю его с приличной высотой и пролетом, скользя спиной вперед с раскинутыми руками и вытянутой ногой.

Опустив ногу на лед и продолжая катиться назад, я улыбаюсь до ушей и издаю победный вопль…

И тут же врезаюсь во что-то твердое.

Я нахожусь в самом центре чужой половины поля, так что это точно не бортик.

Это что-то – или кто-то – во что я влетела, мы сцепляемся, путаемся друг в друге и оба падаем на лед – болезненным клубком конечностей и коньков, проезжая по гладкой поверхности.

– Да твою же мать, – рычит глубокий, хриплый, прокуренный голос. – Больно же.

Еще одна пауза.

– Две минуты штрафа за грубую игру.

От удара у меня перехватило дыхание, так что я даже выругаться не могу, не то что посмеяться над его шуткой, которая, учитывая обстоятельства, довольно забавна. Лед холодит спину, пока хоккеист, в которого я влетела, выбирается из-под меня и встает на одно колено. Большие синие глаза встречаются с моими – темно-синие, глубокого королевского оттенка, почти фиолетовые. Он потерял кепку, и в его светлых волосах проблескивают серебряные нити седины. На подбородке – короткая, аккуратная борода, в которой серебра больше, чем русого цвета.

Ной Остин.

Я, конечно, знаю о нем, но он старше меня на несколько лет, и хотя наши круги общения пересекаются, мы никогда не встречались, даже мельком. В смысле, я вижу его в городе и знаю, что он тоже меня видел, так что мы вроде как знакомы, но при этом совершенно не знаем друг друга.

У него разбита губа, из припухлости в уголке сочится кровь – должно быть, я задела его локтем при столкновении.

– Эй, дыши. Дыши, милая. – Его грубый, хриплый голос звучит тихо и спокойно, и я понимаю, что все еще безуспешно пытаюсь вдохнуть. – Сделай маленький вдох. Ты в порядке.

Идея с глотком воздуха срабатывает, и мне удается вдохнуть немного кислорода, а потом еще и еще, пока я не начинаю задыхаться, а из глаз не начинают течь слезы от боли и нехватки воздуха.

Когда я наконец обретаю способность говорить, то поднимаю на него взгляд.

– Мне так жаль, капитан Остин. Это полностью моя вина.

Я сгораю от стыда, краснею до корней волос и готова в ту же секунду сорваться с места и уехать во Флорида-Кис – как можно дальше от Томлин-Фоллс, но при этом оставаясь в США

– Я… я давно так не каталась, увлеклась, и не смотрела, куда еду. Я вас сильно ушибла?

Он усмехается.

– Ни капли, мэм. – Он пристально смотрит на меня. – Погодите-ка, я вас знаю. В смысле, знаю, кто вы. Морган Уилер, верно?

Я киваю, осторожно вставая на коньки и начиная медленно кататься кругами, пытаясь понять, есть ли у меня травма.

– Это я. Морган Уилер, ходячая катастрофа.

Он посмеивается.

– Ну не скажите. Всякое бывает. Я видел, как вы катаетесь, и сразу ясно, в кого пошла ваша девочка. Вы чертовски хороши на льду.

– Вы знаете мою дочь? – спрашиваю я. – Вы видели, как она катается?

Он кивает, пожимая плечами.

– Она иногда заскакивает поиграть с парнями Билла. Я видел ее в деле. У девчонки просто убойная техника – получше, чем у большинства ребят, которых я тренировал, но она говорит, что ей запрещено играть.

– Ей действительно запрещено.

Ной кивает и снова пожимает плечами.

– Жаль. Она чертовски талантлива. Если потратить пару месяцев на отработку командной игры, то ее возьмут в любую женскую сборную колледжа. Она дьявольски хороша, миссис Уилер.

– Я не замужем, – говорю я, изо всех сил стараясь не сорваться на грубость, и мне это почти удается. – И этому не бывать. Она вот-вот попадет в женскую олимпийскую сборную США по фигурному катанию.

Он кивает.

– Понял.

Я чувствую, что он в той или иной степени не согласен, но у него хватает ума не спорить.

– Что ж, я скажу за Билла, мы всегда рады видеть ее на льду с парнями. – Он внимательно разглядывает меня. – Я знаю, он предупреждает их, чтобы они не играли против нее слишком жестко, но она сама требует, чтобы ей не давали поблажек. Она та еще задира.

Я вздыхаю.

– Думаю, в ней больше упрямства, чем здравого смысла.

– В этом возрасте у детей напрочь отсутствует инстинкт самосохранения, верно?

Я смеюсь и качаю головой.

– Это уж точно.

Я не травмирована, просто все тело ноет, а щеки горят от смущения. Я медленно отъезжаю от него спиной вперед.

– Еще раз прошу прощения, капитан Остин.

Он скользит следом.

– Ничего страшного. Думаю, мы оба надеялись, что весь каток будет в нашем распоряжении.

Моя рука, по причинам, в которые я категорически отказываюсь вникать, тянется к его мужественному, красивому лицу, и я стираю струйку крови с его губы и подбородка.

– У вас тут немного… эм… вот. Должно быть, я задела локтем.

Он касается ссадины, проводит по ней языком.

– А, да. Думаю, это была ваша голова.

Я тру затылок, понимая, что он слегка побаливает.

– Я вам зуб не выбила?

Он ощупывает зубы языком.

– Не-а. Все в порядке.

Услышав другие голоса, я вздрагиваю.

– Ох, черт. Мои девочки приехали.

Ной смотрит на часы.

– Уже восемь? Черт. Я опаздываю. Потерял счет времени.

Я улыбаюсь ему.

– Думаю, мы оба потеряли счет времени.

– Увидимся, Морган.

– Увидимся, капитан Остин.

Его улыбка легкая, непринужденно-обаятельная и дьявольски привлекательная.

– Зови меня Ной. – Он бросает это через плечо, направляясь к выходу, ведущему в раздевалку.

Я делаю то же самое, но не снимаю коньки, лишь задерживаюсь у самого выхода со льда, чтобы надеть чехлы на лезвия.

Раздевалка полна визжащих, болтающих девчонок предподросткового возраста, которые зашнуровывают коньки и показывают друг другу что-то в телефонах. Я понимаю, что это исключительно мое личное мнение, но вручать девятилеткам смартфоны – это, как по мне, сомнительная идея, учитывая все исследования о их влиянии на развивающийся мозг.

– Девочки! – громко зову я, хлопая в ладоши. – Какое у нас правило?

– Никаких телефонов во время занятий! – хором отвечают они, и начинается суета. Девчонки спешно прячут гаджеты в сумочки, рюкзаки и шкафчики. Электроника на льду строго запрещена.

Это мое давнее правило, потому что на моей памяти не одна ученица приземлялась прямо на свой телефон во время падения.

После этого я с головой ухожу в работу: проверяю и поправляю шнуровку, убеждаюсь, что лезвия хорошо заточены, и слежу за тем, чтобы девочки были правильно и многослойно одеты. В последнее время стало модно носить худи, под которыми нет ничего, кроме тонкой майки или бралетта, а то и вообще одетым на голое тело. Но как только они разогреваются, приходится снимать лишнюю одежду, поэтому я строго требую от своих учениц приходить на занятия в подходящей экипировке.

Пока я провожу с девочками динамическую растяжку и остальную часть разминки, мои мысли – и мой взгляд – снова и снова возвращаются к противоположному концу катка, где катался Ной. Перед глазами так и стоят его глубокие синие глаза и непринужденная улыбка.

Нельзя сказать, что это сильно отвлекает.

А может, и отвлекает.

Между нами никогда ничего не будет, но приятно знать, что я все еще могу немного пофлиртовать, верно?