Текст книги "Когда-то был человеком"

Автор книги: Дитрих Киттнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 29 страниц)

Итак, Дагоберт М. – больной человек. История знает множество примеров, когда в роли убийцы выступает субъект с нарушенной психикой. Отклонения от норм поведения в подобных случаях бывают обычно замечены до того, как свершится непоправимое. Логика подсказывает: если мы сталкиваемся с человеком, который уже после того, как были доказаны преступления нацистов, занимается пропагандой нацизма, то следует проверить, отвечают ли его умственные способности тем требованиям, которые обыкновенно предъявляются к психически здоровому человеку. Отнести этих людей к разряду «ненормальных» и спокойно вернуться к своим повседневным делам – разве можно этим ограничиться? Такие люди в известном смысле сами являются жертвами. Но там, где есть жертвы, есть и виновные. Чаще всего ими бывают так называемые «убийцы за письменным столом».

Не так уж и не правы были те студенты, которые после того, как «умственно неполноценный убийца-одиночка» совершил покушение на лидера студенчества Руди Дучке, скандировали в Западном Берлине: «"Бильд" – соучастница преступления!»

В самом деле, случайно ли, что Дагоберт М. взял в Ганновере на мушку профессора, левого кабаретиста?

«Поддерживать такого человека значило бы вложить ему в руки молоток, которым он потом будет бить наши окна» – так, выступая перед общественностью, если верить газетам, сказал обо мне господин из ратуши, член ХДС.

Другой парламентарий из рядов ХДС на открытом заседании «шутливо» заметил, что его партия готова великодушно выделить 60 тысяч марок, если «Киттнер прекратит свою плодотворную деятельность».

«Он чернит свой родной город в глазах иностранцев», – писала газета «Бильд» после того, как я рассказал представителям двух иностранных радиостанций о безобразиях, которые нацисты учинили в Ганновере. В этой же статье приводилось высказывание представителя печати министерства внутренних дел Нижней Саксонии, говорившего «Киттнер лжет». Он, правда, впоследствии отрицал, что когда-либо говорил такое. Читал ли все это Дагоберт М.?

«Киттнер манипулирует людьми с помощью мегафона», – заявил он в суде. Это фраза из статьи о «Красном кружке»: «С помощью мегафона он манипулирует людьми».

После того как в «Бильд» появляются написанные все на один манер статьи о Киттнере, я и моя семья постоянно слышим угрозы по телефону. Таким образом, никак нельзя утверждать, что риск, которому в ФРГ подвергается кабаретист, непредсказуем. Гюнтер Вальраф это хорошо знает. И если антифашистские организации упрекают западногерманское правительство в том, что оно приуменьшает опасность, исходящую от активистов нацистского движения с его фашистскими настроениями, то это не кажется совсем уж далеким от истины. Это можно понять даже на основе изложенных историй. А ведь здесь собрано далеко не все, что можно было рассказать по этому поводу.

КАК Я ОДНАЖДЫ ОКАЗАЛ ПОМОЩЬ ПОЛИЦАЙ-ПРЕЗИДЕНТУ

Богато украшенная серебром офицерская фуражка западноберлинской полиции долгие годы была украшением моего театрального реквизита. Она «участвовала» во многих моих выступлениях.

На второй день многодневных гастролей в студии УФА в Западном Берлине (место сборищ молодежи, завладевшей территорией бывшей киностудии) незадолго до начала представления за кулисами появился пожилой приветливый господин, руководитель отдела полиции по контактам с населением, или, как таких раньше называли в народе, «околоточный из Темпельхофа».

Он звонил еще утром и спрашивал, когда он может поговорить со мной: его полицай-президент хотел бы получить от меня некоторую информацию.

«Приходите на концерт», – сказал Юппи, выступавший от имени группы, оккупировавшей территорию киностудии. Но стражу порядка это показалось несколько рискованным. «Знаете, не хотелось бы в форме появляться среди молодых людей…»

Порешили на том, что он придет в гражданском костюме. Итак, посланец полицай-президента был в штатском.

Но все-таки он нам не вполне доверял, и потому примерно метрах в 10 за ним дефилировали двое или трое подчеркнуто «незаметных» молодцов спортивного типа. Когда толстяк скрылся со мной за кулисами, свита расположилась у края сцены, внимательно поглядывая по сторонам. Да, хорошенькое представление у них было об искусстве и его носителях!

Честно говоря, я тоже решил проявить осторожность и попросил трех моих друзей быть «случайными» свидетелями.

Представитель власти из Темпельхофа вежливо представился. Внешне он был воплощенное дружелюбие. «Знаете, господин Киттнер, то, что я хочу сказать, идет с самого верха. Господин полицай-президент прямо-таки вне себя. Сегодня утром он читал газету и увидел там ваше фото – то самое, где на вас полицейская фуражка…» Все верно. Газета «Вархайт» опубликовала мое интервью и дала снимок одной из сцен. Небезынтересно отметить, что высший чин всей западноберлинской полиции читал за завтраком орган Социалистической единой партии Западного Берлина. Надеюсь, что за это ему не угрожал запрет на профессию.

«Скажите, пожалуйста, – продолжал несколько взволнованно мой собеседник, – фуражка настоящая? Выглядит она совершенно подлинной».

Мы, как говорится, лишились дара речи. На дворе стоял 1981 год – та самая осень, когда захваты пустующих домов достигли своего апогея. Сенат ХДС с провокационными целями посылал против «захватчиков» один полицейский отряд за другим, было много бессмысленных арестов, применялись «драконовские средства устрашения», имелось огромное число раненых и даже один погибший демонстрант. Город, казалось, вот-вот взорвется. Даже правые депутаты из числа умеренных призывали к перемирию и видели причину того, что на улицах города создалась обстановка на грани гражданской войны, в антисоциальной политике сената и в неслыханном разгуле полицейского террора. А полицай-президент в то же самое время считал своей главной задачей проверку качества театрального реквизита!

По воле своего начальника наш скромный районный представитель полиции выступал в роли шута. «Я должен по этому делу подать докладную, господин полицай-президент прямо-таки не в себе».

«По всему видно», – вырвалось у меня. Наш гость был смущен. Он, конечно, имел в виду другое. Чтобы его успокоить, я передал ему столь важную для него улику.

«Посмотрите сами, я штатский и могу ошибиться».

Он взял фуражку, повертел ее в руках, осмотрел внимательно подкладку и слегка побледнел. Судорожно вздохнув, он пробормотал: «Господин Киттнер, она действительно настоящая!»

Он смотрел на меня с таким подлинным отчаянием, как будто выяснилось, что его давний друг оказался главой гангстерской банды.

Я успокоил его: «Вы не правы. Фуражка, возможно, была настоящей до недавнего времени, но теперь же у нас новая зеленая форма».

«Вы правы». Он явно испытывал облегчение. «Ну, вот видите, – сказал я дружелюбно, – давайте ее сюда!»

Нехотя он протянул мне улику. Но не успел я уложить на полку свое сокровище, как увидел, что в глазах представителя закона вспыхнул огонек нового ужасного подозрения.

«А как давно у вас эта фуражка?»

«С 1968 года», – чистосердечно ответил я.

«Тогда выходит, что она много лет была настоящей!»

Было очевидно, что ему только сейчас стало совершенно ясно, с каким беспрецедентным, неслыханным нарушением закона он столкнулся.

Что ему оставалось делать? Конфисковать фуражку? Арестовать меня? Он был в нерешительности. Внезапно его осенило. Дружеским, хотя и несколько вымученным тоном он осведомился:

«А откуда она у вас?»

«Ах, это я могу вам сказать, дело было в западноберлинском Республиканском клубе», – начал я.

«На Виландштрассе, верно?» – Это прозвучало доверительно. Республиканский клуб был ему известен. Эксперимент оправдывал себя: подозреваемый был готов сотрудничать.

«Да, на Виландштрассе в 1968 году. Ну, тогда еще был этот страшный полицейский террор…»

Собеседник заметно вздрогнул.

«Да, этот полицейский террор, – повторил я невозмутимо. – Вам должно быть это известно».

Он смотрел в землю и переступал с ноги на ногу.

Но я был непреклонен: «Как, вы уже не помните, это же облетело весь мир!» И я, продолжая безжалостно бередить рану, повторил еще раз по слогам: «Этот полицейский террор!»

Господин решил сохранить хорошую мину при плохой игре. Он нехотя кивнул, не поднимая глаз. Ему еще многое нужно было выведать у меня. Источнику, который вдруг забил, нельзя было дать иссякнуть, настаивая на каких-то мелочах…

Я удовлетворенно продолжал: «Ну, вот в связи с этим террором я и хотел сделать программу. (Я еще раз насладился победой.) Да… и я поспрошал в клубе, не может ли мне кто-нибудь раздобыть такую фуражку, имитацию или достать у старьевщика… Ну что вам сказать… на следующий день мне ее принесли». У полицейского в этот момент в руке оказалась записная книжка, и он записал, повторяя вслух «1968-й, Республиканский клуб, Виландштрассе? Правильно?»

Вариация на тему: «Как я однажды помог полицай-президенту»

«Да», – коротко ответил я.

Простак посмотрел на меня. Он хотел, чтобы его следующий вопрос прозвучал совсем невинно, но от внутреннего напряжения голос его дрожал: «Ну и кто же ее принес, господин Киттнер?»

Я изобразил работу мысли, стремление припомнить. Я чесал в затылке, задумчиво подпирал подбородок кулаком. «Знаете, прошло столько лет…»

Эта полицейская ищейка, этот болван напряженно уставился на меня, он прямо-таки сделал стойку: момент был решающий.

Я долго «припоминал». «Погодите-ка… – И тут в моем взоре, как молния, промелькнуло воспоминание: – Его звали… Урбах. Петер Урбах».

В этом месте моего маленького «спектакля» всех моих западноберлинских друзей одновременно охватил «приступ вирусного насморка». Они кашляли, квохтали фыркали в свои носовые платки с такой силой, что следовало бы вызвать дежурного врача, но как иначе они могли бы подавить приступ смеха?

Петер Урбах. Так звали полицейского провокатора, который повсеместно приобрел печальную известность, когда в связи с одним процессом по делу террористов, проходившем в Западном Берлине, вскрылась его грязная деятельность. Годами по поручению сенатора по внутренним делам он вел слежку за левыми и симпатизирующими им лицами, провоцировал, расставлял ловушки. В Республиканский клуб он и в самом деле имел свободный вход и даже выдавал себя за рабочего. Всегда готовый к услугам, он время от времени чинил отопление у какого-нибудь профессора, известного своими либеральными взглядами, или оклеивал его квартиру обоями.

После своего разоблачения он исчез со сцены и, вероятно, где-нибудь в Швеции живет на заслуженную пенсию. Каждому, кто хоть сколько-нибудь интересуется политической жизнью Западного Берлина, имя Урбаха известно. Поэтому ребят и охватил «приступ насморка».

Но наш бравый околоточный ничего не заметил и не заподозрил. Он аккуратно записал в свою книжку, не преминув уточнить: «Итак, доктор Петер Урбах?»

«Нет, нет, – вмешалась моя жена, – Урбах посещал Республиканский клуб, но доктором не был».

От нового «приступа насморка» у моих друзей даже слезы выступили на глазах.

Глаза удачливого детектива блестели. Может быть, его похвалят или повысят в звании? Явно довольный достигнутым, он быстро распрощался: «До свидания, господин Киттнер, успеха вам сегодня. Я бы охотно остался – кабаре всегда должно быть забористым… но вы же знаете… служба, служба…» – И он поспешно скрылся. Вместе с ним исчезли и неприметные господа, что дежурили перед сценой. Не уверен, что упорный исследователь фуражек пожелал бы мне и в дальнейшем успехов и по-прежнему считал бы, что кабаре должно быть забористым. Но, как знать, может быть, он был не лишен чувства юмора.

Расскажу вкратце, в общих чертах, как все развивалось дальше.

Наш детектив наверняка гордо подал свой рапорт. «…При опросе Киттнер показал, что пресловутую фуражку он получил в Республиканском клубе на Виландштрассе в 1968 году от некоего Петера Урбаха (в отделении неизвестен)». Я дорого дал бы, чтобы посмотреть, какое лицо было у полицай-президента, когда он это читал. Уж ему-то, во всяком случае, имя доносчика было прекрасно известно.

Эта воображаемая картина (результат моей помощи, оказанной при расследовании) долго не давала мне покоя, и полгода спустя я все-таки позвонил в президиум западноберлинской полиции и в качестве заинтересованного лица попросил проинформировать меня, чем же закончилось «расследование, в котором я помогал полицай-президенту», и «нашли ли того господина». Я ни слова не сказал о фуражке и не упомянул имени Урбаха. Референт сразу же вспомнил: «Ах, да, это было что-то связанное с кабаре… припоминаю… Ваше имя Киттнер? Да, да, Киттнер, теперь я все вспомнил. Что– то в связи с полицейской фуражкой? Я, признаться, не следил дальше, чем кончилось дело, но я все узнаю и позвоню вам».

Через два дня он и в самом деле позвонил. Коротко и деловито он сообщил мне: «Мы все еще раз проверили и сообщаем вам, что никакого расследования, связанного с полицейской фуражкой, нами не велось. Да, да, вчера мне казалось, что я припомнил этот случай, но выяснилось, что я ошибся. Пожалуйста, пожалуйста… не за что».

Жаль, что все так кончилось: я мог предложить полицай-президенту, так интересующемуся театром, провести еще одно расследование по поводу шариковой ручки, на которой выгравировано: «Внутренняя полиция». Я почти ежедневно пользуюсь этим реквизитом на открытой сцене и даже разрешаю публике удостовериться в ее подлинности.

Поскольку я опасаюсь, что новое расследование в связи с этим важным обстоятельством может несколько запоздать, я объявляю здесь совершенно открыто, откуда она у меня: моя жена нашла ее на полу в нашем театре сразу же после одного из представлений.

КАК ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ХДС ОДНАЖДЫ ПОСЛУЖИЛ ИСТИНЕ

Как-то мне предложили принять участие в предвыборном турне в земле Баден-Вюртемберг. Задумано все было с размахом. Речь шла о чисто внепартийном мероприятии – акции, проводившейся под лозунгом «Голосуйте по достижении 18 лет». Обязательным условием участия было: никакой политической пропаганды. Условие для меня приемлемое: я рассчитывал, что моя публика на основании фактов, всего содержания программы сама сумеет сделать необходимые выводы.

После одного из выступлений в маленьком городке Эльвангене с места поднялся зритель – один из тех людей, которые во всем и всегда любят точность. «Киттнер, давай-ка начистоту: за кого нужно голосовать?»

«Ну, во-первых, голосовать надо. Воздерживаться от выборов, бойкотировать их – это не метод. Можно кастрировать себя самого, можно поручить это сделать кому-то другому. Больно будет и в том, и в другом случае, и главное – результат один и тот же».

Потом я напомнил о данном мной обязательстве – агитировать, оставаясь политически нейтральным.

«Итак, я не могу вам сказать, за кого вы должны голосовать, максимум, что я могу, – это сказать, кого вы не должны выбирать. (Это мне договором запрещено не было.) Я бы рекомендовал вам ни в коем случае не голосовать за те силы, у которых нет ничего иного на уме, кроме интересов денежных тузов, богачей, капиталистов, фабрикантов. Ведь среди нас здесь нет фабрикантов?»

Вслед за этими словами с места вскочил сидевший в зале местный представитель ХДС. Он гневно заверещал: «Какое бесстыдство! Этот господин Киттнер использует внепартийное мероприятие для того, чтобы отговаривать людей отдавать свои голоса ХДС/ХСС!»

В этом избирательном округе число голосов, обычно отдаваемых ХДС, несколько уменьшилось…

НЕДОРАЗУМЕНИЕ

Однажды ХДС здорово попал впросак.

В августе 1971 года Кристель и я отдыхали на острове Нордерней. Это был первый отпуск за время нашей совместной жизни. Разумеется, мы одновременно давали представления. Один из отдыхающих, либеральный, хотя и симпатизирующий ХДС господин из Нордхорна, обещал как-то вечером организовать для нас нечто грандиозное. «Я познакомлю вас с одним бургомистром. Он, кстати, как раз приехал сюда на уик-энд».

Мы встретились в ресторанчике, обменялись несколькими банальностями. После второй кружки пива наш приятель ушел. И тут же бургомистр, который был членом ХДС и к тому же явно не отличался деликатностью, начал: «Скажите, вы ведь вылетели из СДПГ, не правда ли? Представляю, какой зуб вы имеете на партию».

«Ах, знаете, я ведь еще могу подать апелляцию», – уклонился я от прямого ответа. С таким, как он, я вовсе не собирался говорить о своих бедах. Но тот не унимался: «А может, вы как раз ищете новое политическое прибежище?» И когда я проявил полное непонимание, он продолжал: «Ну, я имею в виду, что вы могли бы неплохо ужиться с нами, с ХДС. Мы вовсе не такие нетерпимые, какими нас постоянно изображают. Во всяком случае, то, что с вами случилось, у нас бы не произошло».

Поразительно. Совершенно не поняв случившегося, господин бургомистр пытался завербовать меня на сторону черной реакции. Мы потеряли дар речи. Наше молчание он опять-таки истолковал неверно. «Что касается денег, то вы тоже не прогадаете». Мы с Кристель переглянулись: может, имело смысл использовать впервые предоставившуюся нам возможность увидеть то, что обычно скрывается за парадным занавесом? Это обещало быть интересным.

«Что вы имеете в виду?»

«Ну, вам вовсе не обязательно сразу же вступать в ХДС, во всяком случае официально. Было бы хорошо, если бы мы, скажем, время от времени имели возможность обмениваться мнениями относительно ваших программ… Нет, никакого резкого крена, боже сохрани. Никто вам не поверит. Потихоньку, по чуть-чуть…

Самое главное, чтобы направленность осталась прежней, ну а немного критики красным не повредит, как вы думаете?»

Потом он начал мне расписывать, как замечательно все будет. В конце концов бургомистр стал говорить начистоту. «Если бы вы согласовывали свою программу с нами, то я мог бы гарантировать, что вы будете получать ангажементы от нас. Нет, не через партию, в основном через ведомства по культуре, через организации, занимающиеся проблемами молодежи, и так далее. Кое-где еще к нам прислушиваются. Ну, вы можете сами все хорошенько подсчитать. Я это уже сделал как-то. Вам могут перепасть заказы на общую сумму добрых 80 тысяч марок». И он заказал еще три пива.

Так, значит, обстояли дела. Я прикинулся наивным. «А кто мне гарантирует, что все будет так, как вы мне это расписываете?»

«Ну, поспрошайте в Ганновере. Как вы думаете, кто устроил все эти переходы из одной партии в другую? Это же все прошло через мои руки».

И в самом деле, в ганноверском парламенте было несколько наделавших шуму перебежчиков. Считалось, что за кулисами этого дела всегда скрывался один и тот же политик – хэдээсовец по кличке Бруно Гриф. Я сказал бургомистру об этом. «Вы должны верить моему слову». Больше ничего из него невозможно было вытянуть.

Когда мы отклонили наглую сделку и собрались уходить, мы видели, что «большой человек» выглядел явно ошеломленным. Он искренне не понимал, что творится на белом свете… С тех пор я никогда больше ничего не слыхал о господине бургомистре.

КАК Я ОДНАЖДЫ ПЫТАЛСЯ ПЕРЕВОСПИТЫВАТЬ КАПИТАЛИСТОВ

1 Мая не только Международный день борьбы рабочего класса, для исполнителей песен и кабаретистов этот праздник – один из самых интенсивных рабочих дней в году. Я лично в этом никакого противоречия не нахожу. Я не фабрикант и не миллионер и поэтому знаю, где мое место: среди тех, кому нечего продавать, кроме своей рабочей силы. Причем дело тут не только в том, что я на 1 Мая даю особенно много концертов и выступаю на митингах, благодаря чему в консервативных театральных кругах меня наградили прозвищем «профсоюзный клоун». Лично я в этом не усматриваю ничего зазорного, а воспринимаю как почетный титул. Я горжусь тем, что 1 Мая и всю предпраздничную неделю моей публикой является трудящаяся часть населения – это для меня дело чести.

Только один-единственный раз, а именно в 1974 году, привычный ход событий был нарушен. Незадолго до праздников ко мне вдруг обратились с предложением, крайне меня удивившим: выступить – и где? – в стане противника. Руководство финансового журнала «Капитал» осведомлялось, есть ли у меня время и желание дать концерт 1 мая «перед узким кругом редакторов и деловых партнеров» журнала – участников проходившей тогда ганноверской ярмарки.

Во избежание недоразумений я на всякий случай пояснил, что ни в коем случае не принадлежу к числу тех, кто развлекает публику в общепринятом смысле этого слова, а представляю политическое кабаре левого направления.

«Да, да, это нам известно. Именно поэтому мы и хотим видеть вас у себя в «день труда» (!). Мы знакомы с вашими программами по пластинкам и книгам».

Теперь я был изумлен и из предосторожности попросил тайм-аут на размышление. Столь непростые решения я уже и тогда предпочитал принимать в кругу своего театрального коллектива, то есть со своей женой. Техническая сторона дела была совершенно ясна: весь день 30 апреля и дневные часы 1 мая были полностью забиты – пять выступлений в различных местах. Последний концерт я должен был дать в обед в Эрвитте для рабочих цементной фабрики, которые вели борьбу с предпринимателями и в это время пикетировали предприятие. Так как следующий день был рабочим, вряд ли следовало ожидать, что кто-то пригласит меня выступить вечером. Стало быть, теоретически свободное время у меня было. А практически?

Вообще-то у меня, собственно, никогда не возникало проблем с выбором аудитории, ибо туда, где у меня не было желания выступать, меня, как правило, и не приглашали – из-за взаимной неприязни. Всего один раз я был вынужден отклонить запоздалое и наверняка посланное по ошибке через ведомство по труду приглашение липштадской организации ХДС выступить в поддержку их предвыборной борьбы. Вообще-то я всегда следую своим принципам давать концерты практически везде, где мне гарантируют возможность высказывать свое мнение.

Но данный случай был экстраординарным. Издателям журнала (название «Капитал» использовалось ими отнюдь не для прославления основного труда Карла Маркса, совсем наоборот) моя программа наверняка доставила бы мало радости: они ее хорошо знали. Трудно было также предположить, что в руководство пробрался кто-нибудь из молодых социалистов, вчерашних членов внепарламентской оппозиции, проделавший «долгий путь через институты власти» и запланировавший эту партизанскую акцию. Такой бы обязательно посвятил меня в свои планы. Точно так же трудно было рассчитывать на то, что публика будет настроена достаточно либерально и станет терпеть антикапиталистические высказывания, хоть и облеченные в шутливую форму. Если даже допустить, что сами господа из «Капитала» являются людьми, терпимо относящимися к чужим взглядам, то все равно они должны были опасаться оттолкнуть от себя партнеров по бизнесу, а еще точнее – рекламодателей из крупной промышленности. Такими суммами не будет рисковать ни одно издательство, действующее в условиях «свободного рыночного хозяйства».

Полностью исключалось и предположение, что в данном случае речь могла идти о робкой попытке подсунуть китам экономики и тем, кто себя таковыми считает, хотя бы ничтожную каплю критики капитализма с целью оказать мягкое воздействие на формирование их сознания. Такие люди – об этом свидетельствовала и позиция самого журнала – твердо убеждены в том, что только капитал в состоянии осчастливить весь мир. Обладая стойким иммунитетом против любых посторонних влияний и чуждые каким-либо сомнениям, они в лучшем случае встретят смехом наиболее сильные места в моей программе…

Вот именно. Здесь и зарыта собака. Я должен был сыграть роль клоуна перед финансовыми тузами ярмарки – «профсоюзного клоуна». Им хотелось пощекотать себе нервы, как это бывает, когда, осознавая, что лично тебе ничто не угрожает, смотришь фильм ужасов. Им было бы особенно приятно ощущать свою неуязвимость перед «глупыми шутками глупого клоуна» (подумать только, ведь находятся же такие, которые принимают этот бред всерьез, нет, у нас такие шутки не проходят). И речь шла даже не столько о том, чтобы просто выставить на обозрение «сливкам общества», закосневшего в своих убеждениях левого кабаретиста. Дело было в том, что публика из высших эшелонов власти, снисходительно перемигиваясь, собиралась потешиться именно 1 Мая над проблемами рабочего движения, которые им казались наивными.

Но потом меня стали одолевать сомнения: а не слишком ли я подозрителен к представителям «Капитала»? Возможно, они и не собираются так далеко заходить. И все-таки, когда я вспоминал, перед какой публикой мне предстоит выступать, мне становилось ясно, что мои предположения верны.

Попытки подстроить мне ловушку всегда вызывают у меня неодолимую потребность сделать так, чтобы в нее угодили те, кто ее замышлял. В данном случае у меня были шансы на успех, поскольку план противника был мне известен и я мог положиться на некоторый свой профессионализм и домашние заготовки, которые позволили бы мне самому определить исход поединка. Итак, я принял вызов.

Сначала встал вопрос, сколько мне заплатят за выступление. Я потребовал 2 тысячи марок – в то время это была высокая ставка не только для меня. Если меня хотят попытаться выставить на посмешище, тогда уж для начала пусть раскошелятся, а там будет видно.

«Но у нас соберется не больше сотни людей. Мы. слышали, что обычно вы получаете за свои выступления 800 марок». Говоривший был обескуражен: этот социалист еще пытается подороже продать свою рабочую силу!

«Говоря откровенно, порой я беру и более низкие гонорары. Вот, к примеру, в Эрвитте я выступал вообще бесплатно. Но ведь в вашей среде нет социально необеспеченных, а я ориентируюсь на условия рынка». Над этой последней формулировкой я думал долго. Теперь противной стороне потребовалось время на размышления, но в конце концов она приняла условия.

Крышу одного из самых больших павильонов ярмарки фирма использовала как площадку для отдыха и развлечений ярмарочной элиты. Там было построено просторное бунгало, украшенное вывеской «Клуб "Капитал"», где все было оборудовано, как в роскошном казино, с той только разницей, что абсолютно все развлечения, включая напитки, были бесплатными. Промышленной клиентуре, привыкшей считать все до пфеннига, – фабрикантам, молодым менеджерам, поддерживающим фигуру игрой в теннис, – а также второму эшелону, куда входят редакторы-экономисты и ухоженные секретарши высокого класса, не было, таким образом, нужды пить виски в дорогих, но все же доступных простому смертному заведениях, да к тому же еще и оплачивать заказ. Если руководство считало, что кто– то достоин небольших знаков внимания – в таких случаях слово «подкуп» прозвучало бы чересчур прозаично, – тому просто передавали ключ от этого рая для менеджеров. Удостоенный такой чести мог с полным правом без дальнейших формальностей и обязательств считать себя членом клуба. Некоторые из этих избранных демонстративно носили ключ от райских врат с эмблемой «Клуб "Капитал"» (там собирались могущественные божки экономики) на поясе, как носят свои ленточки – знаки отличия – студенты-националисты, завсегдатаи пивных. Это только свидетельствовало об известном дефиците такта со стороны крупных буржуа.

Программа вечерних развлечений в клубе постоянно обновлялась – певцы, фокусники, шансонетки и, если я правильно помню, научно-экономический доклад – широчайшая палитра либерального времяпровождения. На 1 Мая в сделанном со вкусом календаре значилось: «Ко Дню труда – политическое кабаре Дитриха Киттнера».

Еще полные впечатлений от развевающихся красных флагов в Эрвитте, мы с Кристель минута в минуту прибыли на другой полюс общественных противоречий: на ярмарку. Молодой человек, сдержанный, но внешне вполне дружелюбный, провел нас на площадку для игр менеджеров, находившуюся на крыше павильона, и вежливо передал уже упоминавшийся ключ.

С первых же шагов мы окунулись в атмосферу роскоши – все было сделано со вкусом. Это фешенебельное место отдыха было оборудовано с большой любовью, но еще больше туда было вложено денег. Толстый ковер вызвал у нас чувство, какое бывает у незваных гостей. Бар был забит батареями бутылок шампанского и прочих дорогих сортов спиртного, но выглядело это ненавязчиво. В здании находились телекс, телефон, копировальный аппарат – разумеется, для бесплатного пользования. Тут было все, что только может пожелать себе душа менеджера: не клуб, а прямо-таки штаб-квартира какого-нибудь концерна. Только вместо зала заседания было оборудовано небольшое казино с биллиардом и множеством игральных автоматов, а также автоматизированным стендом для стрельбы. Во всем этом был один лишь недостаток: бесплатное пользование. Не могу себе представить, чтобы игра на автомате доставляла хотя бы половину того удовольствия, которое получаешь, когда выигрываешь право испытать судьбу еще раз бесплатно: здесь ведь в любом случае ни за что не надо платить.

Наш сопровождающий осведомился с гордостью, в которой нельзя было не расслышать стальных ноток: «Ну, господин Киттнер, как вам все это нравится?»

Возможно, из-за того, что я ощущал себя в этой обстановке немного плебеем и мне было необходимо срочно вернуть себе чувство уверенности, я ответил: «Прекрасно, действительно прекрасно, жаль только, что все это не для рабочих».

С этого момента молодой человек стал держаться с нами подчеркнуто холодно.

Обслуживающий персонал в прекрасно сшитых костюмах с эмблемой клуба и белоснежных рубашках с откровенной неприязнью наблюдал за учиненным нами беспорядком в зале, куда мы вносили «юпитеры» и протягивали кабели. Вышколенная прислуга с несколько ироничной миной, но тем не менее предупредительно и вежливо помогала нам всякий раз, когда мы просили об этом.

Время, оставшееся до выступления, мы с женой использовали для того, чтобы совершить короткую прогулку по павильонам ярмарки и пригласить на концерт восемь или десять молодых ребят, в основном студентов, которые подрабатывали здесь в качестве стендистов. Наши расчеты на то, что корректно одетых посторонних пропустят, оправдались. Видимо, это было сделано еще и потому, что хозяева не желали портить атмосферу неприятными сценами, которые могли разыграться у входных дверей. Мы же организовали студентам неплохой вечер с бесплатными напитками, а для себя создали хотя бы небольшой оазис из благожелательно настроенной публики. А это было весьма необходимо нам для выступления.

Роскошный зал был более чем переполнен – в него набилось около 120 человек. Тесно было, как в банке с сардинами: большинство людей, стиснутых со всех сторон, не могли поднести бокал ко рту. Крошечный пятачок возле микрофона я вынужден был отвоевывать себе, чуть ли не пробиваясь локтями.