Текст книги "Когда-то был человеком"

Автор книги: Дитрих Киттнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 29 страниц)

Случай этот не единственный. То, что я рассказал о нем, не следует рассматривать как порицание журналиста и моего друга, а только обстановки в стране, которая так охотно называет себя свободной.

КАК Я ОДНАЖДЫ УЗНАЛ, ЧТО ВЫХЛОПНАЯ ТРУБА ИМЕЕТ ОТНОШЕНИЕ К ПОЛИТИЧЕСКИМ СВОБОДАМ

Однажды я получил извещение из полиции. Я должен был уплатить 100 марок штрафа и, кроме того, в картотеку дорожно-транспортных нарушений во Фленсбурге ^[28]мне добавляли еще три пункта. Основание: на моей машине сзади укреплена овальная пластинка с сокращенным обозначением страны – ФРГ…

Я до сих пор рассматриваю этот штраф как наказание, вынесенное по политическим мотивам, поскольку по сей день не могу понять, почему Федеративная Республика Германии, которая официально заявила, что отказывается от своих притязаний на единоличное представительство немецкого народа, так упорно сопротивляется тому, чтобы ее называли полным именем. Спортсмены этой страны во время международных соревнований отказываются (по указанию сверху) маршировать на стадионе как спортсмены Федеративной Республики Германии, хотя в их паспортах в графе «Гражданство» значится черным по белому: «Федеративная Республика Германии». Подчеркиваю: речь идет даже не о сокращенной формуле ФРГ, а о названии государства, написанном полностью. Так вот, когда спортсмены требуют, чтобы на транспарантах было написано «Германия», такое поведение может показаться непредвзятому зрителю не совсем нормальным, если он не знает всей политической подоплеки. США ведь не считают, что это сокращение умаляет их достоинство и не требуют, чтобы во время мероприятий международного характера им дали право выступать под именем «Америки». Но фээргевским судьям, по-видимому, такие взгляды чужды, и вот я должен теперь расплачиваться за нарушение официальных предписаний.

В другой раз я убедился на собственном опыте, как законы, регулирующие дорожное движение, в общем-то, совершенно необходимые, могут служить инструментом в руках полиции, желающей взять в оборот политически неугодных. В 1977 году я выступал с моей программой в Альфельде (маленьком городке в Нижней Саксонии) на окружном собрании членов ''Германской коммунистической партии, которая, к слову сказать, никогда не возражала против аббревиатуры ГКП. Окна гримерной выходили во двор и на улицу, таким образом во время антракта я и мог видеть, как Двое полицейских внимательно осматривали на стоянке машины моих товарищей и что-то записывали, вероятно, номера. В заключение они еще раз, не торопясь, объехали в своей патрульной машине вокруг здания. Такая практика пополнения полицейского досье давно не является чем-то необычным, не раз я наблюдал подобное, например, во время профсоюзных мероприятий.

Поздно вечером, когда публика разошлась, мы с Кристель час спустя наконец-то покинули зал (надо было ещё всё размонтировать, сложить в машину технику, костюмы и реквизит). Не успели мы отъехать и 300 метров от места выступления, как нас обогнала полицейская машина. Жезлом мне было показано что я должен подъехать к тротуару. Полицейские были вежливы и категоричны. «Мы заметили, что насадка на выхлопе вашей машины на 2 миллиметра длиннее, чем положено».

Он буквально так и сказал: «два миллиметра». «Попрошу ваши документы на машину и ваши права, не исключено, что вы получите предупреждение».

Несколько человек, которые стояли напротив, у пивной, наблюдая за происходящим, рассмеялись.

Я усомнился, что полицейские могли заметить такие тонкости с точностью до миллиметра ночью из окна движущегося автомобиля да еще на некотором расстоянии. Я сказал им об этом. «Такие вещи мы видим», – строго заявил один из стражей порядка. Другой побежал к полицейской машине и в самом деле притащил раздвижной калибр. Смерили – два миллиметра! Я недооценил остроту ока закона.

Но тут меня осенило: «Ах, да, вы измерили все на стоянке, когда записывали номера участников собрания».

Проникновенно и безапелляционно, как обычно говорят чиновники, желающие тебя в чем-то убедить, один, судя по всему старший, ответил: «Мы такими делами не занимаемся. Мы живем в демократическом государстве; здесь каждый может собираться где и когда хочет. Я не понимаю, о чем вы говорите. Мы и на стоянке-то не были». Вокруг толпились люди. Он просто не мог позволить себе сознаться: мол, «вынюхивал» что-то на стоянке. И он продолжал свои записи, дабы потом за эту мелочь прислать мне повестку в суд в связи с неслыханным нарушением правил.

Окружающие нас люди переговаривались, кто-то бормотал о тупоумии полиции. Я воспользовался этими настроениями и попытался отговорить служителей закона от их замысла. Не отступая ни на шаг от истины и прибегнув к искусственному бюрократическому немецкому языку, что вполне гармонировало с ситуацией, я заявил: «Эти насадки были всего неделю назад установлены в солидной мастерской, которая официально заказала их в соответствии с предложением фирмы-изготовителя, поскольку серийные изделия были несколько коротки, следствием чего было быстрое закопчение номерных знаков, из-за чего я имел неприятности с полицией. Кроме того, машина с новыми насадками четыре дня назад прошла техосмотр. Контролеры не обнаружили никаких отклонений от норм, включая и несчастные насадки. Хотя бы на миллиметр». Я настолько был уверен в своей правоте, что добавил: «Если вы, прислав мне повестку, непременно хотите выставить себя перед судом на всеобщее посмешище, сделайте это!»

После недолгого препирательства, в котором активно участвовала публика, выкрикивавшая: «Вы просто придираетесь к человеку!» – мы пришли к соглашению по поводу длины насадок (оба ретивых стража чувствовали себя к этому моменту весьма неуютно). Все прозвучало строго и официально: «Хорошо. Я ограничусь в данном случае предупреждением. Вам следует заплатить 10 марок. Согласны?»

Я, чтобы избавить себя от дальнейших неприятностей, заплатил и получил свои бумаги обратно. Зрители разошлись. Я уже собирался уезжать, как вдруг один из полицейских наклонился к окну: «А чья это была вторая ганноверская машина на стоянке?» Я не мог ему ответить – хотя бы потому, что меня душил смех.

ОШИБКА

Поэт и революционер Эрих Вайнерт в Федеративной республике практически никому неизвестен. Это объяснимо в стране, где антикоммунизм возведен в ранг государственной доктрины, где 9 мая кое-кто продолжает оплакивать как «день катастрофы», поражения, а не праздновать как день освобождения немецкого народа от гитлеровского фашизма. Вайнерту, видимо, никогда не могли простить того, что он под Сталинградом в окопах боролся с нацистами с помощью мегафона и силы своего слова. Так возникла парадоксальная ситуация, что имя этого немецкого патриота и писателя (его произведения на полке занимают три четверти метра) больше говорит людям в Советском или на Кубе, нежели в германоязычной ФРГ. Подобное невежество постоянно вызывало у меня раздражение. Дабы создать противовес этому, а еще и потому, что большая часть произведений Вайнерта продолжает сохранять актуальность и по сей день, я выпустил в 1977 году программу, посвященную поэту: «Красный пожарный». Впервые в ФРГ целый вечер со сцены исполнялись произведения и песни этого пламенного борца.

Тем приятнее, что во время первого же представления зал на 800 мест был переполнен молодежью. Может быть, небольшую роль сыграл здесь и привлекательный плакат. На нем был изображен Вайнерт с пожарным шлангом в руке, бившая из него струя воды образовывала большую красную звезду. Было вмонтировано также и мое фото – на сцене, в каске пожарного. Текст звучал так: «Дитрих Киттнер. "Красный пожарный". Ревю Эриха Вайнерта».

Перед началом представления один из журналистов спросил меня – можно предполагать, что в силу своей профессии он был начитанным человеком: «Вы что, пользуетесь теперь услугами другого гастрольного агентства?»

Я ничего не понял, и он, видя мое молчание, указал на плакат: «Ну вон же, написано: ревю Эриха Вайнерта».

На такого нельзя даже хорошенько обозлиться – негодовать надо на обстоятельства, благодаря которым возникают подобные глупые вопросы.

КАК ОДНА ГРАЖДАНКА С ТРУДОМ ПОНЯЛА, ЧТО СВОБОДА МНЕНИЙ ИМЕЕТ ГРАНИЦЫ

Нередко в моем театре после представления разгораются жаркие дискуссии.

«Знаете ли, господин Киттнер, – сказала как-то в один из таких вечеров пожилая дама, сидевшая за столом под номером 2,– вот вы пригвоздили к позорному столбу все пороки нашего государства. Может быть, вы и правы. Но все-таки я здесь, в ФРГ, могу свободно высказать свое мнение, на той же стороне я не посмела бы и рта раскрыть». Говоря о «той стороне», она имела в виду ГДР.

Я знаю, что пресса в ФРГ, за редким исключением, старается создать у своих читателей образ закрепощенного, угнетенного «жителя зоны», который, опустив голову и не решаясь поднять глаза, боязливо крадется по мрачным улицам, ежеминутно опасаясь, как бы во время очередной облавы его не схватили и не отправили в Сибирь.

Киттнер и гитара неразлучны на сцене

Разумеется, существуют и вариации на тему в зависимости от уровня интеллигентности той или иной читательской группы, но, в принципе, образ уже устоялся. Я же во время своих гастролей по ГДР не раз имел возможность убедиться, что проблемы, общественные и политические, обсуждаются здесь представителями всех слоев общества с таким интересом, какой у граждан ФРГ, черпающих информацию в основном в «Бильд-цайтунг», редко встретишь. Не раз доводилось мне в ГДР сталкиваться с откровенными критическими выступлениями. Энтузиазм, с которым каждая сторона отстаивала свое мнение, напоминал по накалу спортивную борьбу. Информированность участников дискуссий о положении дел в своей стране и соседней ФРГ всегда намного выше, чем у граждан западногерманского государства, которое, оставив позади себя период «экономического чуда», медленно, но верно вступило в полосу кризиса. Не раз я желал моим соотечественникам, кичащимся так называемыми «западными свободами», в такой же мере интересоваться делами своей страны, как это делают в ГДР. На это, к слову сказать, направлена и моя деятельность кабаретиста.

Итак, я прежде всего спросил даму, столь гордящуюся возможностью свободно выражать свое мнение: «А откуда вам так хорошо известно, что те, «на той стороне», не имеют возможности ничего сказать? Откуда вы получаете информацию о положении дел в соседней стране?»

На это последовал краткий и точный ответ: «Я читаю "Франкфуртер альгемайне" и "Вельт"».

В подобных случаях, как это ни трудно, смеяться нельзя, чтобы не получить упрека в заносчивости. Вина не только самой дамы, что она считала ведущие печатные органы реакции хорошими газетами.

«Видите ли, – начал я осторожно, – "Франкфуртер альгемайне" является, как известно, рупором крупного капитала, ну, а "Вельт" – издание Шпрингера. Вы в самом деле думаете, что они могут дать объективную информацию о ГДР?»

«Я тоже об этом думала, – призналась она, – но что я могу сделать?»

«Как что? Откажитесь на полгода от одного из изданий, они ведь все равно по большей части пишут одно и то же. И выпишите вместо него какую-нибудь левую газету. Это не значит, что вы тем самым станете разделять ее курс, но вы будете получать информацию с обеих сторон, сможете сравнивать и, тем самым, лучше все себе представлять».

Ответ меня поразил: «Я не могу себе этого позволить».

«Но ведь вы сэкономите, отказавшись от подписки на "Вельт" или "Франкфуртер альгемайне"».

«Нет, я имею в виду не то, – пояснила женщина, – с финансовой точки зрения это не проблема. Но я уже больше пятнадцати лет работаю бухгалтером в одном фирме. Дом, в котором я живу, принадлежит моему шефу, он живет прямо надо мной. Если он увидит, что в мой почтовый ящик постоянно кладут левую газету… Знаете, я уже слишком давно там работаю, а кроме того, не так молода, чтобы начинать все сначала.

Поразительно, что женщина даже в тот момент поняла, как она довела до абсурда выдвинутый ею же самой тезис. Так крепко засело то, что в нее вдалбливали годами. Понадобилось по меньшей мере полчаса (и это был нелегкий труд), чтобы доказать ей что она противоречит сама себе.

И эта дама, безусловно, не является в нашей стране исключением.

КАК Я ОДНАЖДЫ УДОСТОИЛСЯ ВЫСОЧАЙШЕЙ ПОХВАЛЫ

Кабаре, если рассматривать его как занятие, требующее немалых усилий, – это нечто большее, чем ежевечернее пребывание по 2-3 часа на сцене со своей программой. Ведь текст, который ты произносишь, следует вначале сочинить, а значит, предварительно собрать и выверить материал. Затем перевести все на язык кабаре, написать подходящую музыку, придумать и достать реквизит. К этому следует прибавить плакаты, идея оформления которых – тоже твое дело, как и эскизы программок.

Все перечисленное еще можно рассматривать как творческую работу, которая приносит удовлетворение. Но, помимо этого, никто с тебя не снимет огромного количества унылых, изматывающих обязанностей, которые к творчеству уже никакого отношения не имеют. Пробивание и организация выступлений, связи с прессой, составление графика… Словом, то, что видит зритель, – это лишь верхушка огромного айсберга. На один написанный текст кабаре приходятся тысячи писем по организации гастролей. Ко всему еще нужно прибавить 60 тысяч километров, которые я ежегодно проезжаю, гастролируя по стране, и 22 километра вручную проложенного кабеля, необходимого, чтобы все осветить и озвучить. Все это редко учитывается при оценке нашей работы.

Я подсчитал однажды, что на каждое выступление приходятся примерно девять часов подготовительной работы. Когда я принимаю участие в забастовке с требованием ввести 35-часовую рабочую неделю, я при преследую и свои личные интересы, поскольку моя рабочая неделя равняется 91,5 часа.

Как-то раз, выступая в Хайденхайме на вечере, организованном профсоюзами, я готовил сцену к выступлению. Особенно долго мне пришлось повозиться с установкой главного прожектора на 8-метровой высоте. Лежа на животе на пыльных балках (левой ногой зацепился за распорку, а правой балансировал в воздухе), я пытался укрепить прибор весом в ³/ ₄центнера и придать ему нужный наклон. Грязная и трудоемкая работа до седьмого пота.

Тем временем внизу в зале ужинали приятели моих коллег с окрестных предприятий. Они могли наблюдать за моими гимнастическими упражнениями, которые я исполнял, каждую минуту рискуя сломать себе шею. Когда я, потный, перемазавшийся пылью и совершенно задохшийся, через полчаса спустился вниз, пожилой коллега подошел ко мне и спросил: «Это ты будешь потом выступать?»

Тяжело дыша, я подтвердил это.

Тогда он протянул мне свою кружку пива и произнес великие слова: «Теперь я понимаю, почему тебя называют певцом рабочего класса!»

Честно говоря, похвала эта сняла с меня всю усталость.

КЛАССИКА В КЛАССОВОЙ БОРЬБЕ

Выступление мое в профсоюзном центре по вопросам образования, как всегда, закончилось дискуссией. Мероприятие было в общем-то открытым, и поэтому в зале оказалась небольшая группа леваков, которая пришла в надежде устроить здесь бучу или на худой конец спровоцировать ее. Эти апологеты псевдоромантической революции, которую они весьма приблизительно представляли себе, пытались в бурные 60-е годы внедриться в профсоюзы, чтобы использовать потом их трибуну для провозглашения откровенно антипрофсоюзных идей. Это было для них редкой возможностью сблизиться с рабочими – ведь на их собственные псевдореволюционные митинги рабочие даже по ошибке не заходили.

В тот вечер все шло, как обычно бывает на подобных мероприятиях, где предпринимаются попытки перевербовать кого-то на свою сторону. Самонадеянные критики профсоюзного движения вынуждены были вскоре признать, что они до сих пор не посчитали нужным стать членами профсоюза и платить взносы, (поэтому они быстро от нападок перешли к обороне, что не помешало им и в дальнейшем докучать собранию изложением своих личных взглядов и проблем. Стереотипное «да, это так, но…» было приемом, с помощью которого отщепенцы пытались обойти основные вопросы рабочего движения, превращали дебаты в мучительный сизифов труд. По прошествии почти трех часов эти зануды признали свое поражение и, хлопнув дверью, покинули зал. Все с облегчением вздохнули.

Тогда один из присутствовавших в зале подошел к проигрывателю и положил на диск пластинку с произведениями Генделя. Молодые рабочие, которых нечасто увидишь в городских концертных залах, с удовольствием слушали музыку.

Когда отзвучали последние такты, один парень нарушил тишину, деловито заметив: «Ах, если бы социализм уже победил! Тогда можно было бы наконец спокойно слушать Генделя!»

КАБАРЕ

Однажды мне довелось выступать в Билефельде. Это был акт солидарности с бастующими рабочими. Мы с коллегами были по горло заняты, сооружая импровизированную сцену, когда к нам неслышно подкатил один из тех украшенных мерседесовской звездой автомобилей, которые сами по себе являются показателем высокого социального положения их владельцев и на которых предпочитают разъезжать менеджеры концернов и мясники. Из лимузина вышел господин в белоснежной рубашке и сером в голубизну костюме – летней форме руководителей среднего звена в промышленности. Как я узнал позднее, этот денди был одним из управляющих предприятия. Из толпы послышать несколько иронических замечаний в его адрес. Господин в сером вытянул вперед руки, как бы успокаивая толпу. Он хотел что-то сказать. Воцарилась гробовая тишина.

«Господа…» – торжественно начал он. Громовой хохот трудяг в голубых рабочих комбинезонах был ему ответом. Господин понял, что совершил промашку, и решил поправиться. «Дорогие коллеги», – снова начал он. Взрыв смеха. Те, кому понятие «классовая борьба» было известно только понаслышке, могли восполнить пробел в образовании, к тому же на живом примере. Рабочие держались за животы от смеха.

Парламентер от руководства еще раз попытался завладеть вниманием: «Мы все сидим в одной лодке…»

То, что началось после этого, смехом уже назвать было нельзя. Это был гомерический хохот, настоящая оргия смеха. Люди фыркали, рычали и повизгивали от удовольствия. И длилось это несколько минут. Ни один кабаретист, клоун или комический актер не смог бы вызвать такую бурю.

Господин, красный как рак, поспешил укрыться в своей роскошной машине. «Господа рабочие» не обращали больше на него никакого внимания, они все еще досмеивались. В состоянии полнейшей паники он дал газ и укатил, но думаю, что, пока он ехал, смех «коллег» еще долго преследовал его.

У меня в этот день публика, сидевшая в зале была в отменном настроении. И это неудивительно при такой запевке.

КАК Я ОДНАЖДЫ ОДЕРЖАЛ НЕОЖИДАННУЮ ПОБЕДУ

В мае 1982 года, несмотря на энергичные протесты населения (включая представителей городских властей и земельного парламента), в Ганновере была организована выставка-продажа электронной военной техники. Город был охвачен волнением.

Все, начиная от простых, скромных обывателей до шокирующих своим видом и поведением панков, были единодушны: «Мы по горло сыты войнами, уберите оружие из этого города!» Размах движения замолчать было невозможно. Даже в полицейском отчете сообщалось, что только в одной самой крупной демонстрации приняли участие 40 тысяч человек. Следовательно, и число присутствующих при этом полицейских исчислялось как минимум пятизначной цифрой. Город и его окрестности напоминали военный лагерь. Во время митинга, возможно с целью отрепетировать все действия на случай введения чрезвычайного положения, в качестве меры устрашения прямо над нашими головами летали шесть или семь полицейских вертолетов. Кто хоть однажды слышал этот действующий на психику рёв, вселяющий ужас и одновременно пробуждающий в людях агрессивные чувства, тот поймет, чего стоило сохранить порядок в многотысячной армии демонстрантов, пришедших выразить свой протест, и не дать спровоцировать людей на эксцессы.

Отряду полицейских в количестве ста человек были даны права взять штурмом коммуникационный центр «Рашплатцпавильон», когда там будет заседать собрание полномочных представителей демонстрантов. Причем боевые действия разрешалось открывать без предупреждения, не дожидаясь какого-нибудь особого повода Стражи закона и порядка бесчинствовали, буквально как вандалы. Два часа спустя в полицейском донесении, как это обычно бывает в таких случаях, говорилось об «ошибке, происшедшей, к сожалению, по вине какого-то начальника полицейского отряда, который вообще был не из этого района».

На следующий день полицейские службы дали своим подопечным указание начать с демонстрантами дискуссии, чтобы «разрядить» обстановку. Полиция и в самом деле в своем рвении слишком далеко зашла и навлекла на себя возмущение общественности. Теперь повсеместно можно было наблюдать оживленные диалоги между теми, кто приехал в зеленых полицейских машинах и униформе того же цвета, и представителями противной стороны.

Об одной такой беседе я хочу вкратце рассказать, поскольку в ней был затронут важный вопрос, касающийся пользы, которую приносят демонстрации. «Ты думаешь, нам нравится стоять здесь? – спросил меня молодой полицейский. – Пять дней без перерыва в наряде, спать можно только в выставочном зале, куда набивают до ста человек. Конечно, у нашего брата поднимается злость на вас. Ну зачем, спрашивается, вы затеяли эту демонстрацию? Это же ничего не даст. «Скажи, – возразил я, – как ты думаешь, только честно: следующая выставка оружия тоже будет проходить в Ганновере?» «Ну, это вряд ли – после того цирка, что был здесь. Конечно, нет. Если на дело смотреть так, то вы и вправду своего добились». Его коллеги, стоявшие рядом, задумчиво и согласно кивнули. Красноречивое признание.

Перед митингом протеста (официально заявленном и разрешенном), начало которого было приурочено к торжественному открытию выставки в Штадтхалле, где и собрались его участники, весь жилой район на несколько километров был герметически оцеплен полицией. Не забыты были и уличные заграждения, наличие которых можно было объяснить не только необходимостью обеспечить оборону, но и тем, что Закон об облавах применялся на практике. Здесь можно было вволю поиздеваться над людьми. Допускался не только контроль, но и личный досмотр граждан. Около сотни людей, как мы узнали, были окружены на площади, большинство их арестовано и увезено на машинах. Без каких-либо объяснений причин. Подразделения полицейских останавливали автобусы и трамваи, заставляли всех выходить, тщательно проверяли документы у пассажиров. Даже, к примеру, моя 75-летняя мать, человек сугубо мирный, никогда не принимавшая участия ни в каких противозаконных действиях, тоже была подвергнута унизительной процедуре.

Разумеется, на следующий день полиции было чем похвастаться. Особенно много говорилось о конфискованном «оружии». В качестве такового в списке значились канистры с бензином, железные прутья, мотоциклетные цепи и многое другое. Свидетели, правда, сообщали, что в «вещественные доказательства» в основном попали запасные канистры с бензином, домкраты, гаечные ключи и другие инструменты, которые вытащили из машин и объявили конфискованными.

Мотоциклистам в шлемах, ношение которых предписывается законом, не разрешали проезжать, ссылаясь на постановление, запрещающее демонстрантам скрывать или маскировать свое лицо. Если же они появлялись без шлема, их опять-таки не пропускали, поскольку они нарушали правила дорожного движения. Мы узнали также, что жители домов, выходивших на площадь, где проводился митинг, не имели права покидать жилище. Хотя я мог доказать, что мои родители живут в оцепленном районе, мне только после третьей попытки было разрешено проехать. При этом, разумеется, и переписаны данные моих документов и зафиксирован номер машины.

Митинг, проходивший под открытым небом на территории, огороженной колючей проволокой, носил подчёркнуто мирный характер – несмотря на многочисленные провокации со стороны полицейских. Спустя примерно час, когда уже все закончилось и только человек двадцать-тридцать, вероятно, особенно возмущенных неуместным «рвением» властей, стояли, разбившись на группы, и никак не могли закончить дебаты, – так вот, спустя час проволочные заграждения – этот «образец демократии» – все еще не были убраны. Все проходы были закрыты и охранялись полицейскими отрядами.

Я намеревался проехать домой кратчайшим путем. И, кроме того, хотелось посмотреть, что будет, если я попробую «прорваться». Я подъехал на машине к заграждению, вышел и подчеркнуто вежливо спросил у полицейского, будет ли – и если «да», то когда – разрешен проезд. «Здесь проезд запрещен», – услышал я. «А как же я в таком случае попаду в "Ганновер-96"? Туда по-другому не проедешь». И это действительно было так. Ресторан местного футбольного клуба «Ганновер-96», работавший как обычное предприятие общественного питания, находился на полдороге к моему дому, и я, разумеется, тут же почувствовал желание воспользоваться этим обстоятельством из тактических соображений.

«Можете выпить пива и в другом месте!»– Полицейский весь подобрался и, как мне показалось, крепче сжал свою дубинку. С одной стороны, мне было немного не по себе, но с другой – не хотелось и спускать ему так просто. «Ну, уж это вы должны предоставить решать самому человеку, где ему пить пиво». И добавил подчеркнуто бодрым тоном: «Могу я поговорить с вашим начальником, возможно, он в курсе?» «Его здесь нет, он там, сзади. А ну, давайте проезжайте!» Он чуть-чуть приоткрыл заграждение и с угрожающим видом шагнул ко мне. Теперь не оставалось ничего другого, как идти напролом: «Тогда позовите его, пожалуйста, я хотел бы поговорить с кем-нибудь более компетентным».

«Не могу его позвать!» – Полицейский даже побагровел от злости. Дело принимало плохой оборот, поэтому я заговорил с ним почти официальным тоном: «Пожалуйста, пойдите к вашему начальнику, передайте ему привет и спросите, на каком основании я лишен свободы передвижения? – Я выпалил это строго-поучительным тоном законника. – Демонстрантов, которые могли бы угрожать спокойствию и порядку, уже нет, Закон об облавах на Ганновер не распространяется. А если да, то прошу сообщить, каким судьей, когда и где был объявлен вступившим в силу параграф 131 Уголовно-процессуального кодекса». Вначале я решил, что полицейский набросится на меня, но он взял себя в руки и поковылял назад. Видимо, мой авторитетный тон сработал. К тому же, возможно, он узнал меня: мое имя и название театра были крупными буквами написаны на машине. А он наверняка слышал, что защищаться я умею (пусть даже потом, публицистическими или в случае необходимости юридическими средствами). Когда тебя немного знают, это хоть и небольшая, но все-таки защита. Кроме того, у парня хватило выдержки. Так или иначе, но по возвращении моего посланца случилось маленькое чудо. Я еще издалека услышал, как главный, ответственный за ворота, рычал на своих подчиненных: «Открыть! Открыть!» Пока те, скрепя сердце, возились с замками (им все еще не верилось, что дано такое указание), он добавил: «Я говорю это совершенно серьезно!» На нас, стоящих перед заграждением, он даже не смотрел, когда громко, почти истерически заорал на всю площадь: «Пусть проходят! Пусть все проходят! Все!! По мне, так вообще с этого момента пусть каждый проходит, где хочет!» Потом он повернулся к нам своей кожаной официальной спиной и отошел в сторону. Все существо его излучало отчаяние и безнадежность. Люди сначала робко, а потом все веселее стали проходить через заграждение. Я поехал прямой дорогой домой, разумеется, и не думая задерживаться в ресторане клуба. И по сей день я не знаю, какой урок на будущее извлекла полиция из этих событий.

КОРИЧНЕВЫЕ СКАНДАЛЫ

Казалось бы, государственные учреждения Федеративной Республики Германии должны по всей строгости закона преследовать малейшие проявления в стране неофашистской деятельности: ведь неслыханные преступления гитлеровского фашизма еще так свежи в памяти. Тем более, что такая деятельность запрещена конституцией и законодательством страны. Но сколько препятствий приходится преодолевать государству, да еще капиталистическому (правда, провозглашающему себя демократическим и правовым), чтобы проводить в жизнь положения своего Основного закона, может порой подумать какой-нибудь наивный человек.

В действительности все выглядит иначе. В духе нерушимых традиций образца 1933 года нацистские сборища в ФРГ проходят под охраной полиции. Пожертвования организациям – хранителям нацистских традиций относятся к разряду «общественно полезных» и не облагаются налогом. Коричневые партии получают прямые субсидии из Бонна, то есть из средств налогоплательщиков. И не реже, чем раз в квартал в газетах появляются сообщения о том, как в очередной раз тому или иному нацистскому преступнику вынесен оправдательный приговор.

Например, в газетах писали, что судьи в Гамбурге отказались от преследования одного эсэсовского главаря, который, по его собственному признанию, собственноручно топил еврейских детей. По мнению судей, его действия нельзя было рассматривать как убийство, ибо отсутствовали, дескать, характерные признаки такового. Во-первых, о коварстве не было и речи, так как матерям, у которых он отнимал детей, было совершенно ясно, что он их тут же убьет. О жестокости, якобы, тоже не может быть и речи, так как он «только» топил свои жертвы. Беспримерный цинизм!

Юристы из Гамбурга упустили из виду еще один признак, по которому действия, совершенные обвиняемым, можно было квалифицировать, как убийство: «произвольное присвоение себе права распоряжаться человеческой жизнью», «низменные побудительные мотивы», а если еще конкретнее: «расовая ненависть». Эти азы правоведения, известные любому студенту юридического факультета, очевидно, не пришли в голову высококвалифицированным судьям из Гамбурга. К таким приговорам у нас уже привыкли, и никакого общественного резонанса гамбургский процесс не вызвал.

Столь вопиющие факты, свидетельствующие о терпимости (да какой там терпимости – поддержке) коричневой нечисти со стороны официальных лиц, нельзя объяснить только атмосферой круговой поруки, которую старые нацисты именуют чувством «товарищества». Федеративная республика охотно предоставляет высшие государственные посты лицам, которые в свое время были никак не наивными юнцами, а активно проводили в жизнь гитлеровскую преступную политику. Причем делали это порой более рьяно, чем того требовала сама нацистская партия.

Основная причина такого положения в том, что фашизм представляет собой всего лишь одну из ступеней империализма в ее самой жестокой, экстремальной форме, традиционный тормозной кран, за который капитал хватается всякий раз, когда ситуация уходит из– под контроля. С этой точки зрения можно спокойно говорить о единстве действий всех правых. Ультра своими террористическими акциями дают благословенную возможность другим «более умеренным» правым («Посмотрите, ведь мы же являемся центром!») заниматься наведением «правопорядка», как они это именуют, то есть ликвидировать основные демократические свободы.