Текст книги "Когда-то был человеком"

Автор книги: Дитрих Киттнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 29 страниц)

Я хотел все разузнать поточнее и потому позвонил в полицейское управление моего родного города. Ведь и на Ганновер должно было распространяться действие этих законов, так как здесь предположительно сидел нидерландский террорист. А в 35 километрах от Ганновера – в Целле – еще несколько других.

«Я хотел бы только справиться, распространяется ли в настоящее время в связи с законами об облавах чрезвычайное положение и на Ганновер?»

«По этому поводу ничего не могу вам сказать».

Я вспомнил полицейские заграждения, которые видел несколько дней назад в Дюссельдорфе, и тот ответ, который я там услышал.

«Может быть, вы мне дадите понять как-нибудь иносказательно? Я как гражданин этого города хотел бы знать, в каком положении нахожусь. Например, нужно ли брать с собой удостоверение личности, если выходишь за хлебом?»

«Это было бы нелишним. Больше ничего сказать не могу».

Я поблагодарил за разговор и позвонил представителю министерства внутренних дел по связям с прессой, с которыми незадолго до этого полемизировал на страницах местной газеты. Но и здесь я получил стереотипный ответ: «По этому вопросу ничего не могу сказать».

«Но, послушайте, если бы закон вступил в силу, министерство внутренних дел должно было бы узнать об этом первым! Если же вы ничего не знаете, то так и скажите, это равно отрицательному ответу».

«Я же вам ответил: по этому поводу ничего не могу сказать».

«Вы не можете сказать "да" или "нет"?»

«Я скажу вам иначе, господин Киттнер: если бы мы действительно захотели здесь воспользоваться чрезвычайными законами, то вы и некоторые другие… э-э-э… люди давно бы это почувствовали на себе».

Разговор был на этом закончен. Следовало поразмыслить над формулировкой, которую не случайно выбрал представитель министерства внутренних дел по связям с прессой. Он не сказал, что чрезвычайное положение не было объявлено, а только что в настоящее время оно по отношению ко мне и другим… э-э… людям не применяется. Итак, генеральная репетиция?

Оба господина, с которыми я беседовал, явно уходили от ответа на вопрос, было ли объявлено чрезвычайное положение, поскольку, если бы это не соответствовало действительности, им ничего не стоило дать отрицательный ответ.

Позднее я рассказал эту историю одному молодому журналисту в Ганновере. После того как тот проверил все факты, он решил, что из этой истории можно сделать потрясающий материал. «"Тайное чрезвычайное положение в Ганновере?" – неплохой заголовок!»

«Ты это не напечатаешь», – выразил я опасение.

«Почему же, это здорово, это я помещу. Это будет бомбой».

Мы поспорили на бутылку шампанского.

Увиделись мы с ним полгода спустя. Его газета ничего не поместила.

«У тебя были трудности с той историей, связанной с законом об облавах?» – спросил я как бы между прочим.

«Не пошла», – ответил он коротко. Но шампанское за ним, в этом коллега меня заверил.

Что касается закона об облавах, то я с тех пор о нем ничего не слышал. Но я и некоторые другие… э-э… люди своевременно почувствуют, если он вступит в силу.

В 1983 году я на этом закончил рассказ о моих интересных расследованиях. Сегодня есть повод дописать к нему еще несколько строк. Речь пойдет о бомбе в буквальном смысле этого слова.

С самой весны 1986 года одна скандальная история не сходит со страниц газет. Ответственные за все случившееся ничего не отрицают. Поэтому с полной уверенностью можно утверждать, что с одобрения премьер-министра земли Нижняя Саксония Эрнста Альбрехта так называемое ведомство по охране конституции совместно с так называемой антитеррористской группой (федеральная пограничная служба) осуществила одну террористическую акцию, а именно взрыв тюремной стены в Целле, обвинив в этих действиях террористов из «РАФ» ^[17]. Даже полиция и безрезультатно рыскавшие прокуроры не были информированы об истинной подоплеке этой акции, связанной якобы с попыткой освободить заключенных. Время действия – вскоре после тайного вступления в силу «малого чрезвычайного положения». Конечно, о планах наших тайных служб я ничего не могу сказать, ведь они содержатся в тайне. В противовес этому не остался тайной взрыв истерии, связанной с терроризмом, который имел место после организованного в министерских кабинетах «фейерверка».

Ведь всем известно, что Альбрехт перед взрывом в Целле заявил, что располагает доказательствами: именно в тюремных камерах планируются все насилия, включая убийства, однако предъявить соответствующие доказательства он отказался. Да и зачем? Дыра, обнаруженная в тюремной стене, – достаточно веское доказательство.

Каждый может прочитать в газете, что Альбрехт, когда все вышло наружу, заявил: мол, акция (все расходы по которой легли, разумеется, на плечи налогоплательщиков) служила цели внедрить в ряды террористов двух доверенных лиц (осужденных уголовников, пользующихся, очевидно, особым доверием властей). С их помощью предполагалось якобы предотвратить будущие преступления. В некоторых газетах появились также сообщения о свидетелях, рассказывающих, как подобные доверенные лица – террористы на государственной службе – пытались силой склонить их к организации побегов и даже к убийству директора тюрьмы в Целле. При этом им предлагали оружие и взрывчатку.

В таком повороте нет ничего нового. За это время в ФРГ стало известно о множестве аналогичных случаев провокаций. Но когда в утренних газетах я вижу заголовки, сообщающие о признании какого-нибудь мюнхенского агента, который (по заданию так называемого ведомства по охране конституции) произвел серию террористических актов, то более критично отношусь к своему собственному, основанному на опыте рассказу. В начале его я тогда писал: «Если бы не было террористических актов, то последовательные сторонники ограничения основных прав были бы вынуждены их организовывать».

Сегодня это высказывание мне представляется несколько наивным.

ВЗВЕШЕННОЕ РЕШЕНИЕ

И снова неонацисты выставили в Крёпке, географическом центре Ганновера, информационный, а точнее говоря, дезинформационный стенд. Несколько полицейских скромно стояли в стороне, не вмешиваясь ни во что. Мероприятие, во время которого открыто восхвалялись преступления фашистов, было санкционировано властями.

Я оказался здесь случайно. Увидев происходящее, я решил разузнать подробности.

Итак, придав лицу молодцеватое выражение «истинного немца» и стараясь держаться как можно прямее, я подошел к столу с нацистской литературой.

«Ну, – обратился я к пожилой женщине, сидевший за столом (ее прическа а-ля Гретхен была воплощением «истинно немецкой женщины»), – пожалуй, слабовато… что вы тут предлагаете?… Небось, что посерьезнее – не рискнули… Ну ясно, слишком опасно».

«Да нет. Теперь не так уж и опасно», – улыбнулась светловолосая «единомышленница». Она запустила руку в слегка прикрытый ящик и протянула мне пачку со словами: «Вот то, что нужно!» Это были листки, предназначенные для расклеивания на стенах домов, заборах, ветровых стеклах машин и т. д. На них я увидел сверху свастику, а под ней: «Немцы, не покупайте у евреев!», на другом листе было написано: «НСДАП сегодня нужна, как никогда!» – откровенная пропаганда нацизма.

Держа эти мерзкие листки в руке, я подошел к близстоящему полицейскому. «Вот что там распространяют. Прошу вас конфисковать эту литературу. Демонстрация нацистских эмблем и агитация за НСДАП запрещены законом». Блюститель порядка, молодой парень, долго и задумчиво смотрел на улики. Потом он собрался с духом и заговорил: «Понимаете, господин Киттнер, я и сам не жалую этих людей. Но если я сейчас это конфискую, у меня будут неприятности с начальством. Мне придется расхлебывать эту кашу. Надеюсь, вы понимаете меня». И он смущенно отвернулся. По лицу было видно, что совесть его нечиста. Честный человек.

Он, конечно, все прекрасно понимал. Его самый большой начальник, министр внутренних дел Нижней Саксонии, в ответ на упреки общественности по поводу его слабой активности в борьбе против участившихся в последнее время нацистских эксцессов, заявил с раздражением, что неонацистов не следует переоценивать. Было это в 1979 году. Однако уже в 1980 году на счету неонацистов было 17 убитых, более 200 раненых, 1533 нападения и хулиганские выходки. «Не переоценивать…» Все на свете, конечно, относительно.

КАК Я ОДНАЖДЫ БЫЛ МЕЙСТЕРЗИНГЕРОМ В НЮРНБЕРГЕ

Я нередко выступал в Нюрнберге, в Мейстерзингер-халле, но играть под присмотром полиции мне еще не доводилось. Если стражи порядка и присутствуют на моих представлениях, то сидят чаще всего в партере, в штатском, стараясь не бросаться в глаза. Сегодня же целый отряд полицейских в форме толпился за кулисами в курительной комнате. На все вопросы, зачем они здесь, начальник отряда отделывался ничего не значащими фразами. Меня все это удивило, но не встревожило. Покуда блюстители закона мирно, как сегодня, сидели за сценой и шлепали картами, мне они не мешали. В конце концов могло так случиться, что на завтра было запланировано выступление политика высокого ранга, и полиция среди других превентивных мер сочла необходимым послать наряд уже сегодня. Почем мне знать, как они тут, в Баварии, обеспечивают безопасность.

В тот вечер, когда я выступал в Нюрнберге, в Дортмунде проходила массовая демонстрация против безработицы, организованная профсоюзами. Все, кто чувствовал себя приверженным делу рабочего класса и, естественно, у кого была возможность, поехали туда. Я, разумеется, не собирался конкурировать с этим мероприятием, просто мое выступление было намечено на этот день задолго до него. Так вот, в результате всего процент левых зрителей в почти полном зале был не слишком высоким.

Программу, как мы это всегда делали со времени путча в Чили, предполагалось закончить боевой песней против пиночетовской клики. Кстати, к этому времени у нас постепенно набралось свыше 80 тысяч марок, поскольку с первыми тактами песни я бросал в публику фуражку, приглашая делать пожертвования в пользу народа Чили. Так я поступил и сегодня. Однако результат был неожиданным. Призыв к пожертвованиям был, судя по всему, для группы хулиганов правого толка, сидевших в зале, сигналом к действиям. До сих пор, если не считать двух– трех выкриков с мест, они вели себя спокойно, поэтому нам и в голову не приходило, что они явились специально, чтобы затеять скандал. Не успели прозвучать первые слова песни, как они буквально сорвались с цепи. 10-15 молодчиков пытались завладеть фуражкой с деньгами, еще дюжина членов Союза школьников (ХСС), скандировавшая «Левак!», «Фашист!», начала штурмовать сцену.

Три из четырех моих микрофонов были тут же сломаны. Один из хулиганов, молниеносно набросивший мне на ногу кабель, пытался стащить меня вниз, где уже заварилась каша. Одновременно с этим солидный господин (депутат ландтага от ХСС, как я узнал позднее) взобрался на сцену и, завладев единственным уцелевшим микрофоном (может, его потому и не тронули?), прогнусавил свою «зажигательную» речь: Киттнеру, дескать, следовало бы лучше прекратить забивать голову молодежи своими политическими доктринами. Я же в этот момент хотел одного: добраться до моего рабочего места.

Тем временем другая группа зрителей, образовав круг, закрыла фуражку с деньгами, пожертвованными в пользу народа Чили, и спасла их от разграбления. Перед сценой также постепенно образовалась цепочка из молодых людей. Нападение было отбито. В моем распоряжении оставался еще один исправный микрофон. Теперь был только один выход из положения: спеть мою антифашистскую песню «Мы все равно добьемся своего» – призыв к единству действий против фашистов. После того как песня была объявлена, раздался взрыв аплодисментов. К ним присоединились и нацисты, поскольку как раз в этот момент один из пробравшихся к сцене активистов из правых выдернул кабель последнего микрофона и разбил вилку. В огромном зале даже при нормальных условиях без микрофона не обойтись, теперь же мне приходилось совсем худо. Без усилительной техники я беспомощен. Все пропало. Конец.

Во время демонстраций, митингов оркестр с его мощным звучанием производит больше впечатления, чем одинокая гитара. И поскольку не всегда есть возможность брать с собой в поездку восемь музыкантов, мы записали в студии фонограмму оркестрового сопровождения – своего рода музыкальные консервы – для некоторых из моих песен. В случае необходимости я пою в сопровождении записанного на пленку оркестра. Техник называет этот способ "Halb-Playback" (полуфонограмма). Я подумал, что есть смысл записать таким образом «Мы все равно добьемся своего».

В этот вечер в Нюрнберге эффективность этого способа подтвердилась еще и в другом смысле: критическое кабаре Киттнера – это отнюдь не театр одного актера, а коллектив, который за четверть века хорошо сработался. Коллектив этот состоит из меня и Кристель. Кристель для меня то, что в цирке называют «унтерман» (человек, поддерживающий всю пирамиду). Она, чаще всего скрытая от глаз публики, отвечает за звук и освещение. Я могу слепо полагаться на нее – вся техническая сторона выступления будет обеспечена. Вот и сегодня она сидела над сценой, двумя этажами выше, в кабине, куда хулиганам доступа не было. Она как раз собиралась поставить пленку с оркестровым сопровождением. Когда последний микрофон был выведен из строя, мне показалось, что все пропало. Орда правых скандировала и перепеть их без микрофона было немыслимо. Конец представления – но не для Кристель.

В чемоданчике с аппаратурой случайно оказалась последняя пленка, на которую была переписана пластинка «Мы все равно добьемся своего». Мой голос в сопровождении оркестра. Техник называет его "Voll-Playback" (полная фонограмма). Вот таким образом моя жена и помощница решила эту проблему.

Но я еще ни о чем не догадывался. Когда по моему знаку вступил оркестр, меня охватила паника: судя по всему, Кристель не знала, что микрофон испорчен. Ну, все равно, теперь ничего не оставалось, как выкрикивать текст песни, даже если никто в зале его не поймет. Я набрал воздуху и хотел уже что было сил выкрикнуть первые слова, как вдруг услышал из динамиков собственный голос. Это «работала» пленка. На какую-то долю секунды мне показалось, что кто-то починил микрофон, но потом я все понял и ограничился тем, что стал беззвучно проговаривать слова песни. Публика ничего не заметила. Все подпевали припев: «Фашисты не пройдут, фашисты не пройдут!» Штурмовики – после я услышал, что среди них находились члены печально известной военно-спортивной группы Хоффмана, – были обескуражены: все микрофоны отключены и тем не менее… Чудо? Может, эти левые умеют колдовать?

Но присутствие полицейского отряда за сценой и в самом деле можно было объяснить только ясновидением. Иначе откуда они могли знать заранее, что здесь что-то затевается?

Во всяком случае, стражи порядка ограничились тем, что наблюдали за происходящим через боковую дверь.

Только четверть часа спустя, когда группа хулиганов в расстроенных чувствах удалилась, руководитель полицейского отряда, подчиняясь настойчивым просьбам устроителей, важно вступил в зал, с тем чтобы констатировать: «Нарушители исчезли». Его комментарий к происходящему был кратким: «Взгляды на политику, знаете ли, не всегда совпадают».

Когда же ему было сделано замечание, что инакомыслящие попали бы в полицейский участок или в больницу, вздумай они скандировать во время выступления Штрауса, он ответил: «Что же, тут, может, вы и правы…»

В нашем же случае за то, что все прошло успешно, мы должны благодарить не полицию, а Кристель, да еще современный метод "Playback".

«И ЧТОБ ЭТОГО БОЛЬШЕ НЕ БЫЛО!»

Как-то раз меня вызвали по совершенно смехотворному и надуманному обвинению в полицай-президиум. Я без труда смог доказать свою невиновность, поскольку в тот момент, когда я якобы вступил в конфликт с правопорядком, в действительности я находился совершенно в другом месте, а именно на гастролях в Западном Берлине, где в течение нескольких недель давал выступления. В тот вечер, когда якобы я нарушил закон, была как раз премьера. Тому, кто хочет меня обвинить в грехах, являющихся чистейшей выдумкой, есть смысл сначала ознакомиться с планом моих гастролей.

В конце допроса чиновник, явно идя на попятную, захлопнул папку с моим «делом». Но когда я был уже в дверях, этот бравый молодец не удержался и крикнул мне вдогонку: «И чтоб этого больше не было!»

Эта изумительная фраза показалась мне весьма примечательной, хотя понять ее можно было двояко.

«КРАСНЫЙ КРУЖОК» – ХРОНИКАЛЬНЫЕ КАДРЫ ДЛИТЕЛЬНОЙ БОРЬБЫ

«Вся государственная власть исходит от народа»

(Из статьи 20 Конституции Федеративной Республики Германии)

«Клуб Вольтера» в Ганновере существовал уже около года. Каждые две недели по вечерам, когда наше кабаре не выступало, там собирался постоянный политический кружок из семи человек: двое служащих, диспетчер аэропорта, бухгалтер, журналист, банковский клерк, кабаретист. Из них – два социал-демократа, один беспартийный, три коммуниста и еще один, считавший себя либералом. Мы вели дискуссии о Марксе и о мировых проблемах. В начале 1969 года просочился слух, что к лету следует ожидать повышения платы за проезд на общественном транспорте. Мы стали размышлять: нельзя ли помешать этому? Вот в Бремене, например, школьники устроили демонстрацию, блокировали трамвайные пути. Сделать то же самое в Ганновере? Но тут есть одна загвоздка: люди ведь должны как-то добираться до работы и обратно домой. Если транспорт встанет, рабочий класс нам спасибо за это не скажет. В конце концов мы же здесь сами обсуждаем, как облегчить положение трудящегося большинства населения. Наш кружок в тот день прозаседал дольше обычного.

Я вспомнил, что во время гастролей в университетах Бохума и Западного Берлина в 1968 году я видел, как студенты приклеивали на ветровое стекло красный кружок – знак, символизировавший готовность владельца машины подвезти товарищей. Тот, кто разъезжал с красным кружком – 7 сантиметров в диаметре на белом бумажном квадрате, – нередко рисковал: утром он мог обнаружить, что у его машины проколоты шины, разбиты фары или сломано боковое зеркало – таким путем граждане, науськиваемые правой прессой, нередко давали выход своему гневу против «студенческого сброда».

Подумав, мы решили, что акция «Красный кружок» – самое подходящее средство в борьбе против повышения цен. Тогда мы еще не представляли, какой размах все это примет. И вот, заказав в университете Бохума про запас сотню красных кружков, мы почувствовали себя хорошо подготовленными к борьбе.

Конечно, оставалось еще заручиться поддержкой масс. Различные организации в Ганновере уже выступили к тому времени с протестами против готовящегося повышения цен: «Акция демократический прогресс», «Социалистическая немецкая рабочая молодежь», студенческий комитет Технического университета. В нашем списке значилось еще 17 ганноверских организаций, которые когда-то поддержали призыв «Клуба Вольтера» провести демонстрации протеста против войны во Вьетнаме, против фашистской хунты в Греции, против планов превентивных арестов, разработанных федеральным правительством. Один викарий местной церкви, хорошо относившийся к нам, взялся проинформировать наших испытанных партнеров – от «Евангелической студенческой общины» до отделения ССНС в Бургдорфе – о наших новых планах. Наш «круглый стол» мало-помалу превращался в комитет действий.

Единственной организацией, не поддержавшей нас, был местный ССНС, игравший важную роль в выступлениях в бурные годы внепарламентской оппозиции. «Все это – экономическое дерьмо», – объявил он устами своего посланца, который, как обычно, попытался потом навязать нам очередные пустопорожние дебаты в конференц-зале клуба на тему, как привлечь массы на свою сторону. Среди участников «Красного кружка» после таких слов воцарилось молчание, – все были подавлены. Нам нужен был ССНС или хотя бы его подпись под призывом к единству действий. Наш либерал (участник «круглого стола») молча поднялся с места и, подойдя к двери конференц-зала, написал на ней: «Здесь идет заседание элитарного ССНС по проблемам рабочего движения. До пробуждения просьба не беспокоить». После довольно долгих Дебатов представитель ССНС поставил наконец свою подпись.

Одним из наших первых шагов стала подготовка собраний, где обсуждалось предстоящее повышение платы за проезд. Мы решили проводить их в местах отдыха, расположенных в различных районах города.

Власти отказывались предоставлять нам залы, мотивируя это тем, что «протест против новых тарифов нельзя принимать всерьез». Однако прошло совсем немного времени, и мы, «демонстранты, которых не стоило принимать всерьез», заставили зашевелиться растерянных господ из ратуши и муниципалитета: они были вынуждены являться на наши собрания и держать ответ перед гражданами.

На первую демонстрацию 7 июня 1969 года пришло около 300 человек, в основном молодежь – школьники, ученики с предприятий, в большинстве своем члены и сочувствующие организации «Социалистическая немецкая рабочая молодежь».

В течение двух дней мы раздавали листовки и обклеивали трамвайные остановки мини-лозунгами: «ЮСТРА гребет деньги – народ отвечает "довольно!"». Нашим главным требованием было отменить повышение платы за проезд и передать в государственный сектор частную кампанию городского общественного транспорта ЮСТРА. Тогда мы еще не могли размножать листовки большим тиражом: в нашем распоряжении были всего два маломощных гектографа. Поэтому мы сознательно вышли на демонстрацию лишь неделю спустя после повышения цен – надо было дать людям возможность прочувствовать на себе, что наши действия совпадают с их собственными интересами. Полегчавший кошелек – средство, способное вызвать у людей гнев быстрее, чем все наши листовки, вместе взятые.

Как уже говорилось, на первую демонстрацию вышло всего 300 человек, выступления длились не больше часа. Окружавшие нас прохожие реагировали не то чтобы недружелюбно, скорее апатично. «Вообще-то свинство, конечно: ребята могут демонстрировать, сколько им влезет, а все равно ничего не добьются».

Затем все 300 человек в полном составе проследовали к вокзалу, чтобы рассесться на трамвайных путях. Небольшая пачка листовок, которая у нас оставалась, разошлась мгновенно, так что, когда мы прибыли на место, нам нечего больше было раздавать. Не успели мы сесть, как люди, стоявшие на остановке, начали ругать нас. У нас же не было ни листовок, ни транспарантов, мы только выкрикивали хором популярный в то время лозунг: «Кончайте глазеть, подходите и присоединяйтесь».

Выступление жителей Ганновера против повышения цен за проезд на общественном транспорте

Все это было прекрасно, но вот только люди не понимали, о чем идет речь. И лишь после того, как мы через единственный мегафон зачитали наши требования, брань сменилась аплодисментами и возгласами одобрения.

После того как трамвайное движение направили по запасному пути и мы двинулись к следующему пункту блокады, некоторые из прохожих присоединились к нам. Отсутствие наглядной агитации было ошибкой, которую надо было немедленно исправлять. И вот я принес из ближайшего универмага простыни, палки для щеток, краску, кисточки, кнопки и прямо на улице в спешном порядке изобразил два транспаранта. Текст был простым, боевым, ясным: «Против повышения цен на транспорт».

Получив подкрепление в лице еще десятка прохожих, наблюдавших за нашей работой, мы срезали путь и догнали процессию. Разумеется, мы не хотели нести транспаранты в скрученном виде, мы развернули их. Наша наглядная агитация имела большой успех – в этом мы убедились, когда через 15 минут настигли головную колонну и услышали восторженные крики: за это время за нами спонтанно пристроились около 250 прохожих. К вечеру их число увеличилось до 1000. Акционеры универмага были обязаны нам увеличением товарооборота примерно на 30 марок, мы же им – резким ростом числа протестующих.

В тот же день появились, кстати, первые автомашины с красным кружком на ветровом стекле. Мы специально выделили 20 человек из наших, у кого были машины, чтобы организовать перевозку пассажиров. Несколько дней спустя число автомобилей с красным кружком выросло до 90 000 – увеличение на 450 000 процентов. Но на этот раз универмаг был ни при чем.

Вечером в «Клубе Вольтера» (мы, разумеется, тогда еще не знали, как будут разворачиваться дальнейшие события) мы приняли решение отпечатать на первый случай тысячу наклеек с красным кружком, дабы «удовлетворить спрос».

В понедельник, полные радужных надежд, мы продолжали размножать кружки: лавина протеста нарастала. На следующей неделе демонстрантов приходилось уже считать не на сотни, а на тысячи.

…Сомкнутыми рядами идут на митинги и блокады рабочие с предприятий Ганновера. К протесту присоединяются профсоюзы. Комитет совместных действий заседает в «Клубе Вольтера» теперь уже круглосуточно. Блокирование автобусов и трамвайных путей продолжает шириться. Функции общественного транспорта берут на себя машины с красным кружком. Тысячи людей ежедневно ездят теперь не на трамваях, а на этих машинах – на работу, за покупками, в школу, домой. В объявлениях на целую газетную страницу городские власти предостерегают граждан, советуют им держаться подальше от «тех, кто выступает против государства».

Растет число демонстрантов. Жесткие действия полиции успеха не имеют: не успевают отряды очистить одну площадь, как блокада создается уже на другом участке. Блокады возникают с раннего утра. С половины пятого движение общественного транспорта парализовано. Но машины с красным кружком продолжают курсировать, они развозят людей на работу и успешно справляются с этим. Только одно-единственное крупное предприятие в Ганновере имеет три процента опоздавших к началу первой смены. Число демонстрантов продолжает расти, блокады – крепнуть, а «Красный кружок» организует возле прежних трамвайных остановок настоящие автостанции.

В четверг полиция делает еще одну попытку предпринять крупное наступление: в ход идут дубинки, слезоточивый газ, водометы. На глазах у тысяч зрителей полицейские грузовики наезжают на демонстрантов, сидящих на земле. Имеются раненые. Но людей уже не остановить. Возмущение граждан обращается против полицейских. На следующий день число демонстрантов снова удваивается. После этого транспортная кампания окончательно останавливает движение. Как позднее становится известно, она делает это в тайной надежде, что хаос, который воцарится в результате прекращения работы общественного транспорта, сведет на нет чувства солидарности. Ставка делается на то, что стремление гражданина к «спокойствию и порядку» вынудит ганноверцев позабыть о солидарности с «Красным кружком» и во всеуслышание потребовать, чтобы государство железной рукой навело порядок. С этой целью власти решают прекратить регулирование возросшего потока машин на улицах или свести это дело к минимуму. Полиции почти не видно. Впрочем, она все равно бессильна. В конце концов, заявляет министр внутренних дел земли Нижняя Саксония Рихард Ленерс, теперь уже «приходится иметь дело с рабочим населением нашей столицы».

Но никакого хаоса нет: движение на перекрестках регулируют демонстранты. Число аварий по сравнению с обычными днями уменьшается на 25 процентов. Полицейские в частном порядке помогают регулировать транспортные потоки «Красного кружка». В городе почти не увидишь теперь автомобиля, у которого на ветровом стекле не было бы наклейки с кружком. Они движутся бесконечной цепочкой к импровизированным остановкам, там через мегафон объявляют, в какую сторону идет машина и сколько пассажиров может взять. Люди садятся – все происходит быстрее и удобнее, чем при посадке в трамвай. И уж, конечно, обходится дешевле. Жителям городских окраин стоит только рукой махнуть водителю машины, движущейся в нужном направлении, как это делают, когда останавливают такси, и все в порядке: тебя подвезут.

Городские власти пытаются вести переговоры с демонстрантами. Мы настаиваем на своих требованиях. В конце концов городская управа сама отдает распоряжение печатать красные кружки, которые теперь можно бесплатно получить в любом учреждении. Красный кружок печатают, кроме того, на первых полосах газет – его можно вырезать и наклеить на ветровое стекло. На автовокзале Штайнтор появляются шестеро печатников из соседней типографии. Они волокут тяжелые картонные ящики: в них указатели маршрутов для автомашин. Теперь каждый водитель может укрепить на ветровом стекле табличку с указанием направления движения – как у трамваев. «Мы работали сверхурочно. В конце концов порядок должен быть и во время революции».

Выдержка из статьи в журнале «Конкрет», отражающей тогдашние настроения: «16 июня вокзальная площадь напоминает переполненную гудящую ярмарку. Представитель Социалистического союза высших школ с микрофоном в руках выступает в роли зазывалы, и публика не остается равнодушной:

– Кто желает в Штекен на «опель-адмирале», в машине еще две девочки, раз, два, продано.

– Есть одно свободное место на мотоцикле.

– Не стойте там без дела, хотите поехать в Кирх– роде или в кино на «Моби Дик»?

– Никто не хочет взять с собой монашку?

Официанты в белых кителях волокут из близлежащих гостиниц десятилитровые бачки с сосисками – привет от управляющих. Пивоварни, которые в первый день бесплатно поставляли бутылочное пиво представителям «Красного кружка», теперь, после того как поняли, что алкоголь стал угрозой бесперебойному движению автотранспорта, переключились на лимонад. Крупнейшая колбасная фабрика Ганновера раздает обернутые в целлофан сэндвичи. Сломавшиеся машины бесплатно ремонтируют механики из «Красного кружка». Растут запасы сигарет. Кружки для сбора пожертвований переполнены – ганноверцы стали щедрыми».

Честно говоря, нам становится немного не по себе, когда обычно столь консервативный деловой мир Ганновера вдруг демонстрирует нам свои симпатии. Не хотят ли они спустить наш протест «на тормозах», превратить его в какую-нибудь «акцию по взаимному спасению» и направить его потом против злодеев демонстрантов? Наверняка. Но попытка терпит крах. Слишком поздно.

Акция «Красный кружок»

У меня дома звонит телефон. Слышится возбужденный голос: «Из депо Дёрена пытаются выпустить трамвай!» Вшестером мы прыгаем в две машины и мчимся к месту. Там уже на рельсах сидят четыре пожилые женщины. Вагону удалось пройти всего 50 метров…

В другой раз я торможу перед самым носом трамвая, выпущенного на линию в порядке эксперимента. Водитель по радиотелефону вызывает полицию. Полицейские обозревают место действия и затем успокаивающе обращаются к водителю: «Возвращайтесь-ка лучше обратно. Вы же сами видите, что все равно Далеко не уедете».