Текст книги "Слишком стары для этого (ЛП)"
Автор книги: Джасинда Уайлдер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)
Джасинда Уайлдер
Слишком стары для этого
ПРОЛОГ
НОЙ
Я смотрю, как мои парни справляются с инцидентом, но мои мысли лишь частично заняты пожаром – это мелкое возгорание жира на кухне кафе «У Конрада», излюбленной местной забегаловки из разряда «забежал и пожрал» к югу от города. Тейлор ненавидит, когда я использую это выражение.
– Я не забегаю и не жру, Ной, – всегда настаивает она.
В остальном мое внимание сосредоточено там, где и должно быть – в больнице, с Тейлор, где я должен держать ее за руку, пока она ждет результатов обследования. Она знает, почему я здесь, а не с ней – это работа. Мы женаты уже тридцать лет, и я всю жизнь работаю пожарным – я пришел в службу добровольцев буквально в тот день, когда мне исполнилось шестнадцать. Я пропускал дни рождения, годовщины, игры и свидания. Если звонит колокол, я иду. Если срабатывает мой пейджер, а теперь и мобильный телефон, у меня нет выбора.
Включая такой день, как сегодня. Я часто злился на то, что работа требует всегда быть на связи – каждый, кто работает в экстренных службах, в какой-то момент злится на это, – но сегодня это чувствовалось особенно остро.
– Кэп? – слышу я голос Дага Германна, моего лейтенанта и надежного заместителя.
Я заставляю себя полностью переключить внимание на парней, на огонь.
– Да, дружище.
Он хлопает меня по плечу.
– Я беру это на себя, Кэп. Все почти под контролем. Поезжай. Побудь с Тейлор. Ты нужен ей.
Все мое существо рвется к ней, но я держу себя в руках.
– Когда все потушим, Даг.
Он вздыхает.
– Упрямый старый козел. Мы справимся, Ной. Это мелкое возгорание жира. Пожалуйста, брат, просто… поезжай.
Я смотрю на него, одного из моих лучших друзей на протяжении более чем двух десятилетий. Он обеспокоен. Черт, мы все обеспокоены.
Хотя в моем случае «обеспокоен» – это мягко сказано.
Я в панике.
Схожу с ума.
В отчаянии.
– Ты нужен Тей, Ной. А нам нет. Не для этого дерьма. – Он показывает на здание, из которого уже почти не идет дым.
Я знаю Дага, знаю своих парней, и знаю, что они справятся и без меня. Мне просто не нравится идея снять с себя ответственность. Я капитан. Я руководитель тушения. Это моя работа. Моя роль. Мой долг. Быть пожарным всегда было на первом месте, несмотря ни на что, на протяжении тридцати трех лет. Я ни разу не уходил раньше времени, ни разу не ставил кого-то или что-то выше своей ответственности перед жителями Томлин-Фоллс, Аляска.
Но это может стать первым случаем, исключением.
Даг встает передо мной и хватает меня за плечи. Его карие глаза полны решимости и любви.
– Ной, господи, брат. Поезжай! Это же Тейлор. Пожар почти потушен. Мы можем справиться с этим дерьмом и спящие, и ты это знаешь. Поезжай. Не заставляй меня надирать тебе задницу.
У меня нет сил спорить дальше – ни с ним, ни с самим собой.
– Ладно, ладно, я еду. Ты за главного. Звони, если понадоблюсь.
– Ты знаешь, что позвоню. – Даг крепко сжимает мое плечо. – С ней все будет в порядке, дружище.
Я тоже на это надеюсь, но в последние пару недель я начал сомневаться.
Сначала это было просто общее недомогание. Плохое самочувствие. Усталость. Симптомы гриппа, которые никак не проходили.
Тейлор поставили капельницу с физраствором, витаминами и прочим, но это не помогло.
А потом у нее началось кровотечение из носа, которое никак не останавливалось.
Десны стали чувствительными и начали кровоточить.
Внезапная и сильная потеря веса.
Ломота в суставах. Боль глубоко в костях.
Петехии.
Лихорадка. Ночная потливость.
Увеличенная печень.
Бледная кожа.
Постоянный озноб.
Это было две недели назад.
Мы думали, что все пройдет, но когда симптомы начали накапливаться и ухудшаться, стало очевидно, что пора провериться.
Мы оба знаем, что это.
Я гоню как сумасшедший, сверкая мигалками – вопиющее злоупотребление, но мне плевать. Ее прием начался десять минут назад, и если я потороплюсь, то, возможно, успею на сканирование… и на результаты.
Я с визгом тормозов останавливаюсь у частного кабинета доктора Альберта Норриса, онколога. Администратор, Мэрион, видит мое приближение и без слов пропускает меня в смотровые палаты; я знаю Мэрион всю ее жизнь – она училась вместе с моим сыном Ноэлем.
– Четвертая палата, капитан Остин, – говорит она.
– Спасибо, Мэр, – бросаю я через плечо, пробегая по освещенному люминесцентными лампами коридору, поворачиваю налево и дохожу до четвертой палаты. Затем стучу и вхожу.
Доктор Норрис пальпирует лимфоузлы Тейлор.
– Ной, привет. Заходи. Мы как раз проводим предварительный осмотр.
Тейлор бледная, худая и выглядит уставшей. Ее каштановые волосы сальные и безжизненные – у нее всегда были густые, блестящие, великолепные, ухоженные волосы. Она гордилась ими и своей внешностью в целом.
У меня встает ком в горле, когда я вхожу в смотровую и сажусь на стул по диагонали от кушетки, на которой сидит Тейлор.
– Привет, милый, – говорит она, одаривая меня нежной, любящей улыбкой, которая озаряла мою жизнь последние тридцать лет. – Ты успел.
– Конечно, любовь моя, – бормочу я, с трудом сглатывая. – Конечно, я успел.
– Хорошо, ложись на спину, – говорит доктор Норрис.
Тейлор ложится, и он осторожно задирает край ее большой, мешковатой серой толстовки с логотипом пожарного департамента до диафрагмы и бережно пальпирует живот; она морщится, шипит от деликатного давления его кончиков пальцев, когда они проходят определенное место в верхней правой части, прямо под ребрами.
Тейлор уже сдавала биопсию костного мозга. Люмбальные пункции. Общий анализ крови. Сегодня – сканирование и результаты остальных анализов.
Мне приходится ждать и наблюдать из аппаратной, пока она проходит серию томографических исследований. Я смотрю на изображения, появляющиеся на экранах техника, и жалею, что не понимаю, на что я смотрю.
Позже мы сидим в кабинете Ала, на соседних стульях, держась за руки, пока врач оценивает результаты различных анализов.
Его лицо серьезно, он откидывается на спинку кресла, явно не решаясь сообщить новости.
Тейлор шмыгает носом и сжимает мою руку.
– Просто скажи это, Ал. Между нами уже давно нет тайн. Нет смысла ходить вокруг да около в такой момент. Я прекрасно понимаю, что мои дела идут не очень хорошо.
Мы знаем Ала целую вечность. Он и его семья переехали в Томлин-Фоллс в шестом классе, и он был частью нашего круга общения всю среднюю и старшую школу. Он уехал из города в колледж, получил медицинское образование в каком-то престижном университете Лиги плюща на Восточном побережье и почти двадцать лет назад открыл свою практику здесь, в родном городе. Так что для Ала это личное.
Он трет лицо обеими руками, тяжело вздыхая.
– Это лейкемия четвертой стадии, Тейлор.
– Четвертой стадии? – Я почти выкрикиваю последние слова. – Как… как это могло?.. – Мне приходится засунуть руки под бедра, чтобы не швырнуть степлер в стену. – Как у нее может быть рак четвертой стадии? Она начала чувствовать себя плохо только две недели назад!
Прикосновение Тейлор к моей руке мягкое.
– Признаки были еще до этого, милый. Я просто… не придала им значения. Мне сорок пять – боли, ломота и странные физические ощущения нормальны в этом возрасте. У меня пременопауза. – Она пожимает плечами, как будто это все, что можно сказать.
Ал явно в растерянности.
– Это… боже. Я знаю, что я профессионал, и это моя работа, но… – Он закрывает глаза, качает головой, вздыхает и начинает сначала. – Рак распространился везде, ребята. Печень. Лимфоузлы. Кости.
– Господи, – шепчу я.
Тейлор прерывисто вздыхает.
– Сколько, Ал?
Долгая пауза.
– Лечение может дать тебе больше времени, но…
– Рак не остановить, – переводит она.
– Нет, – отвечает он. – Мне жаль. Недели. В лучшем случае несколько месяцев. Мы могли бы, возможно, дать тебе еще несколько дополнительных недель, месяц или два максимум, при агрессивном лечении.
– Но? – настаивает Тейлор.
Он пожимает плечами и качает головой; свет ламп над головой отражается от его очков и лысеющей головы.
– Лечение может быть… тяжелым. И учитывая, насколько все уже распространилось, боюсь, толку от него будет мало. – Ал с трудом сглатывает. – Как твой врач и твой друг, я думаю… я бы посоветовал просто обеспечить себе максимальный комфорт.
– Да ладно, – выдыхаю я. – Неужели… неужели ничего нет?
Тейлор поворачивается ко мне на стуле и берет обе мои руки.
– Я знала, Ной. И в глубине души ты тоже знал.
Я качаю головой.
– Нет.
Она улыбается, берет мое лицо в ладони.
– Да, милый. – Она часто моргает, ее ресницы влажные от невыплаканных слез. – Если бы борьба к чему-то привела, я бы боролась. Ты знаешь, что боролась бы. Но это заведомо проигрышная битва, и я предпочла бы провести оставшееся время с тобой, а не сидеть в кресле под капельницами химиотерапии, которая только сделает меня еще более больной и в конечном итоге ничего не изменит.
Ал прочищает горло.
– Ной, ты же знаешь, я бы сказал тебе, если бы было хоть что-то, что могло бы существенно изменить ситуацию. Но речь идет о мучительной агонии, которая продлит ей жизнь всего на несколько дней. – Он снимает очки, оттягивая их в одну сторону и поворачивая голову в другую. – Я сообщал подобные новости больше раз, чем мне хотелось бы думать, но это самое тяжелое… – Он замолкает, не в силах закончить, его плечи несколько раз вздрагивают. – Мне жаль. Мне очень жаль.
Тейлор берет его за руки, наклоняясь через стол.
– Все в порядке, Ал. Все хорошо.
В этом вся Тейлор – она утешает других, даже когда узнает, что умирает.
Мы проводим с Алом еще какое-то время, составляя план паллиативной помощи, включающий сиделок на дому, лекарства и аренду больничных коек.
Поскольку я был на вызове, когда Тейлор ушла на прием, ее подруга Бетси отвезла ее в клинику. Я везу ее домой, в наш домик на берегу реки. Когда мы подъезжаем к дому, на берегу ловят рыбу два канадских журавля. Здесь мы вырастили Ноэля. Сюда мы привезли его домой. Здесь он сделал свои первые шаги. Его выпускной вечер в школе прошел здесь, на просторном заднем дворе, и на этом же заднем дворе мы праздновали его попадание в «Сиэтл Скайхокс» в первом раунде драфта, когда ему было всего семнадцать и он едва начал бриться.
Это бревенчатый дом с двускатной крышей, покрытой зеленым металлом, с гаражом под крыльцом. Старые качели до сих пор стоят на заднем дворе, но они проржавели, выцвели и рассохлись. В прошлом году мы сделали ремонт на кухне. В этом году мы планировали сделать ремонт в главной ванной комнате, но теперь это уже неважно.
Мы несколько минут сидим в гараже с выключенным двигателем в полной тишине, прежде чем Тейлор наконец смотрит на меня.
– Нам нужно поговорить.
Я качаю головой.
– Тей…
Она целует меня в щеку и открывает дверь, двигаясь медленно, скованно.
– В беседке, через пять минут. Захвати «Паппи».
Когда пять лет назад я стал капитаном, парни в части скинулись и купили мне бутылку «Паппи Ван Винкль»[1]1
Легендарный бренд бурбона.
[Закрыть]. Я позволяю себе порцию только по особым случаям. Но это явно не тот случай.
Тем не менее, я беру бутылку из кабинете, два бокала и иду в беседку. Мы с Ноэлем построили ее на день рождения Тейлор десять лет назад. Она находится на краю реки, на невысоком обрыве, с которого открывается вид на реку и поле за ней. Олени, лоси, вапити, волки, койоты, журавли, лебеди, орлы… дикая природа Аляски пересекает это поле каждый день, и это любимое место Тейлор. Именно поэтому мы купили этот участок и построили дом.
Я нахожу ее там, она уже что-то держит в руке – сигарету с марихуаной. Мы не тусовщики. Я выпиваю бокал-другой только время от времени, и она тоже. Мы никогда не курили марихуану или табак. Здесь это легально для использования в рекреационных целях, но нам это никогда не было интересно.
– Бетси дала ее мне, – говорит Тейлор, когда я сажусь. Она поджигает ее прозрачно-желтой зажигалкой и пару раз кашляет. – Я не удивлена, милый. Я чувствую это. Не знаю, как объяснить, просто… я просто это чувствую.
Я наливаю порцию бурбона, а затем с тихим ругательством наполняю бокал почти наполовину и делаю глоток.
– Тей, я… – Мои глаза застилает пелена, а в горло пересыхает. – Блядь.
Резкий, сладковатый, слегка терпкий дым окутывает нас.
– Милый, мне нужно, чтобы ты выслушал меня, прямо сейчас.
Я качаю головой.
– Тей…
– Ной, пожалуйста.
Я делаю глоток. Проглатываю. Потом смотрю, как журавли роются в траве у кромки воды, один всегда начеку, пока второй кормится.
– Я слушаю.
– Я сделаю это по-своему. И ты должен позволить мне. – Она отодвигает тлеющий вонючий косяк и наклоняется ко мне. – Ты по природе своей любишь все исправлять. Я знаю это. Но это ты исправить не сможешь, милый. Поэтому, во-первых, ты позвонишь нашему сыну и сообщишь новости. Во-вторых, ты вернешься на работу. Когда мне понадобится, чтобы ты был со мной все время, я скажу тебе. А до тех пор мы наймем сиделку. Я не проведу свои последние дни на земле в чертовой больнице, пожалуйста, просто пойми это – это пункт третий. Что бы ни случилось, это произойдет здесь, дома. В-четвертых, когда я умру, кремируй меня и развей мой прах над рекой. Потом устрой поминки. Я знаю, что мы не ирландцы, но я хочу, чтобы вы праздновали мою жизнь, а не оплакивали смерть. Я хочу, чтобы ты напился до беспамятства. Возьми отгулы на работе. Справься с этим, Ной Остин. Это не то, что ты сможешь подавить или проигнорировать.
Моя жена знает меня, это точно.
Она еще не закончила.
– А вот это самая важная часть, так что, пожалуйста, Ной, прошу, услышь меня. Посмотри на меня, милый. – Тейлор касается моего лица, и я встречаюсь с ней взглядом. – Когда-нибудь, когда меня не станет, я хочу, чтобы ты впустил в свою жизнь кого-то еще.
Я качаю головой, открываю рот, чтобы возразить, но она закрывает мне его ладонью.
– Нет, милый. Ты должен. Это то, чего я хочу. Потребуется время, я знаю. Ты не захочешь. – Она вздыхает. – Это не будет предательством. Ты не забудешь меня. Уважать меня, наш брак, нашу любовь, нашу совместную жизнь – значит уважать мои желания, а это в свою очередь значит, что однажды тебе придется впустить в свою жизнь кого-то еще.
– Тейлор, господи, я…
Она часто моргает.
– Я должна сказать все это сейчас, милый. Все произойдет быстро, и мне нужно, чтобы ты понял, чего я хочу и в чем нуждаюсь сейчас, пока я еще могу это сформулировать. – Она сжимает мою руку. – Я не буду затягивать это, и я не хочу, чтобы ты это делал. Скажи, что ты понимаешь.
Я качаю головой.
– Я не могу.
– Ты должен, милый. Я знаю, что ты сейчас не можешь думать о будущем или о ком-то другом. Просто… запомни то, что я говорю. Хорошо? Через несколько лет, в какой-то момент, кто-то появится. Пусть это произойдет. Если она заполнит эту дыру в твоей жизни, если она заставит тебя снова улыбаться, знай, что это с моего благословения. Просто отложи это в памяти на будущее, ладно?
Я киваю – это все, что я могу сделать.
Один из журавлей громко стрекочет. Из реки выпрыгивает рыба. Краснохвостый сарыч низко пролетает над полем за рекой и скрывается из виду за деревьями.
– Я люблю тебя, Ной. – Тейлор шепчет это, прислоняясь головой к моему плечу.
Я целую ее в макушку.
– Люблю тебя сильнее, Тей.
–
«…Шок прокатился по НХЛ на этой неделе, когда Ноэль Остин, лучший центральный нападающий лиги, объявил о завершении карьеры Весь прошлый сезон его мучила травма колена, и, по словам близких к нему источников, в межсезонье он усиленно занимался реабилитацией, надеясь вернуться в этом сезоне. Первые недели сезона выглядели многообещающе: феноменальный игрок взлетел на вершину таблицы лидеров с тридцатью семью голами. Все это с треском оборвалось на прошлой неделе, когда легендарный тафгай из «Тампы» Игорь Кучеров сбил его с ног жестоким ударом клюшкой, оставив истекать кровью на льду с сотрясением мозга и раздробленным правым запястьем. Несмотря на ранние надежды на то, что он сможет вернуться в этом сезоне, «Сиэтл» хранил молчание о прогрессе в восстановлении Остина. А потом, буквально вчера, Лон Робертс, главный тренер, объявил о неожиданной пресс-конференции с Остином. Ажиотаж поднялся мгновенно – все думали, что он объявит о своем возвращении на лед. Вместо этого Ноэль ошеломил спортивный мир, заявив, что вешает коньки на гвоздь навсегда. Он заявил, что причиной стали личные обстоятельства, а также тот печальный факт, что травма запястья оказалась серьезнее, чем предполагалось. Это, а также травма колена, полученная в прошлом сезоне, и семейные обстоятельства, требующие его немедленного личного внимания, привели к тому, что один из величайших игроков НХЛ ушел из спорта раньше времени…»
Спортивный комментатор канала «И-Эс-Пи-Эн» продолжает в том же духе, демонстрируя лучшие моменты из тринадцатилетней карьеры Ноэля… а их было немало.
– Я не хотела, чтобы он уходил из спорта, – говорит Тейлор, ее голос слабый и уставший, но в нем явно звучит раздражение.
– Ноэль сам принимает решения, – отвечаю я. – Так было всегда.
– Я думала, его запястье заживает.
– Я тоже так думал.
– Когда он приедет? – спрашивает она.
– Думаю, сегодня.
Тейлор стонет, когда ее накрывает волна боли, и я выключаю звук телевизора, пока комментатор переходит к другой новости из мира спорта. Я сжимаю ее руку, ненавидя себя за то, что ничего не могу сделать.
– Мне нужен мой мальчик, – шепчет она. – Мне нужен мой мальчик.
Она проваливается в беспокойный сон, потеющая и бледная, время от времени постанывая.
Поскольку я не спал с ней почти всю ночь, я пользуюсь возможностью тоже закрыть глаза. Меня будит звук шин по гравию. Двигаясь тихо, чтобы не разбудить Тейлор, я выхожу на крыльцо. Темно-серый пикап останавливается на подъездной дорожке – «Рам Ти-Эр-Икс» Ноэля, совершенно нелепая машина, но на что еще будет тратить свои миллионы одинокий тридцатилетний парень? Он уже выплатил нашу ипотеку и купил нам обе машины.
Рокочущий двигатель замолкает, и водительская дверь распахивается. Появляется Ноэль, все его метр девяносто восемь и сто десять килограммов. На нем бейсболка «Скайхокс», надетая козырьком назад, пара потертых синих джинсов, те же потрепанные кроссовки «Нью Бэланс», которые у него еще с выпускного класса, простая белая футболка с V-образным вырезом и кожаная куртка-бомбер, которую мой отец подарил ему на выпускной – та самая куртка, которую мой отец носил как боевой летчик во время Второй мировой войны.
Его светлые волосы слишком длинные, они вьются у шеи под краем кепки, и когда он снимает солнцезащитные очки, я вижу, что на его лице отражаются эмоции. Ноэль никогда не умел скрывать свои чувства.
Он тяжело поднимается по ступенькам на веранду и останавливается в шаге от меня, с трудом сглатывая.
– Пап.
Я одним широким шагом сокращаю расстояние между нами, притягиваю его к себе и крепко обнимаю.
– Ноэль. Ты приехал.
Он прижимается ко мне, хватается за край моей рубашки и прерывисто вздыхает.
– Как она? – спрашивает он, отстраняясь.
Я пожимаю плечами, с трудом сглатывая и качая головой.
– Насколько это возможно для умирающей женщины, сынок.
Он вздрагивает от этого, с трудом сдерживая рвущийся наружу всхлип.
– Блядь. БЛЯДЬ! – Ноэль цепляется за меня еще крепче, беззвучно содрогаясь от рыданий. – Мама.
– Я знаю, сынок. Поверь мне, я знаю. – Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. – Я должен предупредить тебя, Ноэль, когда ты увидишь ее, она… – Я замолкаю, пытаясь проглотить ком в горле. – Это будет тяжело.
Он кивает, грубо вытирая лицо обеими руками. Затем подходит к перилам, опирается на них и опускает голову, глубоко дыша, чтобы взять себя в руки.
– Ладно, – бормочет Ноэль, скорее себе, чем вслух. – Ты сможешь это сделать.
Тяжело вздохнув, он выпрямляется, сдергивает кепку, проводит рукой по волосам и снова надевает ее. В этом действии есть что-то от человека, облачающегося в доспехи перед битвой.
Парадной двери нет. Живя здесь, в десяти минутах езды за городом – знаю, кажется, что это совсем недалеко, но природа здесь дикая, а дома встречаются редко, из-за чего кажется, что это место более изолированное, чем есть на самом деле, – у нас никогда не бывает гостей, так зачем вход, которым мы никогда не воспользуемся? Веранда ведет прямо в основное жилое пространство, а гараж – в цокольный этаж под ним.
Ноэль входит через раздвижную стеклянную дверь, осторожно переступая через порог и пригибаясь, чтобы не удариться о косяк. Арендованная больничная койка занимает центр гостиной, там, где когда-то стояли секционный диван и журнальный столик; диван был разобран на составные части и расставлен по краям комнаты. Тихо и размеренно попискивает кардиомонитор, капает капельница.
Тейлор – худая фигура под тонкой простыней, а рядом лежит ее любимое лоскутное одеяло – семейная реликвия, передаваемая из поколения в поколение. Ее грудь едва поднимается и опускается.
Ноэль нерешительно приближается к койке, шаркая своими огромными ногами и сгорбив массивные плечи. В этот момент он как две капли воды похож на гигантского ребенка-переростка.
– Мам? – Это едва слышный шепот. – Боже мой. Мам.
Второе повторение звучит как тихое настойчивое шипение.
– Мамочка?
Это ломает меня – он не называл ее «мамочкой» с семи лет. Я отчетливо помню тот момент, потому что это было так забавно и мило. Ноэль подошел к Тейлор ни с того ни с сего, упер свои крошечные кулачки в бока и заявил, что больше не будет называть ее мамочкой, потому что так говорят только маленькие дети, а он больше не маленький ребенок. И он сдержал слово, да благословит его господь. С тех пор это была мама или ма.
Слышать, как он так тихо, так надломленно шепчет «мамочка»… Я не могу сдержать слез.
– Ноэль? – Голос Тейлор едва различим. – Мой маленький мальчик. Ты приехал.
– Конечно приехал, ма. – Я чувствую, как он вкладывает в свой голос силу, которой не ощущает. – Конечно, я здесь.
– Тебе не стоило уходить из спорта, Но-Но. – С огромным усилием Тейлор высвобождает руку из-под простыни и тянется к нему, нежно похлопывая его по тыльной стороне ладони.
Ноэль медленно, прерывисто выдыхает.
– Моему запястью конец, ма. Это то же самое запястье, которое я сломал в одиннадцатом классе на финале штата. Я мог бы продолжать играть на одном колене еще пару сезонов, но запястье? – Он качает головой. – Нет. В тот момент, когда я увидел рентген и то, насколько оно раздроблено… Я понял, что моей карьере конец.
– Если только ты сделал это не ради меня, – говорит она; и снова, в этом вся Тейлор.
Ноэль задыхается.
– Ты думаешь, я бы… что? Остался в этом гребаном Сиэтле и продолжал играть, пока ты болеешь? Конечно, я буду здесь, мам. Я бы ни за что на свете не променял это место на что-то другое.
Тейлор шмыгает носом.
– Мой милый мальчик. Как же я по тебе скучала.
– Я тоже по тебе скучал, мам. Ты поправишься, хорошо? Мы справимся. Ты сильная.
Смех Тейлор звучит слабо, но резко.
– О боже. Ноэль, милый. – Она прерывисто вздыхает, тянется к его лицу, он подносит ее руку к своей щеке и удерживает ее там. – С этим не поборешься, малыш.
– Мам, да ладно тебе. Ты…
– Ноэль. – Это резкий окрик, полный материнского авторитета. – Послушай меня, милый. Когда это я хоть в чем-то сдавалась? Помнишь тот научный проект в школе, который у нас не получался, и я не спала буквально всю ночь, потому что не хотела сдаваться?
Ноэль усмехается.
– Я получил за него пятерку с плюсом благодаря тебе.
– Твой отец злился на меня за это. Он считал, что ты должен был сделать проект сам, независимо от результата.
– Школьные проекты детей должны делать дети, а не их родители, – ворчу я, вороша разногласия десятилетней давности.
– Тише, дорогой, я разговариваю с нашим сыном, – говорит мне Тейлор, подмигивая и игриво ухмыляясь – душераздирающий проблеск ее прежней самой себя. Она снова переключает внимание на Ноэля. – Я хочу сказать, что если бы борьба принесла хоть какую-то пользу, ты же знаешь, я бы боролась.
Ноэль кивает в знак согласия.
– Да, я знаю. Я просто…
Она грустно смотрит на него.
– Я бы отдала все за то, чтобы провести с тобой больше времени, мой дорогой мальчик. Все. И я… мне жаль, я недостаточно сильна. Пройти через химиотерапию или облучение, чувствовать себя еще хуже, чем сейчас, и получить всего на несколько дней или недель больше? Я просто не могу подвергнуть себя этому. Может быть, это эгоистично с моей стороны, но я бы просто… если мне осталось совсем немного, я хочу провести это время дома со своими мальчиками, а не рвать в онкологическом отделении.
Плечи Ноэля вздрагивают.
– Черт возьми, ма.
– Я знаю. Мне жаль.
Он падает на нее, и Тейлор храбро делает все возможное, чтобы обхватить своими тонкими руками его огромные плечи.
– Это все неправильно. Неправильно.
– Не могу сказать, что это и мое самое любимое занятие на свете, – говорит она. Затем хлопает его по спине, и ее тон становится неестественно бодрым. – Так. Хватит сентиментальной чепухи. Рассказывай последние новости из своей жизни. Ты ходил в последнее время на горячие свидания с супермоделями?
Ноэль известен – или, скорее, печально знаменит – своей скрытностью, особенно в том, что касается личной жизни. Он готов на многое, лишь бы его не заметили на публике, особенно если он с женщиной. У него было несколько романов со знаменитостями, но ничего серьезного.
Ноэль смеется.
– Да, вообще-то. На прошлой неделе я прекрасно поужинал с Алисией Ван Элен.
– Прекрасно поужинал? Что это вообще значит? Мне нужны подробности!
Ноэль вздыхает. Обычно он неохотно делится с нами таким. Он не любит пускать пыль в глаза, никогда не упоминает громких имен и держит свою личную жизнь в секрете даже от нас. Но ради мамы, в данной ситуации?
– Это значит, что мы пошли в классный стейк-хаус, выпили слишком дорогое вино, съели слишком дорогую еду и поговорили. – Он пожимает плечами. – Было весело. Она милая.
Алисия Ван Элен – одна из тех восходящих звезд, которые словно появились из ниоткуда – по крайней мере, для такого старого луддита, как я. Я до сих пор пользуюсь своей «Нокией», которая у меня уже двадцать лет, и мы только два года назад перешли со спутниковой антенны на эту новомодную штуку с оптоволоконным интернетом. Так что, когда кто-то вроде Алисии Ван Элен становится популярным из-за того, что станцевал какой-то танец в «ТикТоке», мой мозг немного замыкает. Типа, эта девочка сделала забавную штуку в интернете, а теперь она всемирно известна и снимается в новом мини-сериале на «Нетфликсе»? Что случилось со старыми добрыми кинозвездами?
Наверное, все дело в контексте. Я никогда не встречался с этой девушкой, но она красивая, это точно.
– Просто хороший ужин? – спрашиваю я сына. – И ничего больше?
Ноэль закатывает глаза.
– Да, пап. Просто хороший ужин. Оказалось, она не совсем в моем вкусе.
Тейлор усмехается, и смех переходит в слабый кашель, из-за которого ей на мгновение не хватает воздуха.
– Что, она не захотела пойти с тобой на рыбалку?
Ноэль смеется.
– В ее представлении дикая природа – это Дискавери-парк. Мы переписывались пару раз, и она утверждала, что много ходит в походы. Оказалось, ее представление о походах – это надеть легинсы «Лулулемон» и кроссовки «Найк» и гулять по асфальтированным дорожкам в парке. Так что нет, Алиса ни за что на свете не просидела бы четыре часа в жестяной рыбацкой лодке на озере в восьмидесяти километрах от ближайшего города, не поймав ничего, кроме комариных укусов.
Тейлор снова слабо смеется.
– Ну, если так посмотреть, разве могла бы девушка отказаться? Очевидно, это свидание мечты для любой женщины.
Ноэль смеется, но смех затихает, и он смотрит на нее со сложным выражением лица.
– Как ты можешь быть в таком хорошем настроении, мам?
Она улыбается, и эта улыбка такая же яркая, как и всегда. Просто… более уставшая.
– Ты здесь, мой мальчик. Как я могу не радоваться? У меня может быть осталось не так много времени, так что я собираюсь ценить те моменты, что у меня есть.
Плечи Ноэля снова вздрагивают, и Тейлор притягивает его голову к своей груди, баюкая его, как младенца, и перебирая его волосы.
– Ты и твой отец, Но-Но, вы должны заботиться друг о друге. Он будет забывать пить витамины, и ему понадобится кто-то, кто будет ходить за продуктами, иначе он будет жить на консервированном чили и еде навынос из кафе «У Лорны».
Это еще одно заведение Томлин-Фоллс, кафе для завтраков и обедов, где местные старики вроде меня собираются за кофе, яичницей с беконом и картофельными оладьями и городскими сплетнями. Если бы не Тейлор и не ее домашняя еда, которую она привозила мне в часть, я бы, наверное, действительно жил исключительно на консервах и еде из кафе «У Лорны» во время своих смен сутки через двое.
Боже, эта женщина знает меня как облупленного.
Я сижу и смотрю, как моя жена и сын болтают какое-то время, Ноэль рассказывает ей о жизни своих товарищей по команде, большинство из которых не разделяют его стремления к уединению и нежелания быть в центре внимания.
– За сколько она продала его ракушку? – спрашивает Тейлор, задыхаясь от смеха.
– Кажется, за пять штук. Думаю, поношенная экипировка Крейга стоит дорого. – Он пожимает плечами. – Я не знаю. Ему кажется это забавным. Однажды он наелся продуктов, вызывающих повышенное газообразование, а потом целый день ходил в компрессионных шортах и пукал в них, прежде чем продать.
– Подожди, он сам продает свою экипировку?
Ноэль кивает со смехом.
– Да. Это целая история. Он жертвует деньги в приют для животных, где взял Крузера, своего спасенного добермана.
– Значит, девушка, которая украла его ракушку…
– Он не злился, что она ее украла и продала; он злился, что она сделала это ради собственной выгоды.
– Какой странный мужчина, – бормочет Тейлор. Она замолкает, на мгновение закрывая глаза.
Ноэль накрывает ее руки своими огромными ладонями, нежно поглаживая большим пальцем ее костяшки и наблюдая, как она проваливается в сон.
Как только она засыпает, я достаю пару холодных бутылок пива из холодильника и выхожу на веранду.
Ноэль следует за мной, приподняв бровь.
– Одиннадцать утра, пап.
Я вздыхаю, делая глоток.
– Знаю, сынок.
– Сколько? – спрашивает он едва слышным голосом.
– Я не знаю, – отвечаю я. – В лучшем случае несколько недель. Но ведь так говорили и в ноябре, так что… – Я пожимаю плечами. – Не знаю. – Я бросаю на него взгляд. – Сынок, твоя карьера…
– Она окончена, пап. – Его голос тверд и уверен. – Я понял это в тот момент, когда упал на лед. Все кончено. Я, наверное, смог бы выжать из своего тела еще сезон или два, но я бы играл отстойно. Лучше уйти сейчас, чтобы люди помнили, каким я был хорошим игроком. Если бы я попытался продолжать играть, это бы затмилось моим последним дерьмовым сезоном или двумя. К тому же, мне пришлось бы играть превозмогая боль. Но сколько уйдет на то, чтобы восстановить это? – Он поднимает правую руку. – Оно было раздроблено, пап. Вдребезги. Его держат винты и пластины. Я пробовал пару упражнений с клюшкой и… – Ноэль качает головой. – Ничего не выходит. Никакой ловкости. В детстве я лучше управлялся с клюшкой.
