Текст книги "Когда-то был человеком"

Автор книги: Дитрих Киттнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 29 страниц)

Все верно. От уполномоченного Булла я, во всяком случае, никаких документов не получал. Об этом со всей убедительностью свидетельствует его «ответ с отказом на мою просьбу о проверке, датированный 8 сентября. Запрос же, согласно распечатке, был сделан лишь 23 сентября ровно в 13 часов 07 минут и 57 секунд.

Других связей с контролерами в Бонне у меня, к сожалению, нет. И что самое главное: тому, кто подбросил документ, да и мне самому не составило бы труда уничтожить соответствующие цифровые комбинации и указание времени, чтобы замести следы и подстраховаться от возможного преследования. Но если предположить (а это более чем вероятно с учетом известных фактов), что какая-нибудь секретная служба ознакомилась с моей перепиской с федеральным контрольным органом, то тогда, напротив, становится ясно, чьи уши торчат за всей этой историей.

Против подобного предположения свидетельствует только один факт: после кампании, развязанной прессой, сотрудников ведомства по охране конституции земли Нижняя Саксония поразил вирус взаимного недоверия. Там все ищут, где произошла утечка информации. Причем кампания порой принимает трагикомические формы. Персоналу отныне разрешено общаться друг с другом только через слегка приоткрытые двери, а при взаимном обращении прибегать к вымышленным именам и кличкам. Не могу скрыть некоторого злорадства, когда ищейки сами живут в атмосфере страха перед слежкой.

Президент земельного ведомства по охране конституции хотя и безоговорочно признал в радиоинтервью тот факт, что за мной велась слежка, однако предпочел сохранить в тайне, каким образом добывались сведения и какого сорта.

«Потому что, – заявил он дословно, – если мы перейдем к деталям, расскажем, какими документами мы располагаем на господина Киттнера, то раскроем весь объем собранной информации и, тем самым, дадим возможность сделать выводы в данном случае, а также в иных, сходных с ним, каким способом добываются сведения и в каких масштабах. Тогда лица, о которых идет речь, могут легко помешать дальнейшему сбору информации о них».

Но я-то уже хорошо представлял себе, как в действительности добывают сведения, о чем уже рассказал.; Однако, теперь я понял еще кое-что важное: ведомство по охране конституции заинтересовано не только в сборе фактов, но и, в первую очередь, в том, чтобы запугивать людей. Только после того, как последовало специальное разъяснение господина президента, я мог на себе почувствовать: это вовсе не одно и то же, когда ты только смутно предполагаешь и подозреваешь, что за тобой ведется слежка, или когда ты это точно знаешь. Тебе как бы говорят: «Да, мы это делаем, и не вздумай сопротивляться!» Во всем этом есть что-то от изнасилования. И они знают об этом. Психологический террор – вот средство, к которому испокон веков прибегают секретные службы.

При этом в моем случае ведомство по охране конституции пыталось еще разыгрывать великодушие: все-таки оно намекнуло мне, хотя и в завуалированной форме, какого рода сведения собирались. Все дело, оказывается, в моей близости к коммунистам, а власти в подобных случаях должны якобы реагировать заблаговременно, пока человек не попал еще «в сферу притяжения коммунизма», как мне позднее объяснили.

Открыть мне глаза, дескать, было необходимо в моих же собственных интересах. Потому что «в противном случае» я, вероятно, жил бы в постоянном страхе, думая, что причиной слежки может быть что-то другое (например, подозрение в шпионской деятельности или в поддержке какой-нибудь террористической группировки). Было ли это заявление действительно свидетельством их великодушия или новой попыткой запугать меня? Погрозили дубиной: смотри, мы ведь можем все повернуть по-другому?…

Но, в любом случае, я пока что остаюсь единственным гражданином ФРГ, которому сыщики сказали в лицо: да, мы следим за тобой. Это обязывает. Поэтому я, не сходя с места, объявил на пресс-конференции под аплодисменты газетчиков, что обращусь в суд.

Я надеялся вынудить суд принять наконец хоть какое-то решение.

Вообще-то в ФРГ и раньше бывали процессы в связи со слежкой и копанием в чужом белье. Но в большинстве случаев усилия пострадавших оказывались напрасными, потому что у них не было необходимых доказательств. Теперь впервые доказательства были налицо. Я попросил моего друга Вернера Холтфорта направить заявление в суд. Будучи адвокатом, депутатом ландтага и председателем «Республиканского союза адвокатов», он уже не раз выигрывал процессы, на которых отстаивал конституционные права граждан. А именно о правах и шла сейчас речь. А в этой области доктор Вернер Холтфорт был специалистом.

Разбирательство в административном суде было назначено на 16 февраля 1987 года. Но этот день был у меня как раз давно зарезервирован для двух выступлений на фестивале политической песни, проводившемся в Берлине (ГДР). А на сцене нашего театра соответственно должна была выступить Гизела Май. Вот только попросить ее выступить за меня еще и в суде я не мог, хотя в этом случае процесс, без сомнения, стал бы одним из самых знаменитых в истории юриспруденции.

Судьи отнеслись с пониманием к моим затруднениям и отложили начало разбирательства на несколько дней. Обвиняемая же сторона, узнав о причине отсрочки («обязательное присутствие истца в Восточном Берлине по служебным надобностям»), наверняка ввела на меня новые данные в компьютерную систему НАДИС. Возможно, она даже записала на служебном видеомагнитофоне мое выступление по телевидению ГДР.

На суде меня ждала первая неожиданность в лице некоего доктора Р. Гроса (СвДП), представлявшего интересы противной стороны. Я уже упоминал о нем в некоторых моих историях. Когда-то он был министром внутренних дел земли Нижняя Саксония. Многое из того, что осело в электронных хранилищах компьютеров системы НАДИС, происходило как раз в те времена, когда Грос восседал в министерском кресле. Так что противная сторона выбрала подходящего представителя.

Правда, в правовых вопросах доктор Грос был явно не силен. Даже мне, обладавшему отрывочными знаниями из области юриспруденции, и то было видно, что Грос порой беспомощно балансировал на скользком льду, именуемом процессуальным правом. А у судей в эти минуты лица буквально каменели. Правда, и мои попытки выразить возмущение и передать эмоции «пострадавшего» казались мне самому (а уж тем более специалистам) чуточку неуместными. Но ведь я-то не был профессионалом и мог позволить себе роскошь вызывать снисходительные усмешки со стороны юристов.

А вообще-то меня интересовали чисто практические вопросы: что лежит в досье на меня и с какой целью его вообще заводили? Мне было важно иметь возможность свободно болтать по телефону, свободно высказывать свои мнения без оглядки на тайных соглядатаев, могущих вложить в мои слова не тот смысл.

Была и вторая неожиданность – и опять-таки все балансировало на грани законности. Как выяснилось, министерство внутренних дел составило на меня еще одно досье, которое и передало суду – с обязательством хранить его содержание в тайне. Об основном правовом принципе, согласно которому любые документы, любые факты, фигурирующие на процессе, должны предоставляться обеим сторонам, составители досье даже и не подумали.

Судья устранил эту несправедливость, пообещав, с одной стороны, что не примет во внимание материалы, содержащиеся в закрытом досье, а с другой – прежде чем огласить это решение, передал папку Холтфорту, чтобы тот ознакомился с материалами во время короткого перерыва между заседаниями.

Во время беглого, длившегося не более 10 минут перелистывания документов удалось установить, что это были подборки моих высказываний и выступлений. С их помощью преследовалась цель доказать мою близость к Германской коммунистической партии. Наибольшее впечатление производило, пожалуй, приветственное послание в адрес Нюрнбергского съезда ГКП, в котором я благодарил за приглашение, сожалел, что на этот раз не смогу приехать, и выражал убеждение, что коммунистам «принадлежит решающая роль в борьбе за мир и дело рабочих».

Третьим сюрпризом (литературного характера) была речь адвоката Гроса. В ней он раз и навсегда рассеял опасения нации по поводу того, будто секретные службы ФРГ подслушивают телефонные разговоры, занимаются перлюстрацией почты и суют свой нос в банковские счета граждан. Ничего подобного, дескать, быть не может: это ведь запрещено! Невольный смех публики, заполнившей почти весь зал, выражал, без сомнения, радость народных масс в связи с такими райскими условиями жизни. После этого экс-министр внутренних дел начал обосновывать, почему ведомство по охране конституции вынуждено вести за мной слежку: держать в поле зрения опасное коммунистическое окружение – к этому его, дескать, вынуждает закон. И есть еще одна причина – это высказывание Димитрова, заявившего: писатель, выступающий за Советский Союз, важнее тысячи членов коммунистической партии. Вот так-то. Вот почему за мной и надо следить.

И даже если подобное сравнение кому-то может показаться спорным, лично меня это высказывание Димитрова нисколько не смущает. Скорее наоборот, если принять во внимание те усилия, которые предпринимает СССР в деле поддержания мира и разоружения. Гросу следовало бы еще только добавить, откуда он позаимствовал эту цитату. Поиски привели к единственному источнику – одиозному правоконсервативному журналу «Дойчланд-магазин». Из этого ультраправого издания сторонников «холодной войны» почерпнули эту цитату едва ли более умеренные составители справочника из ведомства по охране конституции, а оттуда в свою очередь по служебным каналам она перекочевала к либеральному экс-министру.

Жаль только, что именно ею он аргументировал необходимость закладывать на меня данные в компьютерный котел. Во всяком случае, суд отнесся к этому без всякого понимания и в тот же день огласил приговор, обязав ведомство по охране конституции стереть все данные, заложенные на меня в машину.

Ничего большего мы и не требовали, поскольку с формально-юридической точки зрения ничего другого нельзя было бы добиться. По нашему дополнительному заявлению – сообщить, какого рода данные заложены в компьютер, – не было принято вообще никакого решения, поскольку, согласно убийственной логике юристов, если информация все равно будет стерта, зачем тогда знакомиться с ней?

Потерпела бы фиаско и попытка добиться в судебном порядке, чтобы секретной службе вообще было запрещено шпионить за мной. Совать свой нос и копаться в личной жизни людей с использованием «разведывательных средств» – это ведь и есть та «задача», которую «закон» ставит перед фирмой «Сыск и К ⁰». Чтобы добиться своего, нужно было бы предоставить убедительные доказательства, что у меня вообще нет никаких политических убеждений и, стало быть, у ведомства нет никаких оснований для слежки.

Старая юридическая дилемма: судья в лучшем случае может только интерпретировать параграфы, даже если они будут самыми несправедливыми. Существовал бы, к примеру, закон, принятый с благословения (политического) конституционного суда, по которому всем, кто разъезжает на велосипедах красного цвета, грозит тюремное заключение на срок не менее 10 лет. Судам, хотя они и осознавали бы всю вопиющую несправедливость закона, в принципе не оставалось бы никакого другого выхода, кроме как упечь нарушителя за решетку на 10 лет.

Законы – это показатель того, в каком состоянии находится право. И они ни в коем случае не издаются на вечные времена. Их делают политики, представляющие интересы различных групп населения. Если социальная борьба трудящихся станет обременять концерны, они тут же поручат своим управляющим принять какой-нибудь закон, парализующий возможности профсоюзов устраивать забастовки. Это и будет называться господствующим правом в прямом смысле этого слова.

С подлыми законами надлежит бороться в первую очередь политическими средствами. Юридический путь не является, к сожалению, универсальным средством против негодной политики. Идя этим путем, можно в лучшем случае несколько уменьшить существующую несправедливость, но чаще наоборот – лишь усилить ее. По-настоящему эффективен этот метод только в том случае, когда власть имущие игнорируют собственные законы.

Так было и в моем случае. Ведомство по охране конституции могло продолжать собирать данные, вынюхивать, шпионить, как то предписывает ему закон. Оно имеет право накопить на меня кучу материалов. Оно не имеет права делать только одно (и этим мы воспользовались, подавая заявление в суд): закладывать на меня данные в компьютер. И то лишь благодаря пробелу в существующем законодательстве.

Создатели законов попросту забыли выдать разрешение ведомству по охране конституции на автоматизированноекодирование данных. Подобная оплошность со стороны политиков ему даром в суде не прошла. Но и эти свои полномочия оно со временем получит. Издавать законы о чрезвычайных полномочиях стало в стране традицией. С 1933 года.

И тем не менее приговор суда означал для нас победу. Нам по крайней мере удалось нанести тактическое поражение превосходящему противнику, продемонстрировать, что демократы не должны сдавать свои позиции без борьбы. Само по себе осознание этого могло вселить в нас мужество. Кроме того, процесс вызвал большой интерес у широкой общественности, привлек ее внимание к практикующейся у нас в стране слежке, породил всеобщее возмущение.

Соответствующими были и заголовки западногерманских газет: «Гражданин, которого подслушивали, защищается», «Успех Киттнера», «Победа над ведомством по охране конституции». Сообщения были опубликованы в 80 газетах, некоторые из материалов занимали до 6 колонок. И до самых окраин донеслась весть о том, какой подкоп под демократию ведется в стране. Во всяком случае, глазам общественности предстала картина, резко отличавшаяся от той, которую хотело бы изобразить правительство.

Эти настроения передались и в ландтаг, где Вернер Холтфорт, вернувшись из зала суда, развязал – теперь уже в качестве депутата – дискуссию о деятельности ведомства по охране конституции. Министр внутренних дел Хассельман не сомневался ни секунды: приговор, дескать, неправильный, и баста.

Поскольку я сам в ландтаге не был (а происшедшее выглядит просто невероятным), то процитирую лучше выдержку из солидной буржуазной газеты "Дойчес альгемайнес зонтагсблат»:

«Министр от ХДС откровенно разъяснил, что конкретно имеют право делать его служащие: им разрешено применять для сбора информации разведывательные средства, если эти действия продиктованы соображениями высших государственных интересов. И в этом случае, отрубил министр, они имеют право преступать законы. После этих слов в протоколе появляется примечание: аплодисменты одного из депутатов ХДС».

Вряд ли хлопал в ладоши премьер-министр земли доктор Эрнст Альбрехт, хотя он был первым, на кого можно было подумать. Ведь он сам недавно был вынужден публично признаться в том, что лично поощрял ведомство по охране конституции на организацию нашумевшего взрыва бомбы в тюрьме города Целле. Покушение в то время приписывали «террористам», и таким образом был дан сигнал к очередному взрыву истерии. Остается надеяться, что органы власти, которые попирают закон, считая, что им все дозволено, даже взрывать бомбы, подчинятся приговору суда и сотрут заложенные на меня данные. В своем же собственном компьютере.

Аналогичное пожелание высказал и союз писателей. На его собрании все единодушно приветствовали решение суда о незаконном сборе данных и закладке их в компьютер. Было направлено также коллективное письмо в адрес Альбрехта. При этом коллеги особое внимание уделили высказыванию Димитрова, которое приводил в своей речи на суде «великий инквизитор» ^[32]: «Так как мы выступаем за разоружение и к тому же приветствуем инициативы Советского Союза в этой области, то мы осознаем, что тем самым подвергаем себя опасности преследования со стороны государства в виде слежки, которую ведут секретные службы, собирая на нас досье. Поэтому мы были бы признательны, если бы вы подтвердили, что земельное правительство будет уважать решение суда как по делу нашего коллеги Киттнера, так и в отношении других писателей».

Подмостками для артиста нередко служит и улица

Но адресат смотрел на это дело по-другому и вступил в борьбу за право своих служащих игнорировать законы: земельное правительство подало апелляцию. Небольшая выдержка из нее настолько наглядно иллюстрирует, какого рода свободы существуют в ФРГ, что я не могу в очередной – и последний – раз не процитировать представителя интересов секретных служб: «Для ведомства по охране конституции представляют интерес лишь сведения социальной значимости. Никто не изучает личные мнения; выявляют и дают оценку лишь (! – Д. К.)политическим взглядам, затрагивающим государство и его строй. Поэтому не может быть и речи о регистрации или каталогизации всех сведений, касающихся личности отдельного гражданина».

Это успокаивает. Я имею право, к примеру, без опаски высказывать свое мнение о футболе – оно их не интересует. Лучше всего было бы, если бы я ни о чем, кроме футбола, не думал – тогда я не попал бы в компьютер… Но если я, например, считаю, что сборища эсэсовцев должны быть запрещены, то – бай! – меня тут же зарегистрируют. Как потенциальную угрозу свободному демократическому строю. Это ясно Их же интересуют мои политические убеждения: за кого я, например, голосую – это должно быть занесено в картотеку! Не общие сведения – кое на что я имею право.

А если бы я никогда не интересовался футболом, а только большой политикой и голова моя была бы забита только политикой? В таком случае на меня заложили бы в компьютер все сведения. Правда, тут я был бы сам во всем виноват: почему не обсуждаю другие вопросы – ну, хотя бы как ухаживать за пуделем? А так я должен быть доволен уже тем, что они накапливают обо мне не все сведения. (Хотя, возможно, что мои разговоры о пуделях они бы опять приняли за конспирацию и на всякий случай заложили бы в компьютер: кто знает, что за этим кроется?)

Но так как за длительный период наблюдения они уже поняли, что в моих письмах все равно не будет ни слова о футболе и что я не болтаю часами по телефону о пуделях, они сочли, что им совершенно необходимы полномочия перлюстрировать мою корреспонденцию или подслушивать телефонные разговоры, исходя из высших государственных интересов. Иначе они не смогут регистрировать или заносить в картотеку (или как это у них еще называется) мои политические убеждения.

Вот именно: как это все называется? Судьи десятой палаты административного суда Ганновера записали в своем приговоре: «Не могло бы больше претендовать на право свободного выбора информации такое общество, в котором граждане лишены возможности узнавать, кто, когда, при каких обстоятельствах и какие сведения на них собирает…»

Однако министр внутренних дел успокоительно заявил, что весь этот шум не стоит и выеденного яйца: на основании одного лишь документа, выданного компьютерной системой НАДИС, никто не был бы в состоянии что-либо узнать обо мне. Из бумаги, дескать, известно лишь то, какая секретная служба ведет досье на Киттнера. Великолепно. Стало быть, гарантией сохранения тайны является степень профессиональной тупости сотрудников ведомства по охране конституции. А как по-другому можно расценить это заявление? Допустим, какой-нибудь недоумок из секретной службы под номером 000 сделает на меня запрос по компьютеру системы НАДИС, получит все данные, а в них в разделе «деликт» ( «проступок». –Прим. перев.) 12 раз проскочит код «085», что означает «старые левые». И что же, после всего этого он не будет знать, что я за птица?

Действительно ли они настолько тупы, что в 1972 году не заметили нашего переезда на Бишофсхолердамм? Или же они, согласно документу, извлеченному из НАДИС, после этого сознательно следили только за гаражом, который я сохранял за собой на старом месте те два года? В нем я держал машину-развалюху в качестве дешевого источника запчастей для нового автомобиля. Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно…

Радиостанция «НДР» также дала этому делу меткую опенку: «С одной стороны, вызывает сомнение, раздражение, если не возмущение тот факт, как секретная агентура противозаконно вторгалась в личную жизнь и деятельность кабаретиста Дитриха Киттнера. С другой стороны, как мне кажется, успокаивает то, что у нее явно нет других, более неотложных дел. В данном случае нас не должно огорчать, что деньги налогоплательщиков выбрасываются на ветер».

К этому добавить нечего. Или как это записано в компьютере системы НАДИС: «Других сообщений нет».

Нет, есть еще кое-что. Вскоре после вынесения приговора как-то по окончании представления в нашем новом Театре на Кюхенгартене со мной завели разговор два «частных лица». Нет, они никакие не агенты, утверждали оба, хотя никто их об этом и не спрашивал. При этом они смотрели на меня преданными глазами. Но, как говорили эти «поклонники кабаре», они легко могут себе представить, какие чувства испытывают сотрудники спецслужб, когда кто-то вроде меня, обладающий интеллектуальным превосходством над ними, водит их за нос и вообще осложняет им жизнь. В новой программе «Строптивая перепись» так, дескать, все умело сформулировано, что с юридической стороны и не подкопаешься… Вот такие вещи могут довести агентов до белого каления. Теперь, по их мнению, меня еще сильнее зажмут, соберут больше материала, чтобы скомпрометировать меня…

«Н-да, – сказал я, – это будет непросто: я ведь все записываю. Я делаю почти все на глазах общественности. В этом моя защита». После чего оба «частных лица» вежливо распрощавшись, удалились. Они смеялись.

Месяц спустя – я уже находился в турне – мои сотрудники, придя в театр, обнаружили, что ключ не входит в замочную скважину. Ничего удивительного: на дверях висело уведомление из уголовной полиции. В нем было сказано, что сегодня кто-то взломал замок и проник в помещение. Приехав по вызову соседей, полиция осмотрела место происшествия, после чего был вставлен новый замок. Ключ от него можно получить в полицейском участке. Ведется следствие.

Дело так и не было раскрыто. Расследование приостановили три месяца спустя. Преступников не нашли.

«Взломщики» должны были быть восторженными поклонниками кабаре. Они оставили в неприкосновенности небольшую сумму денег, открыто лежавших на столе. Зато пропало несколько магнитофонных и видеокассет. Они содержали запись еще не обнародованного номера из моей программы «Строптивая перепись».

Это последнее сообщение следует рассматривать, разумеется, как простую констатацию факта. И не более того.

СЕМЬ ПИСЕМ ВРЕМЕН «ПОВОРОТА»

В конфликтных ситуациях с властями, когда приходится продираться сквозь бюрократическую чащобу нелепейших постановлений, Швейк, которого я так ценю за его логику, частенько служил мне путеводной звездой.

Ведь чиновничий аппарат оказывается совершенно беспомощным, когда его припрешь к стенке, особенно если действовать строго в рамках правил, им же самим и установленных. Вполне понятный страх чинуши попасть в дурацкое положение служит для таких, как я, известной гарантией, что в своих ответных действиях он не решится зайти слишком далеко. И если твой вызов облечен в сатирическую форму высокого класса, то ты, как благородный человек, предоставляешь противнику выбор – попасть либо в глупое, либо в глупейшее положение. Этим принципом я руководствуюсь на сцене кабаре, однако он неоднократно оправдывал себя и в житейских ситуациях.

«Поворот» от социально-либеральной коалиции в сторону махрового консервативного альянса денежных тузов, происшедший в ФРГ осенью 1982 года (мнением избирателей при этом не поинтересовались), предоставил мне не только возможность выступить с новой, до сего дня пользующейся наибольшим успехом программой "Maden in Germany" ^[33], но и завязать обширную переписку. При этом многие мои письма остались, к сожалению, без ответа.

1. КАК Я ОДНАЖДЫ ПЫТАЛСЯ ПРЕДОТВРАТИТЬ ПРАВОНАРУШЕНИЕ

На пост министра внутренних дел в новом правительстве (он же – лицо, ответственное за охрану конституции) прочили тогда доктора Фридриха Циммермана – личность весьма реакционную, одного из ярых сторонников «политики дубинки». В народе его прозвали «записным свидетелем». В ходе одного из судебных процессов, типичных не только для Баварии, он однажды дал ложные показания против своих политических противников. Ему удалось избежать наказания за лжесвидетельство, поскольку он предъявил справку от врача, где говорилось, что во время дачи показаний под присягой он пребывал в состоянии, при котором не мог полностью отвечать за свои слова.

Но если человек настолько слаб здоровьем, то кто может поручиться, что у него не будет рецидива? Потому я и написал письмо.

«В генеральную прокуратуру

Оксфордштрассе, 19,

5300, Бонн Ганновер, 1.10.1982 г.

Уважаемые дамы и господа!

Как гражданин считаю своим долгом сообщить вам о готовящемся правонарушении, которое может произойти в будущем.

Мне стало известно, что в ближайшее время господин доктор Фридрих Циммерман будет приносить присягу в зале пленарных заседаний бундестага. Мне кажется, что после печального и хорошо всем известного случая вам следовало бы выступить с ходатайством, чтобы господина доктора Циммермана не приводили к присяге.

Я был бы благодарен, если бы вы подтвердили получение моего письма. Копию его направляю президенту бундестага.

С дружеским приветомДитрих

Киттнер»

Четыре недели спустя я получил ответ из боннской прокуратуры.

«

На Ваше письмо от 1.10.1982 г.

Уважаемый господин Киттнер!

Упомянутое Вами письмо поступило к нам 5.10. 1982 г. В нем мы не усмотрели ничего, что побудило бы прокуратуру к действиям.

С уважением Ирсфельд, обер-прокурор»

Рисковые люди эти юристы: они позволяют министру принять присягу, в которой тот клянется защищать народ от бед и быть справедливым к каждому… А что мои опасения по поводу стиля нового боннского правительства не были беспочвенными, выяснилось спустя некоторое время, когда юстиция начала расследование уже против самого канцлера Коля. Его подозревали в даче им ложных показаний под присягой перед парламентским комитетом, расследовавшим «дело Флика». При этом было установлено, что он давал запутанные показания.

Как это канцлер сказал тогда по телевидению, вступая в должность? Для того чтобы управлять страной, ему-де нужна «милость» народа. В толковом словаре слово «милость», «снисхождение» трактуется как «незаслуженная мягкость».

2. КАК Я ОДНАЖДЫ ПРОЯВИЛ НЕСГОВОРЧИВОСТЬ

Уйти от наказания за действия, стоящие на грани уголовно наказуемых, удалось и другому видному деятелю ХДС Вальтеру Ляйслеру-Кипу.

Этот человек занимал пост министра финансов земли Нижняя Саксония и одновременно исполнял обязанности казначея своей партии. В 1982 году стало известно, что именно он, верховный сборщик налогов Нижней Саксонии, разослал предпринимателям типовое письмо, в котором призывал их переводить пожертвования в кассу ХДС. Попутно он разъяснял, как сделать, чтобы переводимые суммы не подвергались налогообложению.

Митинг сторонников мира в ФРГ. Выступает Дитрих Киттнер

Когда все вскрылось, этот достойный человек пытался выкрутиться, утверждая, будто лично он не подписывал никаких писем, призывавших нарушать законы. Это якобы сделал за него автомат, механически ставящий его подпись. Поэтому он-де готов взять на себя только политическую ответственность (которая, как известно, гроша ломаного не стоит), но отнюдь не уголовно-правовую…

Так что я почти не удивился (при таком-то уровне автоматизации), получив вскоре после того, как Коль в 1982 году возглавил правительство, письмо от федерального правления его партии с предложением заполнить прилагаемое заявление о вступлении в члены ХДС. Это была уже не первая попытка с их стороны… На этот раз предложение больше напоминало категорический приказ. Я послал ответ.

«ХДС – „Клуб предпринимателей", Федеральное управление делами, Конрад-Аденауэр-Хаус,

5300, Бонн-1 3.11.1982 г.

В письме от 14.10.1982 г. вы сообщаете мне, что были бы рады «в скором времени иметь честь приветствовать» меня «в качестве активного члена» ХДС.

Меня радует, что вы вербуете меня. А то я уж было решил, что после 1971 года, когда мне предлагали вступить в вашу партию, суля при этом некоторые материальные блага, вы прекратили свои попытки и с тех пор лишь подвергали меня политическим нападкам на всех уровнях – федеральном, земельном и коммунальном. И вот опять передо мной очередное свидетельство ваших отчаянных попыток.

Со своей стороны я бы только приветствовал, если бы ваша партия предприняла больше усилий для обеспечения широкого представительства в своих рядах различных течений, чему могло бы способствовать создание внутри нее левого крыла. Однако прошу отнестись с пониманием к тому, что я не могу выполнить ваше указание – заполнить формуляр прилагаемого заявления и переслать его вам. Мои симпатии больше принадлежат партиям, которые не стремятся оборвать мою жизнь, размещая в стране новые ракеты средней дальности, или лишить меня свободы, все шире практикуя запрет на профессии.

Из истории мы знаем, что после смены правительства 30 января 1933 года многие немцы в марте того же года вступили в НСДАП. В народе их тут же окрестили «павшими в марте» ^[34]. Не рассчитываете ли вы сейчас на пополнение ваших рядов за счет «павших в октябре»?

Не мог же и ваше письмо подмахнуть автомат? Ведь, насколько мне известно, он все еще обязан отбывать уголовную ответственность за господина Ляйслера-Кипа и в настоящее время, по моим расчетам, должен сидеть в тюремной камере, штемпелюя пакеты, изготовленные заключенными.

Присланный вами конверт с маркой использую с удовольствием. Теперь я наконец имею право утверждать, что мой театр пользуется прямой (хотя и мизерной) финансовой поддержкой со стороны ХДС. Смотрите, чтобы кто-нибудь в ходе избирательной кампании не использовал этот факт против вас.

С приветом и искренними пожеланиями скорейшего хода вашего правительства в отставку

Дитрих Киттнер»

Ответа я так и не получил, не говоря уже об извинении. Только из газет, которые, понятно, потешались над этой историей, смог узнать, что в штаб-квартире ХДС, по-видимому, снова ошибся компьютер…

3. КАК МЕНЯ ОДНАЖДЫ ЛИШИЛИ НАГРАДЫ

Министр по делам семьи и здравоохранения Хайнер Гайслер известный своими подстрекательскими выступлениями, объявил в 1983 году о проведении акции «Слово – серебро, помощь – золото». Это было явным намерением отвлечь внимание населения от проводимой правительством политики резкого сокращения расходов на социальные нужды. По всей стране распространялись рекламные листовки, обошедшиеся казне в 1,1 миллиона марок. В почтовых отделениях, полицейских участках, в бюро регистрации граждан – повсюду лежали стопки этой продукции, отпечатанной на глянцевой бумаге. Они призывали: «Пишите нам, как вы помогаете другим людям, как вы помогаете друг другу…» Сверху – цитата Коля: «Только тогда, когда люди, не жалея усилий, помогают друг другу, улучшается и качество нашей жизни».