Текст книги "Когда-то был человеком"

Автор книги: Дитрих Киттнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 29 страниц)

Не успел я раскрыть рот, как из публики раздался первый выкрик. Он полностью отражал настроение, царившее в зале. «Держите крепче свои часы: красные пришли!» Громовой хохот. Кричавший – небольшого роста толстяк, светловолосый, в рубашке, сшитой на заказ, – аж раскраснелся от удовольствия и никак не мог успокоиться от радости.

– На что мне ваши часы? – подчеркнуто простодушно осведомился я. – Они же отстают.

– Это как? – Он все еще фыркал, но уже не так громко. – Неправда, мастер. Мои часы не отстают.

И он горделиво продемонстрировал окружающим свое сокровище.

– Отстают, отстают, – настаивал я, – по меньшей мере на полстолетия.

После этого воцарилась тишина. Слышалось лишь хихиканье тех десяти, которых я привел с собой для поддержки. Теперь мне нужно было завоевать тактическое преимущество. Сцены или какого-либо возвышения в зале не было. Мне было ясно, что, стиснутый со всех сторон, я буду не в состоянии ничего сделать, самые убийственные пассажи утонут во всеобщем хаосе.

– Итак, господа, – возвысил я голос, – давайте-ка поиграем во внепарламентскую оппозицию! Устроим сидячую забастовку. Садитесь-ка на пол, ковер достаточно толстый.

Господа сначала было заартачились. Ясное дело, они меньше всего беспокоились за стрелки на брюках. Они, видимо, сообразили, что и стратегически, и психологически ситуация изменилась бы в мою пользу: ведь тогда им пришлось бы смотреть на меня снизу вверх. Я научился у боннских политиков, что, когда тебе нужно попытаться завоевать благоприятную для себя позицию, это надо делать, прикрываясь интересами тех, кто был ущемлен в своих правах.

__ Ну, смелее, пошевеливайтесь. Тем, кто в задних рядах, ничего не видно. Не будьте же такими эгоистами!

Таким приемом мне удалось вбить первый клин в сомкнутые ряды предпринимателей, ибо, пока стоящие впереди все еще колебались, откуда-то сзади, где находились менеджеры, начал нарастать протестующий хор голосов, скандировавший в столь милой сердцу манере внепарламентской оппозиции: «Садитесь! Садитесь!! Садитесь!!!»

Внедренная в их ряды фракция стендистов поддерживала ущемленных ритмичным похлопыванием в ладоши. Если бы мне когда-нибудь понадобилось отправиться в турне с собственной публикой, я обратился бы к этим студентам, работавшим на ярмарке.

Господам в первых рядах не оставалось ничего другого, как подчиниться давлению большинства. Когда столпы экономики в конце концов оказались повергнутыми на ковер, я посыпал еще немного соли на их раны:

– Вот так, теперь вы наконец хотя бы раз получите возможность смотреть на политику, находясь в самом низу.

Раздавшийся смех исходил уже не только от одних студентов, наши ряды выросли за счет примкнувших к ним секретарш и ассистентов директора.

Представители индустриальной верхушки, разумеется, не оставили попыток помешать мне и продолжали отпускать гнусные замечания. Однако уже достигнутые небольшие стратегические успехи и все еще свежие воспоминания о выступлении у рабочих придали мне такую уверенность в своих силах, а вместе с ней хорошее настроение и остроту реакции, что последнее слово всегда оставалось за мной. Злобных реплик становилось все меньше, и наконец они совсем прекратились. Все время публично садиться в лужу грозило «сильным мира сего» потерей авторитета. Поэтому они предпочли Умолкнуть и выражать свои антипатии демонстративным отказом от аплодисментов. Правда, один из них все же осмелился сделать еще одну робкую попытку.

– Эй, посмотрите-ка, – заблеял он, указывая на мою фуражку, – теперь я знаю, откуда ветер дует. Точно такую же носит канцлер Шмидт.

Смех. Но теперь уже я смело шел в наступление:

– Неправда. Внутри все другое.

И продемонстрировал ярко-красную подкладку.

В третьей сцене – «Как у нас каждый может стать тем, кем он хочет» – я, согласно программе, обратился к «возможно присутствующим здесь миллионерам» и попросил их предстать для всеобщего обозрения в качестве живого доказательства. О том, что среди аудитории находилось несколько таких денежных тузов, свидетельствовала реакция остальных, принадлежавших к средним слоям эксплуатируемого населения. Глаза и указательные пальцы были устремлены на 12 или 15 серьезных господ, находившихся в публике, которых по их внешнему виду можно было принять за представителей средних слоев. Среди них оказался и светловолосый с хвалеными часами. Несмотря на подзуживание других, ни один из этих «капитанов индустрии», ранее державшихся столь независимо, не рискнул поднять руку. Реакцией на это был злорадный смех тех, кто не принадлежал к касте миллионеров. Трещина в господствующей элите продолжала расширяться.

В последующей сцене, посвященной безработным, был такой пассаж: «Только бедных акционеров никто не будет переучивать. Они должны оставаться теми, кем они являются. У них нет выхода, а есть один доход, на который они к тому же вынуждены влачить свое существование. Да еще в какой-нибудь Швейцарии, где все и так чертовски дорого». Когда вслед за этим послышался вздох какой-то дамы, идущий из самых глубин души: «Как верно», – оглушительный смех был свидетельством одержанной победы. Публика теперь окончательно разделилась на крепкое меньшинство симпатизирующих мне и рыхлое большинство, брюзжащее и бросающее вокруг злобные взгляды. Хотя время от времени то один, то другой из числа сидящих с плотно поджатыми губами не мог сдержать улыбки.

Однако такое откровенное проявление веселья по поводу моих антикапиталистических шуток было для смеющихся делом отнюдь не безопасным, в этом смогла убедиться Кристель. Во время всего представления она регулировала звук и освещение, находясь за режиссерским пультом неподалеку от входной двери. Она рассказала мне, как один из стоящих рядом господ настойчиво обращал внимание другого на то, что «вон тот господин» громко смеялся над отдельными пассажами моего выступления.

Вы должны взять его на заметку, – приказал он, а лучше всего запишите-ка его имя.

Да, свободное рыночное хозяйство…

К концу программы вдруг раздался особо агрессивный выкрик:

Прекратите нам рассказывать всякую чушь, от которой волосы встают дыбом! Рабочим живется куда лучше предпринимателей! Кто рискует всем?

Когда я в ответ предложил кричавшему устранить эту вопиющую несправедливость и, не сходя с места, поменяться своим положением и доходами с каким-нибудь рабочим, большинство разразилось озлобленными негодующими криками. Мне удалось утихомирить их обещанием «в качестве компенсации исполнить произведение из репертуара классического кабаре, посвященное 1 Мая и вышедшее из-под пера Курта Тухольского». Речь шла о «Буржуазной благотворительности», музыку к которой написал Ганс Эйслер, песня завершалась призывом: «Вступай в борьбу!» Я вообще-то не намеревался исполнять ее перед предпринимателями. Я полагал, что в ответ они бы лишь снисходительно улыбнулись. Случись это в начале сегодняшней программы, это опасение, без сомнения, оправдалось бы. Но сейчас, после заключительных аккордов, началось светопреставление. Восемь или девять господ набросились на меня с гневными упреками. Остальные сцепились друг с другом. Яростные споры и страсти разгорались – и чем дальше, тем больше. Завязались жаркие позиционные бои – такое увидишь нечасто, когда имеешь Дело с публикой из высших слоев общества.

Во время своего выступления я обосновал известный тезис, что капитал охотно склоняется к тому, чтобы в случае нужды задействовать фашизм в качестве аварийного тормоза, когда другие более элегантные решения, служащие увеличению прибылей, оказываются безрезультатными. Во время первой же дискуссионной баталии после моего выступления ко мне подошел владелец «небольшой фабрики в Баден-Вюртемберге, приносящей средние доходы». К сожалению, я не знаю, что он вкладывал в понятие «средние доходы»: вероятно, сверху на это дело смотрят иначе, чем снизу. Все всегда зависит от точки зрения.

В отличие от своих собратьев по классу этот господин вел себя неагрессивно и держался благожелательно. И он объяснил мне, почему. «Вот это сравнение насчет аварийного тормоза меня убедило. Это ведь действительно так. Для себя я сегодня решил: если когда-нибудь придется выбирать – или фашизм, и я могу сохранить свое предприятие, или социализм, но тогда, разумеется, я его лишусь, – так вот, если встанет такой вопрос, тогда я из соображений гуманности выскажусь в пользу социализма».

Я не сумел объяснить человечному предпринимателю, что имеются еще и другие основания, свидетельствующие о гуманности социализма, так как на него тотчас же обрушился шквал возмущения. О выдержке и самообладании не могло больше быть и речи.

И хотя миссионерская деятельность среди фабрикантов не входила в мою задачу, я с полным правом мог записать вечер в клубе «Капитал» в число удавшихся. Мы с Кристель могли под конец незаметно исчезнуть, испытывая чувство удовлетворения. Дебаты о политике среди власть имущих продолжались и после нашего ухода.

Позднее среди капиталистов, судя по всему, было много разговоров о моих методах работы. Это наглядно проявилось в 1983 году, когда я вместе с другими товарищами по искусству принимал участие в вечере солидарности, устроенном для бастовавших рабочих бременской верфи «Везер АГ», захвативших предприятие. В опубликованном позднее дневнике, содержавшем хронику событий, можно было прочитать:

«Вне всяких сомнений, программа была превосходной. Приехал Дитрих Киттнер. Из-за него все мероприятие чуть было не сорвалось. Директор Шульц узнал о вечере, только когда начали расклеивать плакаты. У него были сильные возражения против выступления этого кабаретиста, известного всей ФРГ. Он считал, что Киттнер способен поднять всех на классовую борьбу. Однако директору пришлось смириться с тем, что, кроме его приказов, есть еще право и воля бастующих. Его попытка наложить запрет на наше мероприятие провалилась, поскольку верфь в это время находилась в руках рабочих».

Для меня это было важнее, чем какая-нибудь премия в области культуры или приглашение выступить на ганноверской ярмарке.

КАК Я ОДНАЖДЫ ДАВАЛ ВЗЯТКУ КАНЦЛЕРУ

В начале 1975 года поползли слухи, что городская казна, которая постоянно испытывает нехватку денежных средств, великодушно «простила» самому богатому человеку в Федеративной Республике Германии, господину Флику, неуплату очередных налогов в сумме около миллиарда марок. Исходя из принципа равномерности налогообложения – выражение, принятое в мире финансов – и принимая во внимание, что у меня не слишком много денег и нет желания бросать их на ветер, я подумал и пришел к выводу: я, как представитель свободной профессии, вынужденный продавать свою рабочую силу, с одной стороны, и как предприниматель – с другой, точно так же, как и господин Флик, являюсь налогоплательщиком. Посему я решил написать господину федеральному министру финансов письмо, которое, не скрою, было просто озорством. Получить ответ я никак не рассчитывал.

«Уважаемый г-н министр!

С интересом узнал, что некоему весьма известному господину Флику был снижен налог на сумму 1,2 миллиарда марок, поскольку он продал пакет акций фирмы «Даймлер-Бенц» не иностранцам, а представителям ФРГ. Отталкиваясь от этого обстоятельства, позволю себе сделать Вам следующее предложение: Федеративная Республика Германии освобождает меня и мое предприятие от уплаты подоходного налога в 1975, 1976 и 1977 годах. Я же со своей стороны обязуюсь сохранить на эти годы мою фирму в руках чистокровных немцев. Если Вы учтете, что в вопросах налогообложения все равны, я уверен, Вы положительно отнесетесь к моему предложению, так как я гарантирую, что не выйду за пределы 1,2 миллиарда марок. Прошу Вас как можно скорее подтвердить свое согласие. В противном случае буду вынужден продать свое кабаре персидскому шаху».

Бонну потребовалось 5 недель на размышление, после чего я получил ответ на бланке федерального министерства финансов. Личный референт министра писал:

«Уважаемый г-н Киттнер!

В своем письме от 29 января Вы ссылаетесь на сообщение прессы, которая не скупится на спекуляции относительно применения § 6б Закона о налогообложении в случае продажи акций. В соответствии с положениями § 6б Закона о налогообложении все лица, обязанные уплачивать налог с прибыли, которая возникает при продаже определенных ценностей в определенных условиях, о которых там говорится, имеют право отложить уплату налога. Если при продаже долевого пая акционерной компании продавец получает прибыль, ему, как указано в § 6б, снижается налог только в том случае, если все операции, связанные с продажей одних ценностей и приобретением на вырученные деньги других, имеют своей целью развитие экономики, идут на улучшение ее структуры или отрасли или служат более широкому налогообложению. Освобождение от уплаты налогов ввиду тяжелого финансового положения может иметь место только в соответствии с § 131 Основного закона о налогообложении. Прошение о возможности воспользоваться положениями этого параграфа Вы должны направить в финансовое управление земли Нижняя Саксония.

С дружеским приветом Энгельман»

В переводе на нормальный язык это означало: у тебя слишком мало денег, чтобы ты мог рассчитывать на какие-либо подарки.

Ну, вот так я, бедный «предприниматель», остался с носом и должен был скрепя сердце платить налоги и размышлять о функции перераспределения, которая, согласно Марксу, присуща капиталистическим государствам. Концерн Флика был застрахован от таких неприятностей.

Причина неравенства в обращении со мной и господином Фликом заключалась, конечно, как я понял позже, не только в том, что его предприятие представляло больший интерес для экономики. Начиная с 1982 года сообщения о скандале, связанном с делом Флика, не сходили со страниц газет: чтобы получить освобождение от налогов на миллиардные суммы, концерн давал крупные взятки членам федерального правительства, министрам земель, предприятиям и казначеям представленных в Бонне партий, этим делом занялась федеральная прокуратура. При обыске была найдена конторская книга, где регистрировались все тайные выплаты: «Для Коля», «Для Ламбсдорфа», «Для Штрауса», «Для Фридерихса» и рядом значились огромные суммы. В ней содержались имена почти всех ведущих политиков «демократических партий».

Взятка канцлеру

Министр хозяйства, например, длительное время вообще не мог руководить своим ведомством. Достойный сожаления министр, вместо того чтобы определять основные направления нашей «свободной рыночной экономики», занимался на протяжении многих лет главным образом тем, что старался спасти себя от тюрьмы.

Я же, простофиля, ограничился простым запросом. Сэкономил, называется! То, что я упустил редкую возможность, лишило меня сна и покоя. Ведь господин Флик в конце концов воспользовался правом свободного предпринимателя купить все, что ему покажется полезным. И если ему нужно купить государство… Так почему же предприниматель Киттнер тоже не может воспользоваться основными свободами, которые предоставляет рыночное хозяйство? Когда федеральный канцлер Коль в 1983 году выступал во время предвыборной кампании в Ганновере, я увидел благословенную возможность наконец-то «сунуть» канцлеру. Десять марок. Я сравнил свои доходы с доходами г-на Флика, и эта сумма показалась мне вполне достаточной. Радостный, я подбежал к трибуне и протянул деньги. Глава правительства Коль вначале инстинктивно потянулся к ассигнации, но потом, увидев, вероятно, что сумма слишком ничтожна для того, чтобы принять ее лично, велел сидевшему неподалеку от него депутату ландтага от ХДС Ганзойеру взять ее. Цель моего пожертвования была совершенно ясной: на обеих сторонах банкноты я написал крупными буквами так, что нельзя было не заметить: «Для Коля». Черным фломастером. Квитанции я не получил. Ведь чересчур большие формальности в деле Флика тоже не соблюдались. В таких делах все основано на взаимном доверии.

Хотя передача денег имела место (и это нетипично) перед лицом многочисленных (3 тысячи) свидетелей, притом совершенно открыто, без обычного в таких случаях конверта, скандал, к счастью, не разразился. В самом деле, такие заголовки в прессе, как «Новый случай подкупа в Ганновере?», «Коль идет на поводу у Киттнера?» – такие заголовки могли бы испортить все дело. Было это 27 февраля 1983 года. С тех пор я все жду, когда мне снизят налог.

СКАНДАЛ. МАЛЕНЬКАЯ ВОЙНА ВОКРУГ МАЛЫХ ЖАНРОВ

«Гарантируется свобода развития науки и искусства» (из статьи 5 Основного закона Федеративной Республики Германии).«Никто не должен преследоваться за свои политические убеждения» (из статьи 3 Основного закона Федеративной Республики Германии).

Пятнадцатилетний опыт жизни на колесах, бесконечные выступления в маленьких подвальчиках и городских театрах, школьных и студенческих аудиториях, в ярмарочных павильонах, гимнастических залах, гостиницах, придорожных кафе и на проселочных дорогах привели к мысли, что даже самый заядлый путешественник, состоящий на службе малых жанров искусства (хочет он признаться в этом или нет), лелеет в душе тайную мечту иметь свой театр, свое пристанище, что так необходимо в беспокойной жизни кабаретиста. Пускай этот театр будет маленьким, но зато постоянно переполненным, и ты с закрытыми глазами находишь тот пятачок на сцене, который через мгновение будет освещен прожектором. Еще в фойе зритель должен проникнуться особой атмосферой, помогающей лучше понять и прочувствовать спектакль. Тебе знакомы все акустические особенности зала, не нужно больше полагаться на случайности, можно избегать ситуаций, при которых чувствуешь себя неуверенно. Ведь техническая оснащенность театра – пускай это на чей-нибудь взгляд может показаться делом второстепенным – способствует сценической импровизации, что в свою очередь помогает избежать застоя в творчестве.

И еще: собственный дом – это нечто большее, нежели место короткого отдыха в перерыве между гастрольными выступлениями и неизбежной в таких случаях массой организационных проблем. Собственный театр – это не просто место, где ты в последний раз проверяешь содержание программ и состояние техники. Ты уже не заезжий гастролер, ты – житель, гражданин этого города, который читает местную газету, хорошо знает проблемы людей, собравшихся в зале, и не должен за пять минут до поднятия занавеса наводить справки о каком-нибудь местном скандале. Насколько благодарнее, а главное, восприимчивее будет реагировать публика, когда мы сумеем использовать бессмысленно растрачиваемое на переезды время для привязки программы к событиям местной жизни. Событиям, известным буквально каждому, легко проверяемым, равным образом касающимся абсолютно всех. Ведь даже если ты используешь местный анекдот как повод для более широких обобщений, при этом возникают более тесные связи между сценой и залом. Логично: баварца легче сагитировать на каком-нибудь примере из жизни Баварии, жителя Восточной Фрисландии – когда обыгрываешь события, происшедшие на побережье Северного моря, хотя в обоих случаях речь идет о ракетах, одинаково угрожающих жизни и в том, и в другом регионе.

Есть и иные преимущества, которые дает собственный театр, во всяком случае, мне так кажется. «Представь себе, – частенько мечтательно говорил я своей жене, – вечером нам нужно только прийти на представление, ну, может, днем еще порепетировать. Отпадает вся бумажная волокита, связанная с планированием турне. Организационные проблемы станут привычным делом. Наконец-то у нас появится больше времени для работы над текстами, а может быть, даже и для личной жизни».

Забегая вперед, признаюсь честно, что в своих мечтах я строил воздушные замки: когда дошло до дела, забот оказалось куда больше, нежели их могла нарисовать наша богатая фантазия.

У меня, конечно, были и другие причины, заставляющие тосковать по собственной, скроенной по моим представлениям сцене. Сегодня, спустя сорок лет, мне стало ясно, что я с раннего детства лелеял эту мечту. Насколько могу припомнить, по крайней мере с семилетнего возраста я, вместо того чтобы рисовать фигурки человечков, малевал контуры театров, чаще всего отдаваясь на волю фантазии. Делал я это во время уроков, привычных разговоров или просто в иные скучные минуты жизни. Порой, чтобы скрасить унылые воскресные дни, я вооружался линейкой и циркулем и чертил проекты на миллиметровке: маленькие и большие театральные здания, макеты сцен и огромные амфитеатры, передвижной цирк шапито с парусиновым верхом и величественные храмы искусств. При этом я никогда не был завзятым театралом, не говоря уже о том, что до известного возраста ни разу не заглядывал за кулисы. Тем не менее мои проекты меньше всего напоминали архитектурные упражнения, а в большей степени были попыткой разработать проект сцены с оптимальными условиями для игры или, во всяком случае, того, что я тогда понимал под этим. Лишь Фрейду по силам разгадать, что скрывалось за всем этим. Только организовав собственное кабаре, я перестал создавать эти фантастические проекты. С тех пор у меня были только реальные планы.

Некоторым из них суждено было осуществиться. Причем три фактора неизменно сопутствовали всем проектам, которые мы затевали, преисполненные радужных надежд: постоянно переполненные залы, отсутствие каких– либо государственных дотаций и непродолжительность существования. Что касается последнего, то причина всегда была одной и той же: расторжение договора со стороны владельца помещения. Первая попытка обосноваться в Гёттингене закончилась тем, что меня вышвырнули: я собирался переоборудовать помещение, а хозяин был решительно против. На Мельштрассе в Ганновере в 1963 году владелец дома предпочел моему театру более доходное предприятие – казино. «Новый дом» – прекрасный ресторан в центре города, построенный в стиле неоклассицизма, чей подвал с крестовыми сводами давал нам приют в 1964-1965 годах, был снесен, и даже пребывание в «Клубе Вольтера» в конце концов закончилось расторжением договора.

Каждый раз мы вкладывали все наши скромные сбережения, а также часть средств, заработанных во время гастролей, в тот или иной проект и всякий раз оказывались у разбитого корыта, без гроша в кармане, хотя на отсутствие публики мы никогда пожаловаться не могли. Решение напрашивалось единственное: мы сами должны стать владельцами наших средств производства!

В 1972 году на Бишофсхолердамм продавался дом, некогда принадлежавший общине евангелической церкви. Мы с женой решились: наделав кучу долгов, стали домовладельцами. Наше новое убежище, по всеобщему мнению, менее всего было пригодно для театра: крохотный домишко в юго-восточной части Ганновера – одна из множества унылых типовых построек 30-х годов, сооружавшихся для добропорядочных буржуа. Улица на окраине, где редко встретишь пешехода, где на километр в округе нет ни одной забегаловки, наводила на мысли скорее о домохозяйках, нежели о кабаре. В ближайшем соседстве находился еще ветеринарный институт, несколько студенческих общежитий и домов для престарелых, спортплощадки и две лавки (были когда-то еще Две, но они обанкротились). И все это великолепие заканчивается примыкающим к городу лесным массивом и дорогой, ведущей на автостраду. Унылая автобусная линия связывает этот пригород, носящий название Бульт, с центром Ганновера. Когда наш план был еще только на стадии обсуждения, даже самые близкие друзья лишь сомнением покачивали головой. Ганновер и без того никогда не считался классической столицей кабаре. И то, что мы рискнули открыть его именно здесь, с нашей стороны было проявлением известного мужества, а тут еще такая дикая окраина. И даже Кристель, без чьей энергии и работоспособности невозможно было бы существование кабаре Киттнера, временами падала духом. Городской совет отчетливо видел грядущую катастрофу. Театр Киттнера поддерживать невозможно, объявил в местной прессе комитет по делам культуры, речь-де идет о мертворожденном проекте. Кабаре и так якобы является «умирающим видом искусства», а уж на Бишофсхолердамм не пойдет никто. Ситуация безнадежная. «Даже "Дикобразы" ^[22]– и те не имели бы там успеха». Убежденный в своей правоте – качество, присущее мне, – я тут же, с ходу устроил одно выступление в актовом зале упоминавшегося уже ветеринарного института, дабы доказать обратное. И доказал: люди пришли на Бишофсхолердамм! Все билеты (а зал вмещал 350 человек) были распроданы. Моя жена после этого успокоилась. Я тоже. Не сделай я этого, мы продолжали бы жить, терзаемые мрачными пророчествами, против которых у меня не было бы никаких других средств борьбы, кроме моего упрямства да еще сознания, что все предприятие продумано до мелочей.

Во время гастролей я познакомился с бесчисленным множеством коллективов, представлявших «малое искусство», – и процветающих, и с трудом сводящих концы с концами, и сделал свои выводы. В одних местах я находил хорошие идеи, в других – ошибки. Суммарный опыт в сочетании с теоретическими выкладками стал основой для изготовления собственного рецепта. Не столь важно «плохое местоположение», как это принято считать, ибо политическое кабаре и без того едва ли может рассчитывать на широкую публику, а скорее на определенный круг зрителей. Поэтому можно свободно отказаться от дорогих помещений в центре города. Точно так же как и от дорогой светорекламы – и не потому, что этого требовало ведомство по градостроительству. Достаточно небольшой витрины в саду и фонаря над дверью. Лишь позднее, в интересах зрителей, мы увеличили витрину и осветили ее: уж очень часто люди тратили по полчаса на поиски театра. По этой же причине вывесили и указатель на дороге, ведущей из города, на котором значилось: «Последний театр на пути к Хильдесхайму» – и это была чистая правда.

Вместо неоновой рекламы мы предложили кое-что другое: подлинную, ощущавшуюся всеми и во всем атмосферу кабаре, которую нельзя ни подделать, ни с чем-то спутать. Люди должны с первых же шагов почувствовать, что здесь им предложат не то, что в кино или городском театре. Те преимущества, которыми пользуются эти культурные заведения в виде денежных субсидий, мы должны были компенсировать за счет фантазии и оригинальности. Таким образом театр независимо от того, что разыгрывается на сцене, обретает свое лицо, а это, по моей концепции, отнюдь не недостаток, а, как говорится, совсем наоборот.

Дистанция между зрительным залом и сценой сократится. Я сам больше люблю, когда в театр приходят люди, которые чувствуют себя желанными гостями в доме. Мы и жить решили в театре, и первое время после открытия я нет-нет да и встречал в антрактах в своей комнате заблудившихся зрителей, изумленно рассматривающих книжные полки. Даже для нас, с нашим стремлением к просветительству, вторжение зрителей в сферу нашей личной жизни было уже слишком и мы были вынуждены принять неслыханно репрессивные меры: сегодня лестницу, ведущую в жилые комнаты, перегораживает шнур с табличкой «жилое помещение». И люди, представьте себе, не переступают границу.

Мы въехали в наш дом в 1972 году, и во время перерывов в турне приступили к переоборудованию зрительного зала, имея массу энергии и мало денег. Первоначально в нем можно было разместить 40 человек, после того, как была сломана стена, – 55. Шаг за шагом мы расширяли площадь зрительного зала и довели ее до 76 мест.

Переобрудование шло труднее, чем ожидалось. Начиная его, мы исходили из того, что если церковь собирала в этом зале своих прихожан, то, стало быть, имелось разрешение властей использовать его для общественных мероприятий. Будет ли публика слушать псалмы или песни кабаре, с точки зрения градостроительной, по нашему непросвещенному мнению, не имеет никакого значения. Глубочайшее заблуждение.

«Нет, нет, – дружески просвещал меня какой-то чиновник, – на зал нужно получить новое разрешение.

Церковь все это время проводила собрания без разрешения».

«Хорошо, но почему им было можно, а нам нельзя?»

«Нет истца, нет и судьи, – последовал ответ. – Ну кто будет придираться к церкви по мелочам?»

Вот именно, господь бог простирает свою длань над домом верующих, защищая его. Нам же, бедным язычникам, нужно было делать запасные выходы, иметь огнетушители, пожарные выходы, аварийное освещение, не– воспламеняющиеся двери и т. д., и т. п. Сегодня наш дом – это в первую очередь сооружение на все пожарные случаи, а потом уже театр. На каждые 19 зрителей имеется отдельный запасной выход. Требование оборудовать в нашем кабаре непременно два туалета заставило меня задуматься: а почему, собственно, церковь, столь ревностно следящая за нравственностью, могла обходиться одним общим? Другой на моем месте сделал бы из этого комическую сценку.

Тем не менее мы не унывали. В течение нескольких месяцев своими руками пилили и приколачивали, измеряли и красили – тяжелая работа. В округе об этом пошли разговоры. В один прекрасный день позвонил какой-то добропорядочный отец семейства, оказавшийся страховым агентом: «Я слышал, строите свой театр. Моя жена, сын и я по субботам и воскресеньям свободны. Помочь вам?»

Еще бы. Так к нам явилась целая семья, и оба выходных все прилежно белили потолок будущего фойе.

«Почему вы помогаете нам?» – спросил я добровольцев.

Ответ был бальзамом на сердце: «Вы ведь тоже жертвовали немало времени на «Красный кружок», а мы все трое ездим на трамвае».

Один бизнесмен подарил две настольные лампы, какой-то руководитель отдела – любитель кабаре – шторы и скатерти. Расчеты по необходимой звукоизоляции стен любезно изготовил некий профессор, придерживавшийся отнюдь не левых взглядов. Разумеется, бесплатно. Но больше всего помогали молодые рабочие и студенты.

В первый же день, когда начались выступления, мы торжественно открыли доску почета с именами помощников. Там, правда, не хватало одного имени, потому что узнать его мы так и не смогли. Незадолго до открытия в дверь позвонили. На пороге стоял пожилой человек, внешность которого никак не свидетельствовала о его принадлежности к обеспеченным слоям общества.

«Здесь будет театр Киттнера? – спросил он и с любопытством заглянул внутрь. – Я читал, что городские власти, к сожалению, отказывают вам в помощи. А я считаю, что такое дело надо поддержать». С этими словами он сунул в руку Кристель конверт и удалился. В конверте лежала купюра в сто марок. Как жаль, что анонимный пожертвователь так быстро исчез, мы бы охотно пригласили его на открытие.

…Из газет мы узнаём, что городской театр будут ремонтировать и заменят кресла. Вот наш шанс, подумали мы.

Тотчас же звоню в управление храмом искусства: «Что вы будете делать со старыми креслами?»