Текст книги "Когда-то был человеком"

Автор книги: Дитрих Киттнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 29 страниц)

Непризнание суверенитета другого государства – классическое средство империалистической политики – в перспективе не могло служить миру и разрядке, и вскоре во время демонстраций политически сознательная часть внепарламентской оппозиции скандировала: «Мы требуем от канцлера Брандта признать ГДР!»

Не только по этой причине, но еще и из желания узнать, что же действительно происходит в другом немецком государстве, которое наши средства массовой информации столь дружно охаивали, мы решили провести серию информационных вечеров о ГДР. И так как из первых рук, как известно, можно получить более исчерпывающую информацию, я обратился с просьбой в Совет Мира ГДР направить к нам лекторов, деятелей культуры, писателей, а также прислать фильмы. Реакция была положительной. «Клубу Вольтера» была предоставлена самая широкая информация, которую в Федеративной республике официально предпочитали замалчивать. В те вечера, когда выступали историки и теологи, профсоюзные деятели и поэты, авторы и исполнители песен, политики и режиссеры, зал был переполнен. Возможно, тем самым и мы внесли свою лепту в то, что позднее реалистические воззрения на проблему двух германских государств одержали верх.

Я не мог отказать себе в удовольствии лично нанести булавочный укол тупым сторонникам идеи единоличного представительства. Это, как я надеялся, придавало делу необходимую остроту. В соответствии с содержанием вечеров я окрестил серию довольно точно: «Наш сосед ГДР», – хорошо зная, что такая формулировка – простая и сама собой разумеющаяся – сильнее всего уязвит сторонников «холодной войны».

Одним из самых интересных вечеров из серии о ГДР было чтение стихов с участием Германа Канта. Впервые на Западе должны были прозвучать отрывки из его еще не опубликованного романа «Импрессум». Мы по праву считали этот вечер значительным литературным событием для всей страны и потому пригласили журналистов из всех крупных изданий, ведущих литературный раздел. К сожалению, ни одна из газет не воспользовалась возможностью получить информацию из первых рук. Вот если бы автор был диссидентом – тогда другое дело, тогда интерес к нему проявился бы мгновенно.

Однако отсутствие китов журналистики не стало невосполнимой потерей. Желающих прийти на чтение оказалось столько, что дело едва не дошло до драки из-за восьми или десяти мест, зарезервированных для прессы, которые мы в последнюю минуту отдали простым смертным.

Публика в зале была пестрой: студенты и почтенные книготорговцы, молодые рабочие и представители системы образования. Вечер прошел с успехом. Особенно группа сотрудников общества имени Гёте не переставала удивляться, что такой блестящий писатель, мастер точных формулировок, обладающий даром убеждения и вообще сам по себе просто симпатичный человек – и вдруг именно он подчеркнуто демонстрирует свои коммунистические убеждения…

В средствах массовой информации с публикациями было негусто: беседа в местной газете, короткое радиоинтервью. И только две недели спустя в прессе «свободного» Запада тема «Кант» внезапно замелькала в заголовках на литературных страницах. «Новый роман писателя из Восточного Берлина Германа Канта не будет издан в ГДР, – подчеркивал диктор сводки новостей северогерманского радио. – В студенческом издании ГДР «Форум» прекращено печатание журнального варианта его выдающегося литературного произведения».

Я не успел позвонить самому Канту и уточнить всё лично, так как буквально уже через десять минут после передачи сообщения мой телефон начал беспрерывно звонить, и так продолжалось до конца дня.

Первый из позвонивших оказался редактором гамбургского еженедельника «Цайт».

– Скажите-ка, господин Киттнер, ведь это у вас несколько недель назад выступал с чтением Герман Кант? Какой-нибудь отрывок из романа «Импрессум» был в его программе?

– Да, конечно. Вы ведь получили наше приглашение. Я же вам об этом писал…

– Это очень интересно. Не знаю, слышали ли вы уже: на той стороне на Канта наложен запрет. Ужасно, не правда ли? Может, у вас есть случайно копия его рукописи?

– Нет, к сожалению.

– Но что касается содержания… Вы, конечно же, знаете, о чем там идет речь? Не могли бы мы с вами побеседовать об этом?

Так вот откуда дул ветер! Когда какой-нибудь коммунист выступает с чтением в левом клубе – это неинтересно. Но теперь… может, это политический дисси?… Вот это литературная тема.

– Н-да… – Я продемонстрировал удивление. – Не могу понять… У вас же была возможность послушать все самому, даже записать… Но вы ведь не пришли. На ваш стул мы посадили какого-то молодого рабочего…

Вот так и становятся жертвами собственного антикоммунизма. Я, честно говоря, наслаждался неприятной ситуацией, в которой он очутился, и дал ему это почувствовать.

– Ах, знаете ли, господин Киттнер, такой плотный график… столько много всего наваливается… и секретарши могут забыть положить на стол… Верите или нет: когда ваше письмо попало ко мне, было уже поздно… Да если бы знать… А вы что, действительно не можете мне… Я имею в виду какие-нибудь два-три момента…

– Да, помнится, он отпускал шуточки по поводу графини Дёнхофф ^[12].

Молчание. Графиня – это «кабинеты власти» в еженедельнике «Цайт». Она там задает тон.

– А еще, господин Киттнер? Какие еще темы?

– Ах, знаете ли, столько уже прошло времени с тех пор! Не знаю, что я еще…

– А у вас магнитофона не было? Да, магнитофона. – У него вновь затеплилась надежда. – Вы же наверняка записывали на магнитофон такое важное литературное событие?

Записывали. Но не для него.

– Н-да, хорошая идея, но жаль, что поздно. – Я притворялся, будто размышляю вслух. – Видите ли, я как неспециалист… Вот если бы вы тогда пришли, то наверняка подсказали бы мне. Но вас не было, к сожалению.

Теперь я уже не скрывал иронии.

– Откуда же мне было знать, что это литературное событие такого ранга… Если его игнорирует «Цайт»…

На этом наш разговор закончился. Он все понял. И, надеюсь, извлек урок.

В течение дня звонили и другие журналисты, воспылавшие вдруг интересом к Герману Канту и его книге «Импрессум». Один приглашал меня на беседу в Гамбург (расходы, разумеется, за его счет), другой соблазнял солидным «гонораром за информацию». Каждый из них выражал свое глубокое сожаление, что из-за каких-то не терпящих отлагательства дел не сумел попасть на чтения, но сейчас был преисполнен желания незамедлительно сделать все возможное, чтобы помочь писателю. Все эти беседы протекали примерно в том же духе, что и вышеописанная.

Удивительным образом большинство внезапно объявившихся литературных друзей Канта не считали возможным последовать моему совету и позвонить автору лично – у него ведь был телефон. Они подозревали, вероятно, что тот пошлет непрошеных советчиков куда подальше. Опасение оказалось справедливым.

– Разумеется, речь идет о нелепом недоразумении, – так Кант объяснил мне вскоре свою позицию. – Дело должно быть сейчас урегулировано. Но в своем кругу. Я не позволю таким, как графиня Дёнхофф, Делать из меня мученика и использовать во вред социализму.

Роман «Импрессум» вскоре был издан сперва в ГДР, а затем уже и на Западе. Он стал бестселлером там, и там. А мы были горды тем, что смогли вписать анналы клуба столь важное литературное событие – пусть даже и без поддержки западногерманской прессы. Но с тех пор у меня возникли известные трения с некоторыми редакторами литературных отделов. Существуют они и по сей день.

Дабы не оказаться в роли неких частных предпринимателей, стоящих во главе движения за единство действий ганноверской внепарламентской оппозиции, мы с самого начала решили ограничить свою деятельность в «Клубе Вольтера» организационными и хозяйственными рамками. Мы хотели лишь создать технически оптимальные условия для его функционирования. Наполнять работу политическим содержанием должны были сами группы. Поэтому еще до открытия клуба мы выдвигали идею основать союз под тем же названием, который должен был бы взять на себя политические функции, а также выступать в роли высшей инстанции при принятии всех основных решений, касающихся деятельности клуба. Так и случилось: союз насчитывал уже 250 человек – известных и рядовых членов различных профсоюзов, ученых, политиков, рабочих, учащихся и студентов, представлявших весь политический спектр левых сил. На собрании учредителей, согласно закону о деятельности союзов, было выбрано правление из семи человек с соблюдением норм представительства: каждая более или менее влиятельная группировка получила место и право голоса. После этого можно было действовать.

Но вскоре в рядах тогдашней внепарламентской оппозиции начался раскол, стали возникать непредвиденные трудности, главной из которых была ее неспособность поступиться идеологическими разногласиями, порой минимальными, ради совместных действий. Ежемесячные ассамблеи вылились в беспорядочные дебаты по пустякам. Враждующие стороны с удовольствием занимались обоюдным кровопусканием. Почти на каждой ассамблее избиралось новое правление – волею случая проходили те, кто на данный момент имел большинство сторонников в зале. Каждое правление гнуло свою линию. Оно составляло рабочие планы, принимало программу политической учебы, объявляло темы докладов, иногда на год вперед, и все это так и оставалось на бумаге. Эффективная политическая работа проводилась внутри самих групп – одиночных или объединявшихся во временные коалиции. Правление союза было скорее тормозом, хотя бы потому, что резервировало помещение под мероприятия, которые никогда не проводились.

Одна из действовавших в рамках клуба рабочих групп крайне редко устраивала свои заседания. Зато они проводились при соблюдении строгой конспирации – в отличие от всех остальных организаций, действовавших открыто. Правда, заседал «Рабочий кружок полицейских-демократов» в конференц-зале всего несколько раз.

Их было трое или четверо, молодых полицейских, родственных между собой по духу: будучи свидетелями жестоких действий полиции, они всей душой были на стороне внепарламентской оппозиции. Постепенно их число возросло до 11. Среди них несколько человек были пожилого возраста. Они помогали нам, своевременно оповещая о планах полиции и ее стратегии, но прежде всего вели агитацию среди товарищей, пытались смягчить их агрессивные настроения против левых, искусно подогреваемые полицейским руководством. Их повседневная, настойчивая работа, заслуживавшая всяческого восхищения, помогала ослаблять воздействие распространяемых в их среде антикоммунистических стереотипов.

Легко представить себе состояние какого-нибудь молодого полицейского, который, вместо того чтобы провести выходные дни со своей девушкой, вынужден был в субботу в 4 утра загружаться в бронированную машину, потом с 7 утра стоять целый день без дела где-нибудь на ганноверской площади при полном снаряжении, изнывая от жары, пока в 17 часов не начнется тот самый митинг, на разгон которого их направили. Это случается под вечер, и к тому времени у них накапливается достаточно злости, чтобы идти в бой с той жестокостью, которой ожидает от них руководство. Обратный путь в полицейские казармы – это еще 150 километров, короткое время на сон, и потом все начинается по новой. Поскольку полицейской верхушке лучше других должно быть известно, насколько бессмысленно задействовать такую огромную массу людей задолго до объявленного начала демонстрации, мы не могли не прийти к естественному выводу, что составленный таким образом график служил единственной цели: подогревать эмоции против демонстрантов, якобы виновных в том, что по их милости полицейские лишаются свободного времени.

И вот здесь проявилась находчивость наших товарищей из полиции. Приведем один только пример. Прекрасно зная психологию молодых полицейских, они закупили на собранные для этой цели в клубе деньги огромную партию игральных карт, а утром раздали их своим коллегам. Умиротворяющее воздействие такого вида «сервиса» мы ощутили на себе вечером того же дня: на этот раз полицейские действовали против нас заметно менее агрессивно.

Демократически настроенные полицейские часто предупреждали нас, в каких частях города будут устраиваться облавы против наших расклейщиков плакатов или тех, кто рисует на стенах лозунги. В ходе кампании против чрезвычайного законодательства один из членов нашего клуба, имея при себе краску и кисти, разъезжал в патрульной машине. В то время как он малевал лозунги, полицейские стояли на стреме. И когда после проведения совместной акции где-то в 3 утра патрульным машинам по рации поступило указание от руководства «обращать особое внимание на тех, кто рисует лозунги», на какой-нибудь тихой пригородной улочке из полицейской машины в ответ, вероятно, раздавались взрывы гомерического хохота.

Конечно, коллеги достаточно общались между собой и в служебное время, чтобы обсуждать свои действия. «Конспиративные сходки» в клубе, строго говоря, были не нужны. Они служили единственной цели – вносить растерянность в ряды полицейского руководства. Мы постоянно допускали сознательную «утечку информации» о тайных сборищах. На «заседания» приходили не только 11 настоящих полицейских, но и вдвое большее число надежных и умевших держать язык за зубами гражданских ребят – все переодетые и замаскированные до неузнаваемости: в костюмах с капюшонами или иных фантастических одеяниях. Полицай-президент, без сомнения имевший в клубе своих агентов, вероятно, пребывал в твердом убеждении, что численность кружка составляет 30 или 40 человек. Однажды такая «конференция» была проведена с единственной целью – обеспечить алиби нашим помощникам: на ней присутствовало только двое настоящих полицейских, остальные участники «работали под них». Другие члены кружка в тот вечер браво несли службу и не попадали под подозрение начальства, вздумай оно устроить проверку. Безопасность – прежде всего. Когда маоистская фракция ^[13]клуба пронюхала о заседаниях полицейских, она на следующей ассамблее внесла предложение «вышвырнуть полипов». Резолюция была провалена большинством голосов – наверняка к великому сожалению полицай-президента.

Маоисты в клубе – это особая глава.

После запрета КПГ в 1956 году и герметичного закрытия границ для ввоза марксистской литературы нормальный гражданин ФРГ в течение долгих лет был лишен доступа к произведениям, противоречащим господствующему в стране учению антикоммунизма. Только единожды, используя обходные пути, нам удалось получить большую посылку с брошюрами, содержащими текст Конституции ГДР. Об информационном голоде у людей на такого рода литературу свидетельствует сам факт, что это тоненькое издание вмиг стало у нас бестселлером. В те времена запретов произведения классиков марксизма-ленинизма могли беспрепятственно ввозиться в основном из Китая. Нашему маленькому киоску не оставалось ничего другого, как торговать этой продукцией из Пекина. «Красная Библия Мао», как повсеместно называли тогда «изречения великого председателя», свободно продавалась в универмаге «Карштадт».

Заседавшая в клубе маоистская группировка состояла из одних учащихся. Правда, за исключением одного рабочего, которого они держали для представительства (позднее все подозревали, что он являлся полицейским агентом). Эти двадцать человек всегда проводили свои заседания в конференц-зале за закрытыми дверями. На то были свои причины. Когда они однажды по забывчивости оставили дверь открытой и я случайно заглянул к ним, я должен был закусить губу, чтобы не расхохотаться. «Революционеры» собрались в кружок и усердно скандировали хором «изречения великого председателя» из раскрытой «Библии Мао». И так страницу за страницей. Сборище смахивало на монашеский орден во время совместной молитвы.

Их «революционные» действия не выходили за надежные стены клуба, где эти юнцы чувствовали себя в безопасности и где они или мешали проведению мероприятий, или все время что-то портили. Их любимым занятием было улучить подходящий момент и молниеносно сорвать несколько украшений со светильников, сделанных под старину, которые висели в фойе. Совершив это, они с невинным видом начинали посвистывать, безумно радуясь своим удачным «революционным» действиям. Лишь пообрывав все украшения со светильников, они принялись искать новое поле деятельности.

Однажды я, к своему ужасу, обнаружил, что из читального зала исчезли все газеты. Только комиксы с похождениями Микки Мауса сиротливо лежали на столе. Тем временем в баре несколько учеников устроили костер из газет. Чадило нещадно.

«Что все это значит? – закричал я. – С ума посходили?»

«Тебе не удастся омрачить нашу радость, – последовал внешне миролюбивый ответ. – Как прекрасно горит».

В клубе, кроме них, никого больше не было. Их силы были явно превосходящими. Что делать?

Под издевательские смешки школьников я затушил пожар, старательно вымыл пол и ушел с помойным ведром на кухню. Охваченный гневом, я свалил в ведро кухонные отходы, добавил туда стакан горчицы, слил в «адский бульон» остатки из пивных бокалов. Вернувшись в зал, я молча опрокинул содержимое ведра им на штаны. Чувствуя мою злость, они поначалу пришли в замешательство и отважились лишь на робкие протесты. «Вам не удастся омрачить мою радость!» – парировал я, после чего был вынужден забаррикадироваться за кухонной дверью в ожидании подкрепления.

Когда Фердль Пик предстал перед судом за участие в демонстрации в поддержку Вьетнама, сторонники «культурной революции» не упустили возможности крупными буквами намалевать в фойе на стене: «Членов ГКП – в тюрьму!» И в этом случае я вылил ведро с краской на штаны одному из писак, после того как убедился, что слова тут бесполезны. После этого на какое-то время наступило затишье. Школьники, как они сами признались, стали бояться моего оружия, ибо по возвращении домой им влетало от матерей за испорченные брюки.

Вообще-то я не был сторонником столь грубых методов. Но что еще мне оставалось делать? Когда я несколько раз после подобных выходок запрещал школярам появляться в клубе, эта санкция спустя некоторое время исправно отменялась решением ассамблеи: нужно было-де «сохранять плюрализм».

На том же основании нас вынудили выставлять на продажу в информационном киоске значки с изображением китайского партийного лидера – самых разных цветов и размеров. Мюнхенское отделение ССНС в изобилии регулярно направляло нам эти значки вместе с изданными в Пекине произведениями классиков марксизма. Как только прибывала очередная партия, мы сообщали школярам-маоистам: «Завтра в 18 вечера будет распродажа значков».

Ровно в 17.50 перед киоском выстраивалась дисциплинированная очередь, состоящая исключительно из «революционеров» ганноверских школ. Кристель (она никогда не отказывала себе в этом удовольствии), якобы занятая другими важными делами, наслаждалась зрелищем переминающихся с ноги на ногу покупателей. И ровно в 18, с покровительственной миной на лице, она извлекала из-под стола и раскладывала завернутые в папиросную бумагу изображения кумира перед глазами восхищенных учащихся. Иногда она нарочно тянула с открытием, пока нетерпеливое и неодобрительное покашливание ожидающих не вынуждало начать торговлю.

Маоисты всегда строго выдерживали иерархическую субординацию. Первым в очереди стоял председатель. С видом знатока он исследовал товар, обдумывал все и затем делал тщательный отбор. После того как он оплачивал покупку, наступала очередь второго председателя – по такому особому случаю он всегда наряжался, следуя великому прообразу, в зеленый китель; за ним следовал казначей и так далее, пока, наконец, не доходило до рядовых, которым оставались вожделенные украшения в более простом исполнении. Кристель сопровождала происходившее иронично-саркастическими замечаниями: «Принести тебе зеркало, чтобы ты лучше смог разглядеть, как он на тебе сидит?», «Не находишь ли ты, что, судя по твоему поведению во время последней демонстрации, тебе бы больше подошел значок, меньший в диаметре?», «Тебе обязательно золотого цвета? А серебряного, что, не годится?», «Значок совсем не подходит к цвету твоего лица».

Юные маоисты сносили подобные насмешки с мужеством, граничащим с самоотречением. Однажды, когда на реплику Кристель: «Почему ты хоть изредка не приколешь значок с изображением Ленина?» – кто-то ответил: «Его носят только ревизионисты», – она молча закрыла киоск. Торговля возобновилась лишь неделю спустя, после плаксивых протестов учащихся перед правлением клуба.

Однажды они вознамерились провести более крупную акцию. Под конец года ГКП объявила об организации «красного новогоднего праздника» во всем известном здании «Курхаус Лиммербруннен». Учащиеся-маоисты решили отправиться туда и устроить «ревизионистам» хорошую взбучку. Их крикливые угрозы становились все более дикими. Например, они замышляли перекрыть «большевикам» подачу электроэнергии.

И в самом деле день 31 декабря 1968 года обещал стать памятной датой. Около 22 часов все 20 человек, увешанные значками, в полном составе явились на танцы явно не с добрыми намерениями.

Дирижер, которого заранее предупредили обо всем, при появлении группы мгновенно оборвал музыку и громогласно объявил: «Дамский танец». Поплыла мелодия вальса.

Поседевшие коммунистки безжалостно заключили юнцов в свои объятия и бодро поволокли их на танцплощадку. После второго тура демонстрация «революционеров» рассеялась.

Куда больший успех сопутствовал другой их выходке в стенах нашего клуба. Молодая маоистская поросль при дружеской поддержке анархистской фракции ССНС создала очередь от стойки до окна, они хватали пивные бокалы со стеллажей, подобно каменщикам, передавали их по цепочке последнему, стоящему в очереди, который, широко размахиваясь, швырял их на улицу со второго этажа. Всякий раз при звоне разбитого стекла раздавался ликующий рев. Само собой, никто даже не потрудился посмотреть, нет ли в этот момент внизу кого-нибудь из ничего не подозревающих прохожих.

Когда я попытался прекратить эту опасную и к тому же дорогостоящую глупую затею, то, помимо стереотипного ответа («Ты не можешь омрачить нашу радость»), я удостоился разъяснений: «Бокалы – буржуазный предрассудок. Революционеры пьют из бутылок». Мне не оставалось ничего другого, кроме как объявить: каждый из присутствующих здесь и поименно известных сторонников этой акции отныне будет платить за бутылку пива на 50 пфеннигов больше, пока весь ущерб не будет возмещен. Хулиганство сразу же прекратилось. Мы вскоре собрали деньги на приобретение новых бокалов. Хулиганы пытались устроить бойкот и не покупать пиво, но, поскольку лето было жаркое, из этой затеи ничего не вышло. Когда мы вскоре после этого перешли на бочковое пиво, даже самые оголтелые не решились повторить безобразие.

Цитирование авторитетов в «Клубе Вольтера» было повальной эпидемией. Цитировали всех подряд: Маркса и Прудона, Бернштейна и Ленина, Энгельса и Лассаля, Мао Цзэдуна и Розу Люксембург, Бакунина, Бебеля и Либкнехта. Делалось это с единственной целью – подкрепить свои рыхлые революционно-романтические теории. Часто при этом решающую роль играла манера, а не содержание выступлений. Умение цитировать наполовину обеспечивало успех дела. Я знал одного из руководителей ганноверского ССНС (он не терпел, когда ему возражали), который буквально изо дня в день менял свои политические убеждения в зависимости от того, какую книгу он только что прочитал – Бакунина или Троцкого. Во время дебатов мы иногда могли сказать ему в глаза, какую книгу он прочитал предыдущей ночью.

Как-то в зале для собраний проходила ожесточенная дискуссия. На этот раз большинство принадлежало сторонникам «антиавторитарного» крыла. Я попросил слова.

«А тебе лучше заткнуться!»

Ничего плохого не имелось в виду, таков был жаргон антиавторитарной публики («Ступай трепаться в своих кружках!»).

Я попросил разрешения кое-что зачитать вслух. Неожиданно антиавторитарные великодушно пошли навстречу моему скромному желанию.

Я начал зачитывать пассажи из тоненькой брошюрки. Сразу же после первой страницы раздались выкрики: «Реакционер!», «Предатель рабочих!», «Ревизионист!», «Контрреволюционер!!!»

У меня вырвали брошюру из рук и лишили слова. Один из учащихся-«революционеров» завладел ею с целью громко объявить автора и название «реакционного издания» и подвергнуть меня новому потоку ругани. Однако, бросив беглый взгляд на обложку, он сунул брошюру в карман пиджака и перешел к следующему пункту повестки дня.

Работа называлась «Детская болезнь «левизны» в коммунизме», ее автором был В. И. Ленин.

Ганноверский ССНС тоже вел свою «кампанию среди рабочих». Студенты раздавали листовки перед предприятиями. Под обозначением организации – ССНС – был призыв: «Товарищи! Коллеги!», а затем с первых же строк – рассуждения о «правом позитивизме и классовой юстиции», достоинства которых ставились под сомнение.

Таким канцелярским немецким языком эпохи кайзеровского судопроизводства, каким все это было написано, нельзя было, конечно, завоевать симпатии рабочих. Я договорился с представителями ССНС, что буду «переводить» их словоизвержения, продиктованные добрыми намерениями, на общедоступный язык, добавляя туда ряд конкретных формулировок. Сотрудничество развивалось мучительно, поскольку товарищи зубами и ногтями вцеплялись в каждую буковку своего произведения, состоявшего из набора искусственной профессионально-социологической лексики.

Порой мы часами спорили по каждому предложению, которые я отвергал, потому что никто бы их не понял. ССНС единодушно настаивал на сохранении в неприкосновенности очередной ошибочной структуры предложения, мотивируя свое упрямство ссылками на политические и социологические принципы, не подлежащие корректировке. К сожалению, причиной спора порой оказывалась самая элементарная ошибка, возникавшая при переписке текста с оригинала. Стратеги попросту пропускали какое-нибудь слово, но всякий раз уверяли, что сделано это-де умышленно, по идеологическим соображениям. После этого я больше не получал заказов на редактирование.

В результате длительных переговоров нам удалось организовать дискуссию между ганноверскими рабочими – членами профсоюза «ИГ металл» и ССНС. Собрание проходило в воскресенье, в первой половине дня, в конференц-зале. Около 20 рабочих и примерно столько же студентов уселись друг против друга, обе стороны объявили о своем намерении поближе узнать друг друга. Вскоре у рабочих уже вроде затеплился интерес к студенческим проблемам. После этого шеф-идеолог ССНС (то ли он накануне опять начитался Мао или, может, Троцкого?) выступил с пламенным докладом о необходимости «перманентной революции». По окончании возвышенных речей один из рабочих завода «Фольксваген», член профсоюзного производственного совета, решился задать вопрос: «Коллега, один вопрос: что, собственно, означает слово "перманентный"?» Ответом было долгое и громкое ржание молодых студентов. Покрасневший и смутившийся рабочий поспешил выйти в туалет.

Четверть часа спустя дискуссия увяла и больше никогда не возобновлялась.

Во время одной из демонстраций в поддержку Вьетнама мы собирали пожертвования в пользу Фронта национального освобождения Южного Вьетнама. Картонные коробки с собранными монетами и ассигнациями были поставлены затем в фойе клуба. Вдруг один из лидеров ССНС сунул в коробку руку и выгреб из нее пригоршню монет. «Ну, теперь после трудов праведных перво-наперво принесем себе ящик пива». У него это прозвучало как что-то само собой разумеющееся.

Мы с Кристель энергично запротестовали против попыток использовать пожертвования не по назначению (или, говоря точнее, против воровства).

Тип только криво ухмыльнулся в ответ. «Чего вы хотите? Мы же здесь являемся ганноверским Вьетконгом». Только с помощью двух товарищей от «Социалистической немецкой рабочей молодежи» ^[14]нам удалось, под угрозой физического воздействия, вынудить его вернуть добычу.

Однажды вечером в клубе появился какой-то господин и начал с интересом рассматривать выставку политического плаката. Было заметно, что особое впечатление на него произвел фотомонтаж, изображавший канцлера Кизингера, фигуру одиозную из-за его нацистского прошлого, обменивающегося рукопожатием с Гитлером. Как прикованный, он долго стоял перед коллажем. Наконец он обратился к Кристель: «Вообще-то говоря, не стоит так обижать фюрера, но я куплю этот плакат».

Кристель слегка улыбнулась шутке.

«Вот здесь написана цена, одна марка, это правильно?» – уточнил покупатель и, как только моя жена подтвердила, тут же сунул ей монету в руку.

Кристель бросила ее в кассу. «Подождите, я принесу вам экземпляр со склада».

«Нет, нет, я хочу взять именно этот, – ответил господин и снял картину со стены. – В цену за эту грязь должна входить и стоимость рамки. В противном случае вы, красные свиньи, должны были бы приписать: цена без обрамления».

Затем последовал шквал омерзительных ругательств и заверений, что фюрер быстро бы расправился со всей коммунистической нечистью. Любитель агитпропа оказался неонацистом. Видимо, он пришел для того, чтобы устроить скандал.

Наш друг Петер стоял в этот день за стойкой бара и с некоторого удаления наблюдал за происходящим. Он быстренько собрал друзей, чтобы защитить Кристель. Но едва мы бросились к месту происшествия, как провокатор неожиданно вытащил пистолет и начал угрожать нам.

«Куплено – значит, куплено. А с вами мы еще разделаемся. Это только прелюдия!» – орал он и медленно пятился к выходу – в правой руке пистолет, в левой, под мышкой, картина. Но дверь в это время оказалась блокированной группой учащихся, высыпавших из конференц-зала. Окруженный со всех сторон, нацист счел за благо удариться в бегство. С оружием в руке он проложил себе путь на волю и исчез. При этом свою покупку, мешавшую ему при отступлении, он бросил. Мы с облегчением вздохнули. После того как опасность миновала, из туалета в полном составе возвратилось правление ССНС. До начала происшествия оно заседало за соседним столиком.

В 1969 году в Ганновере проходила последняя федеральная конференция делегатов ССНС – незадолго до своего, в общем-то, логичного самороспуска: организация все глубже погружалась в хаос. По своей обычной разгильдяйской недооценке организационно-технической стороны дела подготовительный комитет позабыл заказать достаточное количество койко-мест для товарищей делегатов. И вот по предложению «антиревизионистской фракции» было решено пойти по пути наименьшего сопротивления и «реквизировать» комнаты «Клуба Вольтера» под спальные помещения. Направить предварительный запрос в клуб никто и не подумал, считая это «буржуазным излишеством». Тем не менее эта весть к обеду достигла наших ушей.